Голос мой прокатился под сводом и вернулся отголоском. Полумертвец у обелиска не обернулся. Стоял ко мне спиной, так же склонившись под Торном с зубилом, и продолжал что-то бормотать своё.

Я шагнул ещё ниже.

— Эй, тварь.

И в эту секунду существо в стене сделало вдох — долгий и медленный, как ход больших мехов. Свод над головой треснул сухо, в нескольких местах сразу, и с него посыпалась мелкая крошка. Пол под ногами едва ощутимо качнулся. Воздух стал плотнее. Я почувствовал, как фон Ци в зале подскакивает вверх, и кокон мой затрещал, не успевая. Кожу обожгло, как будто я сунул лицо в открытый горн на расстоянии ладони. Зажмурился, скрипнул зубами и подтянул защиту на полную, до предела, какой только мог удержать. Лёд намёрз поверх Огня плотной коркой, защипало в кончиках пальцев.

Выдох прошёл. Тяжесть в воздухе спала.

И тут раздался кашель. Или не кашель, а что-то скрипучее и шуршащее. Сухощавая фигура у обелиска медленно распрямилась и заговорила, не оборачиваясь.

— А я уж думал, ты так и будешь там лежать, путник.

Голос шёл двумя слоями. Поверху шипел человеческий, сухой, будто от старой простуды. Снизу подпевал второй, низкий и нечеловеческий, от этого второго у меня по затылку пробежал холодок.

— Не спустишься к нашей скромной компании?

Сказано почти вежливо. Я уловил в речи незнакомые обороты — не местный говор, и еще такой какой бывает у людей, что когда-то много читали. Слова лежали ровно. Мозги у этого хозяина склянок работали.

— Какого беса ты тут устроил, — сказал я. Спокойно, насколько хватило воздуха. — Что это за тварь в стене, и что ты делаешь с моим другом?

Он засмеялся тихо, в нос, и тут же закашлялся снова. Только теперь расслышал, что это вовсе не кашель, а такой же двутональный смех, только сорванный и прерывистый.

— С твоим другом всё хорошо, путник. Очень хорошо. Он тут не случайно, как и ты.

— Как и я?

— Как и ты.

Он медленно повернулся.

И первое, что я увидел — лицо.

Лица почти не было.

Кожа на скулах и лбу шла серно-жёлтой коркой, потрескавшейся вдоль и поперёк, как сухая глина. На месте носа темнели две дыры, обведённые жёлтым налётом. Губы тонкие, сухие, потемневшие, и сквозь них в углу рта проглядывал кончик чёрного языка. Глаза молочно-белые, без зрачков.

Череп голый, гладкий, обтянутый той же коркой. На шее, в вырезе балахона, просвечивали под кожей зеленоватые прожилки, кристаллические, тонкие, как ветки.

Рук я тоже толком не разглядел. Пальцы длинные, с жёлтыми когтями вместо ногтей, в три пальца на каждой руке, остальные либо подобраны под ладонь, либо срослись. На правой висел тот самый молот — поменьше моего, но тяжелее на вид.

— Отвечай конкретнее, — сказал я. — Кто ты такой. И что ты тут затеял.

Он наклонил голову набок. Жест получился совсем не человеческий, как у птицы, которая разглядывает червяка перед клевком.

— Кто я? Хороший вопрос, путник.

Снова этот сухой смешок.

— Я давно потерял себя в памяти. Давно потерял счёт времени и мир свой потерял, всё, что было раньше, сжалось до этого камня и до этого прекрасного создания.

Он медленно повёл рукой в сторону туши в стене. Когти на пальцах коротко блеснули.

— Хватит говорить загадками, — оборвал я и поудобнее перехватил молот. — Просто говори конкретно.

Он замер.

— О.

Снова склонил голову.

— Ты что же, путник, решил со мной драться?

В голосе проскользнуло удивление.

— Ты?

