Первый порошок Алекса прокатился по горлу горькой волной и почти сразу начал работу. Тепло пошло от живота вверх, к ключицам, растеклось по плечам, добралось до кончиков пальцев. Изнутри будто кто-то осторожно раздул угли, и я ощутил, как кровь побежала быстрее, чем обычно. Хорошо. Так и задумано.
И тут лёд внутри шевельнулся — маленькая занозка ледяной Ци, которую я носил под рёбрами после двух сессий, почуяла чужое тепло и взбунтовалась. По спине прокатился колючий озноб такой резкий, что я невольно стиснул зубы. Странно. В прошлые разы было иначе. Тогда лёд молчал и ждал, пока я сам его потревожу, а сейчас отозвался первым, будто учуял, что хозяин собирается прибавить.
Я сел на свою попону, скрестил ноги, выпрямил спину. Камень лёг между ладонями привычно, как влитой. Поднёс ладони к груди, прижал камень к рубахе, на уровне Кузни Воли. Закрыл глаза.
Вдох.
Поток Инь пошёл знакомым ручейком. Я встретил его так, как готовился: расщеплял, фильтровал, направлял в нижний меридиан, где ждал Внутренний Горн. Методично и неторопливо.
Только озноб не уходил, а нарастал.
Иглы льда били чаще и злее, чем в прошлый раз. Каждый укол отзывался коротким ударом в позвоночник. Я чувствовал, как мышцы плеч начинают подрагивать сами собой, и ничего не мог с этим поделать. Что-то шло не так, и я не понимал что. Может, второй порошок надо раньше. Может, льда скопилось больше, чем считал, и теперь тот резонирует с ядром Камня. Думать некогда. Концентрацию нужно держать любой ценой.
Я сосредоточился на одной точке, на узенькой воронке в центре груди, куда втягивался ледяной поток. Сжал внимание до острия иголки. Вдох, укол, задержка, выдох. Огонь из глубины Горна вырывался встречной волной, бил в холодную струю, расталкивал её, опускал ниже, в нижний котёл, где она и должна оседать.
Получалось, но не идеально.
Зубы выбивали мелкую дробь где-то на краю сознания. Я отметил это и отодвинул в сторону, как отодвигают кружку, чтобы не мешалась на столе.
Котелок с отваром стоял рядом, я достал его на ощупь. Глоток горячей жижи прошёл по пищеводу, разлился внутри тёплой подушкой. Не весь сразу, помнил я наставление Алекса, а понемногу, по нарастающей. Ещё чуть позже, ещё больше. По крутой кривой, чем дальше, тем чаще.
Время потеряло свой вес снова.
Осталась только внутренняя картина. Меридианы как русла рек, потоки Ци, идущие в меня снаружи, и медленное превращение чужой стихии в мою собственную плоть. Трансмутация. Слово выскочило само, и я подумал мельком, что раньше его не применял к себе, но сейчас подходило точнее всех остальных. Я не просто впитывал, а переплавлял.
И на фоне этой работы вдруг пробился звук.
Один тяжёлый удар отдающий в каждой кости. Молот по наковальне.
Ещё.
И ещё.
Ритмично, размеренно, как будто кто-то очень терпеливый куёт что-то очень большое.
Холод хлынул в меня волной, и я понял, что снова туда проваливаюсь.
Заснеженная пустыня, та самая. Снег под ногами хрустит, я иду. Впереди гора, срезанная плоско, как наковальня, и над её плоскостью в облаках движется фигура титана. Лица не разобрать. В руке у него молот, и молот этот опускается на что-то, лежащее на каменной плите. Я знаю, что это не железо, а человек. Тот, кто шёл сюда раньше меня, шёл так же упрямо, как я иду сейчас, и дошёл. Каждый удар, понимаю я, перековывает чью-то судьбу. Очередной практик стадии Перерождения из сотен миров, где такие законы вообще действуют. Из миров, о которых я и слыхом не слыхивал.
А над всем этим в небе плывут знаки — те самые, знакомые до боли. Окошки Системы, цифры, пиктограммы интерфейса, что растянулись от горизонта до горизонта, светятся бледно-синим и складываются в узор, в котором я узнаю саму ткань этого места. Здесь они везде. Здесь из них всё и сделано.
Я смотрю и не могу отвести взгляд.
