Я поглядел на обоих, перевёл взгляд с одного на другого. Зверёк на верстаке приподнял голову, треснул что-то невнятное и снова уложил мордочку на лапки.

— Послушайте, — сказал я ровно. — Вы просите невозможного. День на одно, день на другое. Ещё неделю назад я в ваших глазах был никто, паренёк, которого собирались отсеять на первом же этапе. А теперь приходите сюда и просите творить чудеса?

Октавио с Вальмонте переглянулись. По лицам было видно, что я их озадачил, но уточнять не стали — не до того.

— Понимаю, — выговорил Октавио сдержанно.

Сдерживал он, судя по поджатым губам, не только смущение. И раздражение там же ходило, под кожей. Мастер, привыкший, что его слово в Совете весит больше иных подписей, сейчас стоял в чужой кузне и упрашивал юнца. Видно, как ему это даётся.

— Мы не просим тебя непременно сковать это оружие, — продолжил он. — Наши лучшие алхимики и мастера рун уже сидят над этим. Сильвия лично сегодня в зале совещаний с тремя старшими. Но срочность такая, что ошибки быть не должно. И поэтому идём ко всем, кто хоть как-то может помочь. Чем больше мастеров вовлечено в проблему, тем выше шанс на то, что её решат. Это, парень, просто разумный подход, не более.

Я помолчал. Подход и в самом деле логичный — на их месте сам так, может, поступил.

— Вот только, — сказал я и посмотрел на Вальмонте, — если я сейчас забью себе голову этой задачей, могу не успеть с тем, что уже знаю, как делать. И тогда Левиафан в лучшем случае достанется тому, кому доставаться не должен. А в худшем… мы ведь не знаем, как эти лорды друг с другом связаны. Он может выйти к причалам Ферро-Акудо. Может атаковать корабли Лиги в открытом море. И тогда война будет проиграна ещё до того, как кто-то поймёт, что она началась. Ресурсов на нового зверя у вас не останется.

Октавио сглотнул. Только сейчас я заметил, как у него на виске бьётся жилка. Мужчина и сам на пределе.

— Да, — сказал тихо. — Ты прав.

— Прав парень, прав, — вмешался Вальмонте увереннее. — Тут спору нет. Левиафан остаётся твоим приоритетом, никто его не снимает. Как мастер Октавио сказал, ковки от тебя не требуют. Просто подумай, прикинь. Может, пару идей дашь, вот и всё, о чём мы просим, понимаешь? А если из этих идей родится что-то конкретное и руки сами потянутся, ну, у тебя есть ночь. Самое большее — завтрашний день. Если родится, хорошо. Не родится, так не родится. Сейчас все на ушах, все думают.

Я снова помолчал. Зверёк на верстаке шевельнул хвостом, и по углу побежала короткая искра.

— Ясно, — выговорил наконец. — Понимаю суть.

Магистр кивнул. Октавио стоял молча, разглядывая горн.

— Кстати, — сказал я. — Что насчёт Торна? Парня, который из лазарета сбежал. Он там, на восточном склоне? Вести от Брока есть? Кто вообще сейчас в штольне? И девушка, претендент, Эйра. Не вернулась туда?

Октавио оглянулся, заметил зверька на верстаке. Тот, в свою очередь, увидел чужой взгляд и осторожно подобрал лапки под себя, готовый соскочить в случае чего. Мастер подошёл к табурету у наковальни, опустился на него тяжело. Ноги его, видно, держали плохо.

— На склоне сейчас наши мастера печатей, — сказал он. — Несколько крепких практиков для охраны и двое алхимиков. Добрались быстро, по короткой тропе. Мастера печатей уже вернулись в Цитадель, оставили практиков на месте. Трудность вот в чём, парень — громыхает там прилично. Находиться в самой каверне больше уже небезопасно. Если Сольфара не усыпить, он проснётся и разнесёт всё, что вокруг. Скоро. Поэтому мы выставили людей по периметру, в том числе в верхней штольне. Если этот твой Торн пойдёт туда, мимо не проскочит, и девушка тоже. Если бы вернулась, её перехватили бы и довели сюда. Больше пока сказать не могу.

— Понял, — отозвался я.

На душе сразу полегчало. Хотя облегчение короткое, потому что «не вернулась» означает либо что ещё в пути, либо что-то по дороге случилось. Но в самое пекло она не сунулась, и хорошо.