Я не ответил. Спустился ещё на два уступа вниз и вышел на ровную площадку, где стояли обелиски. До ближайшего столба оставалось шагов двадцать, до Торна шагов тридцать.

Парень не двинулся. Голова висела на груди, пепельные пряди свисали до подбородка. Полумертвец смотрел на меня молочно-белыми провалами и стоял спокойно, не сдвинув ни ноги.

— Ещё раз спрашиваю, — проговорил я, и голос сел. — Кто ты или что ты? Что это за место? И что с моим человеком? Отвечай, тварь, или это будет последний вопрос, который ты услышишь.

Понимал, чем рискую. Голос выдавал меня всего, и нервы, и то, что седьмую ступень я взял всего недавно.

Но другого не оставалось.

Этот смотрел на меня долго. Молочно-белые провалы не моргали, не двигались, и я не мог понять, видит он меня или мою Ци.

Потом губы его шевельнулись.

— Эстеван, — сказал он. — Эстеван аль-Хадиди. Так звали меня очень, очень давно.

Имя выкатилось изо рта тяжело, будто тот сам уже не помнил, как его произносить. Каганатские нотки, теперь я их различил.

— Я потерял свой дом давно, путник. И сколько потом ни искал нового, среди людей, что одержимы золотом и властью, среди гильдий и баронов, среди старост и эмиров, нигде меня не приняли. Везде отвергли. Здесь, только здесь, в этом камне, я нашёл свой смысл.

Он снова повёл рукой в сторону туши.

— Бог Иль-Ферро, как назвали бы его глупцы и недоучки, если бы знали. Ты знаешь, путник, что это за создание?

— Откуда мне знать, — ответил я ровно. — Я тут впервые. И всё, что тут вижу, вижу впервые. У меня одна забота — вытащить отсюда своего, а не играть с тобой в загадки.

Сказал это, а сам внутри чуть не задохнулся от того, что разворачивалось передо мной.

Восемь огромных столбов с рунами по граням. Вмурованная в стену тварь, чьего одного выдоха хватало, чтобы у меня кокон затрещал. Кузня в нише. Склянки с законсервированной нечистью в каморах. Мой парень, привязанный к камню в шаге от ядра серного бога.

И я всё это время сидел сверху на пороховой бочке — спал в его штольне, грел руки у его очага, трогал его инструмент.

Эстеван аль-Хадиди медленно поднял зубило, повертел в когтистых пальцах и снова опустил.

Я держал молот так, чтобы рукоять лежала в ладони ровно, без лишнего напряжения. Колени чуть согнуты, вес перенесён на переднюю стопу. Слушал и считал секунды.

— Ты Ферро, да? — сказал я. — Тот самый маэстро, что двадцать лет назад поселился наверху.

Он молчал долго. Жёлтая корка на скуле дрогнула, и я не понял, улыбка это или гримаса.

— Людям надо как-то называть то, чего они не понимают, путник. Они прозвали меня Маэстро Ферро. Это было так давно, что уже не имеет значения. Здесь меня нет. Здесь я — никто. Так и зови, если хочется. А Эстеван… Эстеван давно мёртв.

«Эстеван аль-Хадиди». Каганатское, тут и сомневаться нечего. Такие у них и идут, длинные, с приставкой в середине.

— Ты из Каганата, — сказал я. — Приплыл сюда оттуда. Так?

Его повело — видно по тому, как дёрнулась голова, как когти на правой руке щёлкнули по рукояти молота. Шёпот в голосе вдруг сорвался, и низкая нота полезла наружу, забивая верхнюю.

— Каганат. — Он выплюнул это слово, и с губы у него отлетела жёлтая капля. — Каганат, путник, это нужник, в который сливаются все нечистоты человечьей породы. Нет на свете места, где власть так бы прокисла, как там. Где эмир продаёт сына купцу, купец сына эмиру, а потом оба идут на пир и пьют из одной чаши. Никчёмные, слепые — не видят дальше своих расшитых туфель. Не способны оценить мастера. Не способны разглядеть шедевр в собственных руках. Держат врагов под боком, как любимых псов, а верных травят за то, что у тех есть глаза.