— Аш-Шариб…
Шипящий шёпот прокатился по снегу за моей спиной. Я узнал его раньше, чем повернул голову — голос из жизни пятилетней давности, из купален Чёрного Замка.
Кларисса стояла на белом, обнажённая, и кожа её была чернее обсидиана. На месте глаз белело нечто переливающееся, и в этом белом я увидел миллиарды звёзд, спрессованных в две точки. Шрамы-руны на её теле пульсировали мягким золотом.
— Ты идёшь, Аш-Шариб, — сказала она. Губы не двигались, голос шёл прямо в череп. — Ты идёшь к тому, кем должен быть.
Зубы у меня стучали так, что речь свою я бы сейчас разобрать не смог. Тело тряслось мелко и часто. Я попытался запахнуть на себе несуществующую куртку, и пальцы прошли сквозь воздух.
«Неужто она всё ещё сидит во мне? После стольких лет?»
Но на разбор этого времени не было. Кларисса говорила правду, и я знал это всем нутром. Я действительно шёл к чему-то, что лежало за порогом, к силе, которой у меня ещё не было, к ответам, которых я ещё не знал. Хотел ли я этого? Хотел. Очень.
Кузнец на горе был ближе, чем в прошлый раз — тогда он маячил безнадёжно далеко, точкой на краю мира, а теперь я различал плечи, размах руки, отдельные движения. Хотя в этом месте, понимал я, расстояние и время гнули себя как им вздумается.
Я шагнул дальше.
Удар холода ахнул прямо в грудь. Меня согнуло пополам, и я повалился вперёд, упёршись ладонью в снег. Ладонь обожгло, кисть пробило насквозь, холод побежал выше, в предплечье, в плечо, нащупал грудину, пошёл ниже. Я завалился на бок.
Отвар.
Мне сейчас же нужен отвар.
Я задёргал головой, шаря взглядом по снегу. Здесь нет котелка. Я не там, где он мне нужен — надо вернуться, надо в каверну. Назад, к стенам, к запаху гари и того, что мы не до конца отмыли с базальта.
Дыхание — это точка опоры, это то, за что можно ухватиться и вытянуть себя обратно.
Вдох. Выдох. Я искал собственные лёгкие, как в темноте ищут край стола. Нащупал. Вдох глубже. Запах серы, гари, остывших углей, чужой крови, въевшейся в камень. Вот они, мои стены. Вот мой воздух. Вот моя попона под бедром.
Я открыл глаза.
Веки слушались туго, будто их держали изнутри инеем. Каверна качнулась передо мной и встала на место. Очаг. Лежанка. Котелок на полу, у самого моего колена.
Пара над отваром не было.
Я не стал думать. Правой рукой, в которой по-прежнему был зажат Камень, пошарил по полу, нащупал ручку и потянул котелок к себе. Запрокинул, влил остатки в горло. Холодная горечь, осадок на языке, пара травинок прилипла к нёбу. На дне стукнули камешки желчного остатка.
Пусто.
И тут перед глазами вспыхнуло окно Системы:
[ПРОТОКОЛ «ГОРНИЛО»: ТРЕТЬЯ СЕССИЯ.]
[ПОГЛОЩЕНИЕ ДРЕВНЕГО ДУХОВНОГО КАМНЯ: 31 %.]
[ПРОГРЕСС 6-Й СТУПЕНИ «ЖИВАЯ РТУТЬ»: 98 %.]
[ОБНАРУЖЕНА ТОЧКА ПЕРЕХОДА.]
[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПОЛНАЯ ФОКУСИРОВКА НА КУЗНЕ ВОЛИ. ВЫВЕСТИ ВНУТРЕННИЙ ГОРН НА МАКСИМАЛЬНУЮ МОЩНОСТЬ.]
[ВЕРОЯТНОСТЬ ПРОРЫВА НА 7-Ю СТУПЕНЬ: 71 %.]
Я смотрел на цифры и чувствовал, как губы сами растягивает кривая усмешка.
Девяносто восемь.
Седьмая ступень стояла прямо передо мной, в двух шагах — протяни руку и возьми.
Холод пробирал так, что и не описать. Тело ходило ходуном, будто меня скрутило припадком, и даже сидеть прямо стоило усилия. Я упирался ладонями в пол, потом снова сводил их перед грудью, потом снова упирался. Позвоночник сводило короткими судорогами, и я чувствовал, как мышцы спины сами по себе перебирают эту дрожь, не спрашивая моего разрешения.
