Это единственное, что приходит мне в голову.

После того, как мы поцеловались на вечеринке несколько недель назад, все решили, что мы вместе. Мне трудно осознать, что кто-то вроде Уоррена хотел бы встречаться со мной, но они все равно купились. И это то, что нужно и от моего начальника.

Он высокого мнения об Уоррене. Если он увидит, что Уоррен любит меня, даже если мы притворяемся, маловероятно, что он выставит меня за дверь после ежегодного обзора результатов работы.

— Это сработало в первый раз, — пожимаю я плечами, не встречаясь с ним взглядом. Мы стоим в нескольких футах друг от друга, но мне нет дела до его негативной реакции на эту идею.

Не говоря уже о том, что это желанное отвлечение от предыдущей темы разговора. Было приятно поговорить об этом. Но я не уверена, что смогла бы продолжать гораздо дольше, не осознав, что я более проблемная, чем он думает.

К счастью, кажется, он забыл об этом на данный момент.

— Это правда, — говорит он с приподнятой бровью.

— Через две недели в фирме проводится мероприятие благодарности для клиентов, — указываю я. — Там будет весь офис. Это идеальное место, чтобы сделать это.

Центр его лба сморщивается, он глубоко задумался.

— Поцелуй может сделать все только хуже. Если это не по-настоящему, будет легко понять.

— У тебя есть идея получше?

— Не знаю, — вздыхает он.

Все эти разговоры о поцелуях заставляют мой язык облизывать губы. Я смотрю на его щетину, гадая, как она снова будет ощущаться на моей коже, и мои глаза полузакрываются от этой мысли. В первый раз я не обращала достаточно внимания.

Это просто непроизвольная биологическая реакция, которая была бы у любой теплокровной женщины в середине такого разговора. Я пила. Он чертовски красивый.

Неудивительно, что мое тело так реагирует. Это элементарная биология.

— Мы могли бы потренироваться, — предлагает он. Одна рука поглаживает верхнюю часть его правого бедра, а другая расчесывает его густые вьющиеся волосы на затылке. Мне нравится, что сзади они немного длиннее. Мне хочется схватиться за них и держаться изо всех сил.

— О, — говорю я мягко, чуть громче шепота. Это логичная идея. Тренировка может сделать это более естественным и непринужденным. — Ладно, тренировка. Это... безусловно, вариант.

Мои руки соединяются передо мной, переплетаясь на животе. Мои уши наверняка сейчас свекольно-красные, и я рада, что волосы распущены и закрывают их. Уоррену не нужна эта неоновая вывеска, указывающая, что я нервничаю.

Мы можем поцеловаться. В данной ситуации это просто попытка устранить неловкость. Тренировка.

Это как мыть посуду или завязывать шнурки. Простая задача.

— Прямо сейчас, или? — спрашивает он. Глупо, что я замечаю, как его голос становился все ниже с каждым словом этого вопроса.

Чтобы выглядеть так, будто я полностью контролирую свое самообладание сейчас, я отвечаю быстро и безэмоциональным тоном.

— Кажется, сейчас было бы подходящее время. Наиболее удобное, так как мы, возможно, не увидимся снова до мероприятия.

Я, кажется, не шатаюсь, но комната словно движется вокруг меня. Я убираю прядь волос со лба и изо всех сил пытаюсь стереть все следы скованности со своего лица, прежде чем поднять на него взгляд.

Время течет медленнее патоки, пока мы ждем, когда другой сделает... что-нибудь.

Как это должно выглядеть? Должна ли я потянуться, чтобы притянуть его вниз, или он наклонится ко мне первым? Это будет быстро?

Пока я обдумываю варианты в голове, обе его ноги делают один шаг вперед. Теперь они в поле моего зрения, когда я смотрю в пол. Всего несколько дюймов отделяют мои босые ноги от его ботинок. Я сосредотачиваюсь на своем вишневом цвете лака для ногтей в контрасте с изношенностью его обуви.

Они не из тех чистых и начищенных ботинок, которые раз в год достают из задней части шкафа для ярмарочного карнавала в округе. Они из тех, в которых работают. На настоящей, тяжелой, грязной работе. Работе, от которой потеешь и чувствуешь боль в мышцах в конце каждого дня.

Это зрелище не должно вызывать трепет в моей крови, но оно вызывает. Будь проклят алкоголь. Испытывать вожделение к мужской обуви — это безумие, мать его.

Его рука поднимается, чтобы приподнять мой подбородок. Как только я встречаюсь с ним взглядом, его рука падает обратно на бок, и между нами снова остается пространство.

— Во-первых, ты должна чаще смотреть на меня. Это заставит тебя выглядеть заинтересованной, — говорит он.

Я киваю и начинаю мысленный список того, что он говорит мне делать. Он берет на себя этот урок о том, как выглядеть влюбленной, когда целуешься, а я просто пытаюсь не выглядеть нетерпеливой к его следующей инструкции.