Я молчал.

Слушал, как тот выговаривает это, и видел сквозь корку и сухие губы что-то такое, от чего хотелось отвести взгляд. Рана у этого человека старая и нелеченая.

Подождал, пока тот замолчит.

— Ладно, — сказал негромко. — Понял. У тебя была жизнь и, видать, не из простых. Только сейчас мне в этом разбираться недосуг. У меня вон, — кивнул в сторону обелиска, — товарищ висит на цепях. Сними его оттуда — поглядим, цел ли, а потом поговорим. Ты мне про себя, я тебе про себя. По-человечески.

Я старался держать голос ровным. Дипломатия так дипломатия, попытка не пытка. Драка с восьмой ступенью никуда не денется.

— Ты…

Он шагнул в мою сторону.

Шаг. Ещё шаг. Балахон шуршал по камню сухо. Остановился шагах в десяти и просто стоял, разглядывая меня молочными провалами.

— Ты мне меня напоминаешь, путник.

Сказал тихо, почти задумчиво.

— Тоже беглец, тоже изгнанный, тоже тот, кому те, кто должен давать хлеб, воду и защиту, дали лишь боль и пустоту. Я это вижу по тому, как ты держишь молот. По тому, как у тебя горят меридианы. У такого, как ты, всегда за плечом стоит кто-то, кого ты до сих пор не простил.

Я не ответил. Пусть говорит.

— Хорошо, — продолжил он. — Я расскажу тебе, что тут делаю, если ты расскажешь о себе. Что привело тебя в эту пещеру? Что ты делал в моей штольне наверху? Я ведь чувствую, путник, что ты там не один день. Ты грелся у моего огня и пил из моей бочки. Я слышал твоё дыхание сквозь камень.

Холодок прошёл у меня по спине.

— Договорились, — сказал я. — Расскажу, только сначала сними его.

Кивнул на Торна.

Ферро молчал долго. Молочные провалы стояли неподвижно, и только корка на лбу едва заметно подёргивалась, как будто под ней что-то шевелилось.

Потом губы опустились вниз углами. Лицо потемнело, если такое можно сказать про лицо, у которого вместо щёк две сухие жёлтые лепёшки.

— Нет, — сказал он. — Этого не будет.

И повторил тише.

— Не будет, путник. Твой друг послужит большой цели. Цели, которую оценят не люди, не правители, не суетливые муравьи в своих городах с их золотом и пряностями — её оценят сами духи. Боги. Те, кто сложил этот мир камень за камнем, прежде чем по нему расползлись наши сородичи. Вот кто наконец увидит мою работу. Двадцать лет ждал. Двадцать лет.

«Так. Дипломатия наша того. Не пошла».

Я переложил молот в правую покрепче.

— Ты понимаешь, — сказал я тихо, — что за такую цель тебе придётся пролить кровь. Свою. Или то, что у тебя там вместо неё.

Он улыбнулся.

Кожа в углах рта задёргались, корка треснула двумя дугами, обнажив чёрные дёсны и кристаллические наросты вместо зубов. Из горла пошёл тот же шуршащий смех.

— Не хотелось бы, путник. Не хотелось бы. Мы с тобой похожи. Я уже сказал.

Он повёл когтями в сторону туши.

— Это создание… я расскажу тебе кратко. Этот остров был его испокон веков. Он был ему домом, как тебе твоя кузня, как мне моя мастерская в Зайн-аль-Баре. Он дышал, и серой дышал весь хребет. Он спал, и в горах рождались жилы. А потом пришли люди с их ритуалами, с их печатями, с их семью мудрецами и их благородной целью. И вмуровали его в собственную скалу. Лишили…

Голос у него вдруг сорвался в крик.

— ЛИШИЛИ ЕГО ВСЕГО!