И страх, какой, наверное, накрывает человека, который понял, что сейчас умрёт, и знает это наверняка. Страх перед порогом. Перед тем, чего не видел и чего не знаешь, как пережить. Седьмая ступень — та самая, на которой стоял Брок, когда мы с ним встретились впервые. На одну меньше, чем была у Йорна, когда тот пришёл в кузню к Гуннару. Огромный путь. Я стоял у самого его края, и от мысли об этом у меня перехватывало горло.
Волнительно. И ещё что-то. Слова не подбирались.
Я начал разгонять Горн.
Дыхание пошло чаще, глубже, я загонял огонь в меридианы, и он откликался охотно, будто только и ждал команды. Внутри закрутился вихрь, плотный и горячий, огненная воронка, которая поднималась от живота к груди и обратно. Ещё дыхание. Ещё. Животом, до самого дна.
И одновременно держал внимание на Кузне Воли.
«Лёд и огонь, найдите свой дом во мне».
«Лёд и огонь, найдите свой дом во мне».
Снова и снова, как заклинание, как ритм молота по горячей заготовке. Слова заходили внутрь и оседали где-то под рёбрами. Только дыхание, огонь рвущийся из Горна и лёд, сочащийся в меня из Камня. Тревога в сердце, восторг и азарт — всё вперемешку, всё одновременно.
Дрожь начала отступать.
[ПРОГРЕСС 6-Й СТУПЕНИ: 99 %.]
Всё потеряло свой вес.
Каверна вокруг меня задышала, я видел это краем сознания. Воздух мерцал, наполненный паром и инеем разом, и я не мог понять, где кончаюсь я и где начинается этот туман. Я был в тумане и был туманом. Базальтовые стены поплыли, очаг превратился в размытое пятно, Камень в моих ладонях стал тяжелее наковальни и легче перышка одновременно.
Что-то горячее и одновременно ледяное закрутилось спиралью и пошло снизу, из самой породы под моим телом. Поднялось по позвоночнику. И в ту же секунду сверху, прямо в темя, ударил встречный поток.
Меня пробила вспышка.
Свет такой яркий, что глаза за веками заслезились. И в этом свете моргнули несколько окон Системы, странные, не те, к которым я привык за все эти годы — без рамки и цифр.
[ПУТЬ ЕСТЬ КОНЕЧНАЯ ТОЧКА ВСЕГО.]
Мерцание по всему полю внутреннего зрения.
[ВОПРОСЫ ОСТАНУТСЯ БЕЗ ОТВЕТОВ.]
А потом голоса, сотни, может, тысячи. Все говорили разом, и я не мог разобрать ни слова, только общий гул, в котором каждый второй звук казался знакомым, а каждый первый — чужим.
Я снова летел через тот самый бездонный космос, который видел уже однажды. Только теперь я понимал его структуру наверняка — он был фрактальным. Каждый мир содержал в себе миллионы миров, и каждый из тех миллионов содержал ещё миллионы, и так уходило вглубь без конца и без дна. И я был во всём этом сразу. Времени не существовало, был только этот момент, растянутый до бесконечности.
И тогда что-то вязкое и сильное потянуло меня назад.
Внутри я уже смирился, что не вернусь. Принял это как данность, без сожаления, будто так и надо. Но тяга была настойчивой. Она закрутила меня в воронку, протащила сквозь свет и темноту, ударила.
Я открыл глаза и выгнулся в дугу так, как не выгибался никогда. Спина прогнулась назад, голова запрокинулась, я уперся затылком в базальт. Сила, что хлынула в меня, была такой, что пропустить её через себя оказалось почти невозможно. Тело принимало её урывками, дёргалось и замирало. Я застыл, не в состоянии пошевелить даже пальцем.
[ПРОРЫВ ЗАВЕРШЁН.]
[ДОСТИГНУТА 7-Я СТУПЕНЬ ЗАКАЛКИ ТЕЛА: «ПЛАВЛЕНАЯ КОСТЬ».]
[ПЛОТНОСТЬ ТКАНЕЙ +60 %. СКОРОСТЬ РЕАКЦИИ +45 %. РЕГЕНЕРАЦИЯ +80 %.]