— Расслабь колени, не выпрямляй так позвоночник. Мы собираемся целоваться, а не читать клятву верности флагу.

Я корректирую свой язык тела в соответствии с его предложением. Я не из тех, кто подчиняется или получает удовольствие от того, что кто-то другой говорит мне, что делать. Или, по крайней мере, я так не думала. Но отдать контроль прямо здесь и сейчас, похоронить свое желание спорить, сделать так, как он просит... это волна облегчения.

Я чувствую себя легче и свободнее, будто устала бороться с ним, и выпила ровно столько, чтобы проверить, каково это — уступить.

— Твоя рука могла бы быть здесь, — говорит он тихим голосом. Это требование, замаскированное под вариант, дающее мне крошечное подобие контроля. Он указывает на свое бедро, чуть выше ремня. Медленно я поднимаю руку и кладу ее туда, слегка загибая пальцы в ткань.

Хотя мое прикосновение легкое, тело под тканью ощущается неоспоримо твердым и сильным. Если бы я не знала о нем ни черта, я бы подумала, что он много времени проводит в спортзале. Но я знаю, что это неправда. Физический труд сделал это.

Внезапно волна мурашек охватывает кожу на моей руке, когда палец Уоррена проводит по моему бицепсу. Я не замечала этого до сих пор, но движение, когда я положила руку ему на бедро, должно быть, заставило одну из бретелек моего платья соскользнуть с плеча. Его палец деликатно зацепляет ее и тянет обратно на место.

Вместо того чтобы отступить, его рука движется к боку моей шеи, одновременно твердая и осторожная. Инстинктивно я делаю еще один шаг вперед.

— Хорошо, — хвалит он. — Теперь, когда я наклоняюсь вот так, — он сгибается в поясе, и моей руке ничего не остается, кроме как соскользнуть дальше от его бедра, теперь я чувствую мышцы, движущиеся в его пояснице. — Тогда ты знаешь, что почти пришло время. И вот тогда ты закрываешь глаза.

Без колебаний мои ресницы трепещут, и веки мягко опускаются, отрезая вид на него и заменяя его чистой тьмой. Я поднимаю свободную руку, чтобы положить ее на его грудную мышцу. Мое чувство осязания теперь еще более обострено, и я считаю тяжелые вдохи, когда его грудная клетка расширяется и сжимается. Даже быстрый стук его сердца вибрирует сквозь мою кожу, и на секунду я задаюсь вопросом, действительно ли он так спокоен и собран, как притворяется.

— Я собираюсь поцеловать тебя сейчас, — предупреждает он.

Мои губы приоткрываются сами собой, как раз когда его рот встречается с моим. Он не утруждает себя милым маленьким чмоканьем, чтобы войти во вкус, как я ожидала.

Его язык оказывается у меня во рту, прежде чем я успеваю сделать хоть один вдох.

Я не могу остановиться на одной-единственной реакции. Шок? Возбуждение? Испуг? Голод? Да. Все это.

Если бы умные части моего мозга, которые могут расшифровывать стопки юридических документов, были сейчас в полностью функционирующей форме, я могла бы придумать более достойный ответ, чем открыть рот шире, чтобы дать ему доступ, и сжать его рубашку так сильно, что это перекроет кровоток в моих пальцах.

С каждым движением его языка и отчаянной хваткой моей руки я ухожу все дальше от всякой надежды на здравый смысл в данный момент.

«На этом хватит, отстранись сейчас».

«Думаю, этого достаточно, не нужно продолжать».

Ты не можешь углубить поцелуй больше, чем уже углубила, дикий монстр. Отцепи себя сама, ради всего святого.

Я затыкаю свой мозг и стараюсь заглушить внутренние мысли, которые умоляют меня остановиться. Это необходимое исследование.

Черт, это хороший поцелуй. Отличный поцелуй.

Может быть, мы оба просто навеселе, но мне все равно. Я чувствую, что парю каждый раз, когда он проводит большим пальцем по контуру моей челюсти.

Когда он вплетает свои пальцы в мои волосы и втягивает мою нижнюю губу в свой рот, я понимаю, что нет смысла притворяться, будто я не хочу прямо сейчас заняться полномасштабным сеансом поцелуев с Уорреном Фэрроу.

Температура момента повышается еще на несколько градусов, и вскоре я толкаю его назад, к дивану. Когда он натыкается на него, он падает и увлекает меня за собой. Каким-то образом я не спотыкаюсь и не прерываю поцелуй ни на секунду, пока он усаживает меня к себе на колени.

Мои ноги согнуты, а колени по обе стороны от него, он хватает обеими руками мою задницу и прижимает наши бедра друг к другу. Стон непроизвольно вырывается из моего горла, когда его пальцы впиваются в мою плоть поверх тонкого хлопка моего платья. Он приглушенный, учитывая, что наши рты склеены, но мои глаза все равно распахиваются.

Это должно было быть тренировкой, а не удовольствием.