Крик ударил по своду, и эхо прошло по залу так, что у меня в ушах загудело. Из ноздрей у Ферро пошёл густой жёлтый пар. Серная Ци вокруг него вспухла плотным облаком, и я почувствовал, как от него идёт волна, в которой смешались ярость и боль такой давности, что сама уже окаменела.

Туша в стене не шевельнулась, только ритм дыхания у неё чуть сбился.

Я выдохнул через зубы. Подождал, пока облако осядет.

— Так же, как тебя, — сказал я негромко. — Кто-то лишил всего. Так же, как и тебя?

Он посмотрел на меня.

— Ты не глуп, путник.

— Не глуп.

— Тогда послушай. Оставь его мне. — Он мотнул головой в сторону Торна. — Оставь и уходи. Этот, с пепельными волосами и тяжёлым ходом, нужен мне, чтобы разбудить его. Чтобы вернуть ему дом. И тогда остров снова будет принадлежать тому, кому принадлежал. А все эти, наверху, со своими горнами и клеймами, со своими гильдиями и баронами, со своими эмирами и дожами… Они будут сметены, стёрты, очищены. Скажи мне, путник, что может быть прекраснее восстановленной справедливости?

У меня в груди стало холодно от простого понимания, во что я влип.

— Эстеван, — сказал я, и впервые назвал его по имени. — А Каганат?

Он чуть наклонил голову.

— Что Каганат?

— Каганат, — сказал я ровно, — сейчас плывёт сюда, если ты не знал. Огромный флот — сто двадцать вымпелов, тяжёлые галеры. Они придут к Иль-Ферро через считанные недели. И этот остров, который ты хочешь вернуть твоему богу, они хотят сделать своим. А те, кого ты собираешься смести… те, кто наверху, в Цитадели и в порту… они как раз и собираются драться против Каганата. До последнего я уверен.

Перевёл дух.

— Так что подумай, Эстеван. Если ты разбудишь его сейчас, ты не вернёшь ему дом — ты просто отдашь его в руки тем самым, кого ненавидишь больше всех. Тем самым, кто тебя выбросил.

Ферро молчал и стоял неподвижно, и только балахон у него на плечах едва заметно вздымался от дыхания. Потом медленно отступил на шаг, на второй, и снова оказался у того самого обелиска, к которому был прикован Торн. Когтистая ладонь поднялась и легла на боковую грань столба.

Там, под его пальцами, я увидел руну — крупную, в две моих ладони, выдолбленную глубоко и пропитанную чем-то, что светилось ровным жёлтым. От прикосновения свет дрогнул и стал ярче.

Ферро снова повернул ко мне молочные провалы.

— Ты должен был понять это сам, путник. Давно.

Голос у него стал тише и спокойнее. Низкая нота снова ушла куда-то вглубь, остался только сухой шёпот.

— Эти люди наверху пойдут туда, где сила, где золото. Они не будут драться с Каганатом. Не до последнего, как ты сказал. Они продержатся ровно столько, сколько надо, чтобы понять, на чьей стороне перевес, а потом откроют ворота. Подпишут договор. Отдадут руду, отдадут горны, отдадут собственных жён, если попросят. Я знаю людей, путник. Я их слишком долго знал.

Когти на руне мягко постукивали.

— Этот остров когда-то был вольным, очень давно. Так давно, что и купцы про это уже не помнят. А теперь он просто кусок породы, на который слетелись мухи. И мухи передерутся между собой, и сядут на ту лепёшку, что побольше. Извращение всегда побеждает, путник. Любая мысль, любая вера, любая гильдия, любая кузня — всё, что ты строишь чистым, через десять лет станет нужником, через пятьдесят выгребной ямой, через сто забудут, чем оно было. А вот это, — когти повели в сторону туши, — это не от людей. Это сама сила сложила. Это породила природа Ци, которой плевать на гильдии и на эмиров. Сольфар. Так его звали те, кто умел слышать. У него есть братья. Левиафан в водах побережья. Кам-Туур в восточных горах за Каганатом. Тенгир-Ма под северными льдами. Ещё двое, которых я не назову, потому что их имена приснились мне один раз и больше не повторятся.