Я отвернулся к верстаку, чтобы дать себе пару секунд на размышления, и взгляд снова уткнулся в зверька. Тот зевнул, показал мелкие острые зубки, треснул хвостом и уронил из него короткий веер искр.

И в голове щёлкнуло.

Те самые цилиндры. В каверне Маэстро Ферро. Тёмные литые штуковины вдоль боковых ниш, по двадцати штук в ряд. И в каждом, в густой серной слизи, такая же рыжая мордочка с усиками, застывшая на полуобороте. Я тогда мельком в них заглянул и поспешил дальше, к Торну. А ведь это работа.

— Слушайте, — сказал я.

Вальмонте оживился. Октавио поднял на меня глаза.

— Да? — спросил мастер.

— Там внутри, в Глотке, и дальше, в самой каверне, не только Сольфар и наковальня. Там есть боковые ходы. Подсобки. Не знаю, передали вам мастера печатей или нет, но я там видел что-то вроде консервных банок. Тёмные цилиндры из литого металла. Стоят рядами вдоль стены. В каждом, в густом серном растворе, законсервирован один такой зверёк, как этот мой.

Кивнул на верстак. Зверёк, не подозревая, что речь о его сородичах, потянулся, перевернулся на бок и подставил пузо.

— Это духовный зверь со сверхплотным ядром Огненной Ци. По моей оценке, через ядра у этих зверьков соответствуют уровню Закалки четвёртой-пятой ступени. Не знаю, для чего конкретно Ферро их собирал. Может, питал ими печать, хотя зачем? Может, ядра вытягивал на свои нужды. Может, что-то ещё. Но суть в том, что он нашёл способ держать их в стазисе. Они не мертвы, а спят. Ядра целы.

Октавио подался вперёд, локти упёр в колени.

— Если эту смесь, в которой они там у него плавают, удастся принести сюда, или хотя бы дать алхимикам её состав, я не возьмусь сказать наверняка, поможет ли она против Сольфара. Я в этом не специалист. Но логика подсказывает: если состав способен погружать в стазис духовного зверя с сильным ядром, может, в большой концентрации он сработает и против большего ядра. Не на убийство, а на задержку или сон.

— Хм, — проговорил Октавио. — Нет, мне об этом не докладывали. Мастера печатей в основном осматривали саму печать и обелиски. До подсобок и ниш, надо думать, руки не дошли.

— Тогда стоит послать за пробами раствора. Стеклянных колбочек хватит. Если ваши алхимики разберут состав, дальше уже ваша работа.

Вальмонте кивнул, не сводя с меня глаз.

— Сделаем, да…

— И ещё, — добавил я.

Закрыл глаза, на секунду опять увидел то, что видел в каверне, когда смотрел на Сольфара через Зрение Творца, на внутренности. Жилы Ци, пронизывающие тушу. Сложную сеть меридианов, сходящуюся к ядру где-то под грудью.

— У Сольфара меридианы устроены особо. Сложная сеть, как у человека, но крупнее на порядки, и сходится она к ядру под грудиной. Это первое. А второе вот что: при каждом вдохе он делает огромный забор Ци из глубины острова по каналам снизу. Эти каналы у него не основные, а придаточные, тянутся вниз через породу очень глубоко. Сколько именно, я не понял — метров двести, может, больше. Уходят туда, куда я взглядом не достаю.

Октавио поднял голову.

— И что из этого следует?

— У меня ощущение, что если эти придаточные каналы перекрыть, не дать ему делать забор снизу, пробуждение сильно замедлится. Может, остановится совсем. Он же не сам по себе встаёт, ему энергия нужна для этого. И берёт он её, как я понял, извне. Снизу. Если поставить заслонку на этих придаточных каналах, рунами или ещё чем-то по вашей части, он замрёт на полпути.

Помолчал.

— Понятно, что это ударит по Великим Горнам. Они ведь, как я понимаю, как раз на утечке его дыхания работают. Перекроете каналы снизу, утечка наверху тоже просядет на какое-то время. Зато у ваших мастеров печатей будет время восстановить настоящую печать. Не из бирюлек и заплаток, а как полагается.

Октавио молчал. Глядел на меня внимательно, словно увидел впервые.

— Есть ещё одна мысль, — сказал я, — но это уже не моё совсем. Демоническая Ци. У нас на Севере один алхимик ею владел, Ориан звать. Он использовал её для введения существ в стазис для глубокого сна. Если у вас на острове есть кто-то, кто работает с этой стороной… может, такую Ци наложить поверх Ци Сольфара? Перекрыть его энергию другой энергией, той, что уводит в небытие. Я не алхимик и не практик этой ци, мне тут трудно сказать что-то конкретное. Я ведь просто кузнец. И лучше всего у меня выходит сковать вещь, которая существо убьёт, а не усыпит. С усыплением вам бы алхимиков и мастеров печатей слушать, а не меня.