[ОТКРЫТА ПАССИВНАЯ СПОСОБНОСТЬ: «КОСТНЫЙ ОЧАГ» — постоянная циркуляция Ци через костный мозг, восстановление резерва без медитации.]
[ОТКРЫТА АКТИВНАЯ СПОСОБНОСТЬ: «ВЫДОХ КУЗНЕЦА» — направленный выброс перегретого воздуха через дыхательные пути, дальность до 4 метров.]
[ЭВОЛЮЦИЯ НАВЫКА «ЗРЕНИЕ ТВОРЦА»: добавлен слой восприятия энергетических узлов в живых телах.]
[ПОГЛОЩЕНИЕ ДРЕВНЕГО ДУХОВНОГО КАМНЯ: 34 %.]
Окна гасли одно за другим, оставляя за собой тёплое послевкусие, будто я только что выпил крепкого отвара на голодный желудок.
И всё кончилось в одно мгновение.
Я рухнул на пол. Просто завалился набок, и щека ударилась о каменную крошку. Воздух врывался в лёгкие большими, но рваными глотками, я хватал его ртом и не мог напиться. Грудь поднималась и опадала, будто я бежал в гору всю ночь.
Но я чувствовал свободу, ту самую, какую чувствует человек, наконец сбросивший с плеч тяжесть, которую таскал годами и уже не помнил, что без неё бывает иначе.
Камень лежал передо мной на уровне глаз.
Я смотрел на него и видел, как по гладкой голубой поверхности пробегают всполохи — яркие, живые и дёрганые, словно внутри кто-то зажигал и тут же гасил крошечные искры. Жёлтые, оранжевые, белые. Они складывались в узоры, рассыпались, складывались снова, будто в этом куске минерала и впрямь жили мириады других миров.
А может, так оно и было.
Лежал я так минут десять, может больше. Туман внутри рассеивался, и на место той бури, что бушевала во мне совсем недавно, медленно сходил покой. В голове стоял лёгкий звон — чистый, ясный и прозрачный, как стекло, по которому щёлкнули ногтем. Я слышал его и не слышал одновременно, и от него мысли становились прохладными и просторными.
Вспомнилось вдруг чужое — того пацана, в теле которого я уже столько лет ходил по этой земле. Кай — маленький, лет семи, тащится за отцом по тропе, цепляется за полу его куртки, путается в высокой траве. Отец оборачивается, смеётся, подхватывает его на плечо. Запах кожи, дыма от костра, чего-то звериного.
Давно я о нём не вспоминал — просто жил. Забыл про Диму, простого мужика из Москвы, который таскал мокрые шланги по горящим лестничным клеткам. Забыл и про этого мальчишку, что мечтал стать охотником, как отец, и пробиться когда-нибудь к верхним пределам культивации.
А вот теперь оба стояли где-то рядом и молчали.
— Ну что, малой, — сказал я тихо в каменный потолок. — Вот мы и здесь. Уже совсем близко. И будем как твой отец, а может и повыше.
Говорил, понимая, что он меня не слышит. Никто из них меня не слышит. И всё-таки, кто его знает, как оно устроено там, в этих мириадах фрактальных миров, которые я только что прошёл насквозь. Может, в одном из них прямо сейчас сидит у костра парень по имени Кай, и его вдруг обжигает изнутри непонятным жаром, и в голове проходит чужой голос. А может, и нет. Может, всё это только моя выдумка, мой способ оправдаться перед тенью того, кого я в этом теле постепенно стер.
Звон в голове наконец стих окончательно.
Я приподнялся, сел, потом встал. Тело слушалось так, что я невольно замер. Оно ощущалось чужим — слишком крепким и собранным, будто кто-то за эти часы перебрал меня по косточке и сложил заново, чуть плотнее прежнего. Я провёл ладонью по предплечью, по плечу, нажал пальцами через рубаху на грудь, прошёлся по животу. Мышцы стали жёстче, кожа плотнее — не так, чтобы со стороны заметили тут же, но я свою шкуру знаю хорошо.
Лёд внутри я чувствовал отчётливее.
Он лежал в нижнем котле холодным озерцом, ждал и реагировал на волю. Я мысленно потянулся к нему, и от озерца отделилась тонкая струйка, поднялась по меридиану до плеча и осела там морозным пятном. Я отозвал её обратно. Струйка послушно вернулась.