Шёпот его становился всё ровнее, и я ловил себя на том, что слушаю с какой-то странной внимательностью.

— Они и есть подлинные хозяева, путник. Не короли, не дожи, не крикливые бароны со своими ржавыми мечами. А люди их убивают ради ядер. Ради того, чтобы вшить в свой клинок чужую душу и лет двадцать ходить с этим клинком, пыжась, пока не подохнут от старости в постели. Как муравьи, что облепляют волка и грызут его, пока он не падёт. Двенадцать тысяч мелких челюстей, и каждая считает себя великой. Но я освобожу его, освобожу их всех, если потребуется, чтобы чистые навели порядок в этом убогом мире, на этом убогом острове для начала.

Он замолчал.

Я тоже молчал. Внутри сидело знакомое и неприятное чувство. Знал я этих муравьёв лично — и верхушку Замка, и Конрада, и старост из деревень, которых отдавали на откуп лишь бы не трогали их собственные амбары. Знал. И сам про них думал не сильно теплее, чем Эстеван.

«Верхушка — это яд. Тут он прав, не поспоришь».

Только дальше дорога расходилась.

— Порядок, — повторил я вслух для себя.

— Порядок, — кивнул Ферро.

— И чтобы его восстановить, надо стереть с лица земли всех этих существ под названием люди.

— Очистить, — поправил он мягко.

— Убить всех.

— Восстановить порядок.

Я качнул молотом.

— Слушай, Эстеван. Я тебя понял. Позицию твою понял до последней косточки. И знаешь что? Это анархия в чистом виде. Это даже не порядок, а его обратная сторона.

— Ты не согласен?

В голосе прорвалось удивление.

— Ты сам разве не считаешь, путник, что было бы справедливее? Что было бы чище? Без этих эмиров, без этих баронов, без купцов с их весами, на которых обвешивают вдов?

Я выдохнул через зубы.

«Считаю, кто же из нас не считает. Только разница, Эстеван, между тем, чтобы перевешать свору в Чёрном Замке, и тем, чтобы спустить со скалы зверя, который сожрёт и виноватого, и младенца у груди. Большая, сволочь, разница».

Сказал вслух другое.

— Убить всех, маэстро — это не порядок. Это просто резня покрупнее. Бабы в рыбацких деревнях, которые сегодня солят треску для своих сопляков, они тебе чем виноваты? Пацан, что таскает уголь в порту за две медяшки, чем виноват? Старики, у которых в очаге одна головешка? Этот твой Сольфар, он что, разбираться будет, кто из них эмир, а кто рыбак?

Ферро не ответил.

Я кивнул.

— Вот и я о том.

Перехватил молот покрепче.

— Так что разговор наш, маэстро, на этом я заканчиваю. У меня свои дороги, свои цели. Можешь считать меня одним из тех, кто ради них пойдёт далеко. И сейчас ты мне сильно мешаешь, так что отложим.

Молочные провалы у него двигались, будто в них было что-то живое. Корка на лбу пошла мелкой сетью трещин.

— Погоня за силой, — сказал он тихо, — выест тебя изнутри, путник. Я это знаю. Я по этой дороге шёл первым.

— Не тебе, Эстеван, — ответил я, — рассуждать о потере человечности.

Сказал и сам удивился, как ровно вышло.

Он замер.

И в эту секунду я наконец сделал то, что должен был сделать ещё минуту назад — поднял молот на уровень плеча, развернул корпус, перенёс вес на заднюю стопу. Костный Очаг вспыхнул ровно, гоня жар по меридианам. Лёд за пазухой шевельнулся, отвечая. Камень в кобуре толкнулся под рёбра.

Стойка принялась сама. Другого ничего не оставалось.