Он вглядывается в мои глаза, пока я прочищаю горло и закрываю рот рукой. Отчасти чтобы не дать более откровенным звукам вырываться из него, а отчасти чтобы ощутить свои припухшие губы.

— Это было... — Уоррен садится прямее и убирает руки с моей задницы. — Довольно хорошее начало, — он запыхался и с трудом говорит ровно, и я должна признать, что это довольно мило — наблюдать за взрослым мужчиной, который притворяется равнодушным. Не то чтобы я могла много говорить.

Я едва слышу себя из-за того, как громко стучит мое сердце.

— Да, — киваю я и пытаюсь звучать аналитично. — Очень адекватно.

Я остаюсь максимально неподвижной, не желая переносить вес или оказывать на него какое-либо давление. Теперь, когда мы не целуемся, это нелепая поза для платонического разговора.

— Нам следует... — начинает Уоррен, но смотрит на меня так, будто хочет, чтобы я закончила фразу за него.

Выпить стакан ледяной воды? Принять (отдельно) холодный душ? Пойти в свои (очень отдельные) постели?

Его челюсть напрягается, и так как мне больше некуда деть руки, я позволяю им лечь на его мускулистые круглые плечи.

— Попробуем еще раз, — наконец говорит он между быстрыми вдохами. — Знаешь, просто чтобы убедиться, что мы освоили это.

Прежде чем он заканчивает это предложение, моя голова уже бешено кивает, и обе мои руки подбираются ближе к его шее.

— Согласна. Нам нужно отнестись к этому тщательно. Нельзя быть слишком подготовленными…

Он прерывает меня, с силой прижимаясь своими губами к моим. Я издаю крошечный писк от того, как его руки обхватывают мою талию и прижимают меня к нему.

Это ощущается дико — не бороться с ним хоть раз. Несмотря на нашу договоренность, я постоянно напоминала себе держать его на расстоянии вытянутой руки, чтобы защитить себя. На поверхности — из-за драмы вокруг нашего первого свидания, граничащей с унижением. Но какое у меня оправдание теперь, когда мы оставили это позади?

На более глубоком уровне — потому что он меня пугает. Любые потенциальные отношения пугают меня. Но особенно эти, из-за того, как он отключает мое желание прятаться.

Еще более тревожное чувство, когда тебя полностью видят и все еще желают. Черт, даже тот факт, что он заставляет меня чувствовать вообще что-то, внушает мне страх. Я была так защищена годами, что даже не позволяла себе роскоши чувствовать вообще.

Он уже прорвался сквозь это, даже с моей защитой.

Возможно, он увлекся этим моментом, поглощенный тем, как наши тела так хорошо движутся вместе. Эмоциональное открытие для меня, если честно. Потому что, даже если сейчас нам так хорошо вместе, если он узнает настоящую меня, он потеряет интерес, как и все остальные. Я разочарую его.

Это не новое откровение. Я знала это все это время. И я знаю, что мой хронический страх неудачи иногда затуманивает мое суждение — еще один стон, грохочущий в моей груди, пока его хватка усиливается, является прекрасным примером этого.

Но в следующие несколько минут я буду жить в этом блаженном состоянии иллюзии, где мне не нужно беспокоиться, что что-то из этого имеет значение. Я буду целовать его, чтобы притвориться, что темные части меня не существуют.

Я имею в виду, тренироваться целовать его, чтобы сохранить свою работу.

За исключением того, что губы Уоррена покинули мой рот и теперь блуждают по моей щеке, пока его рука скользит по моей голой лопатке. Это настолько эйфорично, что я не могу не хотеть большего, поэтому я выгибаюсь навстречу его прикосновению и запрокидываю голову.

Когда его рот движется вниз, а язык высовывается, чтобы попробовать чувствительную кожу на моей шее, я понимаю, что мы вышли за рамки простого тренировочного поцелуя. Черт, это вообще выходит за рамки поцелуя. Мои бедра двигаются вперед, и я понимаю, что за молнией его джинсов он твердый, как камень.

В прошлый раз, когда я была под воздействием пары банок пива и терлась промежностью о парня с эрекцией под джинсами, было под трибунами на последнем курсе школы-интерната. Тогда было весело, и сейчас весело, но также, какого черта мы здесь оказались?

Еще одно намеренное движение бедрами заставляет Уоррена резко вдохнуть воздух у моей кожи. Все его движения замирают, кроме его прерывистого дыхания. Я тоже тяжело дышу, но не могу заставить себя отстраниться. Мои глаза закатываются, и я нажимаю сильнее, наслаждаясь вызывающим зависимость покалыванием, которое доходит до кончиков пальцев.

Давление его прямо между моих ног, прямо там, где мое тело умоляет о разрядке, восхитительно интенсивно. Я могла бы почти...

— Черт, — шепчет он, уткнувшись головой в изгиб моей шеи. — Если ты будешь продолжать в том же духе, это не закончится чертовым поцелуем, дорогая.