Объяснить это словами трудно, но ни с чем не спутаешь. Лёд понемногу становился моим. Такой же стихией, как огонь, который жил во мне с того самого первого дня в каморке Шахтерского Лагеря.
Из коридора пробивался тусклый свет. По его рыжему оттенку и по тому, как лежали тени на базальте у входа, я понял, что день уже клонится к вечеру. Значит, просидел я в трансе часов восемь, не меньше. Время в таких сессиях текло как ему вздумается.
Огляделся. Торна не было.
Я нахмурился. Парень сказал, что обернётся к вечеру, и я был уверен, что управится он гораздо быстрее с его «давлением» и чутьём на породу. Я не сомневался, что к полудню он уже будет здесь, мрачный, чумазый, с мешком кварца у пояса и обычным своим скучающим лицом.
А его всё нет.
Я отогнал тревогу. Рано. Парень сказал «к вечеру», а вечер только начался. Жил же он как-то в Глубоких Рудах раньше меня, проживёт ещё пару часов в Глотке.
Шагнул наружу и вышел из каверны.
Воздух ударил в лицо прохладой. Запах мертвечины, что висел над склоном после ночной возни, выветрился. Тянуло морем, остывающим камнем, дымком от далёких угольных делянок где-то ниже по склону. Я постоял, набирая полную грудь, и пошёл к небольшому уступу, что обрывался шагах в десяти от входа в штольню.
Вдали лежало море.
Солнце висело над ним низко, и стремительно сваливалось к горизонту. Полоса света от него шла прямо ко мне через всю воду, разбиваясь на тысячу мелких чешуек.
Я подошёл к краю уступа, свесил ноги в пустоту и сел.
Сидел и ни о чём не думал минут десять, наверное. Просто смотрел на воду, на облака, что подсвечивались снизу багрянцем, на чаек, далёких и беззвучных. Тело мерно дышало, и Ци текла по нему так свободно, как никогда раньше.
Потом мысли всё-таки пришли.
Гуннар. Чёрный Замок. Конрад. Старик в подвале, в цепях, на сухом хлебе. Я не знал даже, жив ли он ещё. Прошло пять лет с лишним, за такое время в подвале хорошо, если человек просто умирает — бывает и хуже.
Захотелось вернуться с весом, с новой силой и счётом, который надо предъявить, и желательно лично. Если, конечно, к тому времени там ещё останется, кому предъявлять.
Я отогнал и эту мысль. Рано. До Гуннара ещё ковать и ковать, до Конрада ещё дальше.
Мысли снова растворились, как дым над далёкими делянками. Я просидел так ещё минут двадцать, провожая солнце. Оно коснулось горизонта краем, потом погрузилось до половины, и от воды поднялся розовый пар.
И тут я сообразил, что так и не глянул в список того, что мне система отсыпала за прорыв.
Внутри что-то ёкнуло несерьёзно так, по-детски. Будто я — мальчишка, которому отец принёс с рынка сверток, а он его так и не развернул, потому что закрутился. Я хмыкнул сам себе и сел поудобнее, привалившись спиной к каменному выступу.
— Ну, посмотрим, что там нам Большой Кузнец натащил, — пробормотал под нос.
[ПРОФИЛЬ. ПОСЛЕДНИЕ ИЗМЕНЕНИЯ.]
Окна развернулись в воздухе передо мной аккуратной стопкой.
[СТУПЕНЬ: 7. «ПЛАВЛЕНАЯ КОСТЬ».]
Я задержался на названии. «Плавленая кость». Звучит так, будто кто-то сунул мой скелет в горн и подержал там до состояния тягучего теста. Хотя, если подумать, примерно так оно и было. Кости теперь будут гнуться там, где раньше ломались, а вес держать там, где раньше трещали. Я мысленно представил себе балку, на которую обрушилась раскалённая кровля. Сравнение получилось знакомым до боли и смеха.
[ПЛОТНОСТЬ ТКАНЕЙ +60 %.]
Шестьдесят процентов. Это значит, что я сейчас вешу заметно больше, чем выгляжу. Если я прыгну с этого уступа на каменную осыпь, осыпь почувствует себя обиженной. Если меня в кабацкой драке схватят за грудки, схвативший очень удивится. Хорошее свойство.
[СКОРОСТЬ РЕАКЦИИ +45 %.]
А вот это серьёзнее. Скорость, с которой тело откликается на команду головы. Сорок пять процентов — это много. Я вспомнил, как ловил летящий обломок на испытании в Гильдии. Тогда я еле успел. Теперь успел бы с запасом и ещё бы успел сплюнуть в горн.
[РЕГЕНЕРАЦИЯ +80 %.]
Здесь я невольно усмехнулся. Восемьдесят процентов прибавки к тому, что и так после шестой ступени восстанавливалось почти на глазах. Получается, ножом меня теперь резать почти бесполезно. Нужны яды, удушение или что-нибудь покрупнее обычного клинка. Ах да, у меня же почти иммунитет к ядам. Посмеялся от души.
Дальше пошли способности.
[ПАССИВНАЯ: «КОСТНЫЙ ОЧАГ».]
Я прокрутил описание. Костный мозг превращается в постоянный, тихо работающий генератор Ци. Резерв восстанавливается сам, без медитации, просто за счёт того, что я живу и дышу. Хорошая штука, очень хорошая. Раньше я был похож на кузню, которой надо разводить горн каждое утро, теперь горн у меня внутри тлеет постоянно, и подкинуть угля можно в любой момент, не возясь с растопкой.
[АКТИВНАЯ: «ВЫДОХ КУЗНЕЦА».]
Перечитал. Дальность до четырёх метров, направленный выброс перегретого воздуха через рот. То есть, я теперь могу плеваться огнём как сказочное чудище из небылиц, которые рассказывают на ярмарках. Я представил, как прихожу в таверну, заказываю кружку пива, а пьяный сосед лезет ко мне с кулаками. Я открываю рот и…
Хмыкнул. Полезно, спору нет, но в людном месте надо применять с оглядкой. Мало того, что насмерть, так ещё и публично.
Зато против тварей в Глотке, против чего-нибудь хитинового и пузатого, такой выдох будет в самый раз.
[ЭВОЛЮЦИЯ: «ЗРЕНИЕ ТВОРЦА».]
Вот это интересно. Я нахмурился, вчитываясь.
«Добавлен слой восприятия энергетических узлов в живых телах».
То есть теперь я вижу не только структуру металла, не только напряжение в породе, а ещё и узлы Ци в живом существе. Меридианы, точки, ядро, если оно есть. Я невольно посмотрел на свои ладони, попробовал переключить зрение, и кожа тут же подёрнулась чуть заметной сеткой светящихся линий. Меридианы, мои собственные. Я повёл взглядом по руке выше, до плеча, и увидел плотный узел в сгибе локтя, и ещё один в плече, и большой, медленно пульсирующий, в груди.
«Любопытно. Очень любопытно».
Погасил зрение. Такое надо изучать спокойно, не на закате, на одну ногу свесившись с обрыва.
[ПОГЛОЩЕНИЕ ДРЕВНЕГО ДУХОВНОГО КАМНЯ: 34 %.]
А вот эта строчка обескураживала, иначе и не скажешь. Тридцать четыре процента. Ровно треть, а я уже на седьмой ступени закалки. Дажу страшно представить, что будет, когда смогу впитать в себя его весь.
Я выдохнул и прикрыл глаза.
Радость никуда не делась, но к ней теперь примешалась усталость.
Поднялся уже тогда, когда солнце окончательно ушло за кромку моря. Над головой проскользнула какая-то мелкая чёрная птаха, закричав тонко и тревожно. Залетела за уступ, тут же вынырнула обратно и снова крикнула, будто звала кого-то, или, наоборот, гнала прочь. Может, у неё и впрямь птенцы попали в беду, может, ещё что. Мне было не до неё.
Хотелось есть и полежать. Может, вздремнуть часок, не больше. Я поймал себя на том, что нормально не спал уже давно. Тело требовало своё, и седьмая ступень тут была ни при чём.
Я вернулся в каверну.
Разжёг небольшой очаг не для тепла — грелся я теперь и так, а просто чтобы пляшущий огонёк стоял в углу глаза, делал каменный мешок чуть больше похожим на человеческое жильё. Зачерпнул воды из бочки, выпил пару глотков, заел сухарём с куском сала. Сел при этом на лежанку Эйры, и отчего-то сразу подумал о ней. Дошла ли уже до серных выходов? Заночует ли в скалах одна, или нашла себе укрытие в какой-нибудь промоине? Светлая голова при ней, должна управиться.
Доев, прилёг. Лежанка Эйре подходила, мне же казалась короткой и узкой, ноги не выпрямлялись. Подтянул колени, повернулся набок, подсунул ладонь под щёку. Перед глазами стояла ровная темнота. Где-то далеко за стенами рокотало море ровно и глухо, как чужое дыхание.
Заснул быстро.
Проснулся в полной темноте.
Очаг прогорел, в углях ещё перекатывались редкие красные искры, но света от них хватало только на то, чтобы различить наковальню чёрным силуэтом. Я приподнял голову и прислушался.
Тишина.
Спустил ноги с лежанки, сел. Провёл ладонью по лицу. Сколько проспал — не понять, но, похоже, не час и не два. Спина затекла, шея ныла оттого, что лежал скрюченным. Огляделся.
Торна еще не было.
Уставился на проём «Глотки» в дальнем углу. Зверька тоже не видно. Обычно крутился где-то рядом, либо у наковальни, либо на верстаке, грыз очередной сухарь, а сейчас пусто. Значит, ушёл вниз к Торну, не иначе.
Внутри шевельнулось что-то близкое к страху. Парень знающий, парень с «давлением», с чутьём на породу. Кварца ему нужно набрать — всего ничего. На три-четыре пробойника одного куска размером с кулак за глаза хватит. Значит, должен был обернуться куда быстрее, а вернулся бы хоть с чем-нибудь, хоть с пустыми руками и докладом, что не нашёл подходящего.
А его всё нет.
Я поднялся, подошёл к проёму. Заглянул вниз.
Из глубины тянуло тёплым жаром, но воспринималось теперь это гораздо легче — то ли «Глотка» сегодня дышала спокойнее, то ли моё тело после прорыва воспринимало этот жар уже иначе. Костный Очаг внутри ровно тлел, и кожа на лице принимала тепло без сопротивления.
Из тёмного жерла шли редкие всполохи — багряные, жёлтые, голубоватые по краям — вспыхивали где-то далеко внизу, отражались по гладким стенкам трубки и гасли. Я постоял минуту, не отводя глаз. Обычное «дыхание зверя», как говорят на острове. Вулкан перебирал свою Ци, тасовал её снизу вверх и обратно.
Отошёл на пару шагов. Глаз, впрочем, не сводил.
«Если ещё час не объявится, полезу сам».
Не верилось до последнего, что у Торна может что-то пойти не так, но мысль уже сидела внутри и потихоньку грызла.
И тут из «Глотки» донёсся писк.
Тонкий, рваный, с тем самым сухим треском в окончании, какой ни с чем не спутаешь. Что-то торопливо перебирало лапками по камню, поднимаясь снизу. Шорох, треск, снова писк.
Зверёк выскочил из проёма как ошпаренный.
В полутьме каверны его шкурка горела особенно ярко, рыжими и оранжевыми переливами. Глаза у него были навыкате, усики дрожали мелко-мелко, и весь он подёргивался, как уголёк, на который дунули. Передними лапками размахивал так, будто пытался изобразить что-то такое, для чего ему просто не хватало голоса — то есть всё и сразу.
Подбежал ко мне, ткнулся мордой в сапог. Затем рванул вверх по штанине, по рубахе, и уселся на плечо. Жар от его тельца пробивал ткань, согревая ключицу.
— Чего? — спросил я тихо. — Чего случилось-то?
Глупый вопрос. Как он ответит? Только одно я знал твёрдо: один раз эта тварь уже разбудила нас перед самым нападением Гало, а теперь снова трещит и пищит, как будто над ухом у него горит фитиль с порохом.
Я повернул голову к проёму.
— Туда? Там что-то с этим пепельноволосым? Ну?
Зверёк ожил ещё больше. Пискнул в самое ухо так, что у меня в голове коротко зазвенело. Затрещал, дёрнулся всем телом, и одним прыжком слетел с моего плеча обратно на пол. Перебежал к «Глотке», уселся на кромке проёма, оглянулся на меня. Глаза-бусины блеснули в темноте, затем зверь юркнул вниз.
Я стоял ещё несколько вдохов и переваривал. Мышь явно говорила — не словами, конечно, но яснее, чем иной обозный мужик после третьей чарки. И то, что она говорила, мне не нравилось.
Выдохнул.
Похоже, всё-таки придётся туда лезть.