Вальмонте крякнул в усы.

Я улыбнулся, и сам себе удивился, потому что улыбка пошла сама. На душе вдруг стало легче, как у человека, который положил камень с плеч на землю и пошёл дальше налегке.

— Эти идеи, — добавил, — отдаю бесплатно, во благо дела. Можете за них не платить и в счёт договора по болтам не записывать. У меня и так работы по горло.

Октавио покивал медленно, словно сам себе. Может, ждал от меня большего, может, и нет — не разобрать. А может, мужик просто устал. Поднялся он так же неспешно, отряхнул полу плаща от угольной крошки, налипшей с лавки. Поглядел на Вальмонте, потом на меня.

— Благодарю, Кай. Эти наблюдения и идеи могут оказаться ценными. Алхимикам передам сегодня же, мастерам печатей тоже. — Кивнул сдержанно. — Но если надумаешь к утру ещё что-нибудь, мы заглянем. Иной раз мысль приходит, если ей дать отлежаться.

— Не знаю, мастер Октавио. Не знаю. Сегодня ночью я буду заниматься оружием, за которое мне хорошо заплатят. А насчёт вашей проблемы… тут или с головой в это нырять, или вовсе не нырять, я так считаю.

Наступила тишина. Вальмонте кашлянул в усы. Октавио чуть тронуло краской по скуле. Видно, не того ждали мужики. Думали, я тут начну жилы рвать сразу на два фронта. Понятно, что дело тревожное и если Сольфара не усыпить, остров получит беду такую, какой ещё не нюхал. Только и я не печь, в которую можно сколько хочешь дров подкидывать.

Хотя, по правде, задача меня зацепила глупо было бы это отрицать. Придумать нечто, что вгонит духовного лорда в стазис, что-то вроде глубокого сна, наркоза. Из прошлой памяти всплыло смутное. Наркоз, насколько помнил, бывал общий и местный, и работал он не одним веществом, а связкой: вырубающее средство, обезболивающее, мышечное расслабляющее. Эфир, закись азота, какая-то тиопентал-натриевая дрянь, названия в голове крутились обрывками, я не медик, было это всё для меня из разряда «слышал в курилке у врачей». Суть в том, что мозг отключают, рефлексы глушат, дыхание поддерживают извне. Принцип. Тройной удар по разным системам, чтобы организм не сопротивлялся.

Но как этот принцип натянуть на огромного серного ящера, у которого вместо мозга чёрт знает что, а вместо лёгких лавовая топка — это уже совсем другая задача. Тут своих законов хватает. Перерывать местную литературу, как я делал с Матерью Глубин. Сидеть со старыми трактатами. А ещё у меня Система, которой у этих ребят нет. И она, может, подкинула бы мыслишку, если задать вопрос правильно.

Интересно. Но если сейчас разорваться, нигде не успею.

— Хорошо, — сказал Октавио наконец. — Позиция твоя мне понятна. Невозможное и впрямь редко делается за вечер.

— Бывает и за вечер, но сейчас вряд ли выйдет, — улыбнулся я без злобы.

— Но ты всё ж подумай, парень, подумай, — вмешался Вальмонте по-свойски. Подошёл и хлопнул меня по больному плечу. Я зажмурился, но стерпел. — Ох, рана же, рана у тебя. Прощения прошу, забылся. Давай, парень, делай своё дело. И болты, и подумай, если силы будут.

Магистр направился к двери, Октавио за ним. И в этот же миг в кузню ввалились пацаны со свёртками. Глаза у них горели — ждали, видать, обещанных монеток, и не на шутку были возбуждены тем, что вернулись с добычей.

— Еда! Мастер, еда!

— Принесли всё как просил!

Завидев двоих гостей в плащах, шпана разом запнулась, осеклась, попятилась к двери. Вальмонте оглядел их с высоты, словно стадо овец, забредшее в чужой огород.

— Шпана, — крякнул он себе под нос, и в голосе скользнуло что-то почти доброе.

Октавио ничего не сказал. Молча протиснулся мимо ребят и вышел. Вальмонте следом, кивнув мне на прощание.

— Спасибо, парни, — сказал я и достал ещё горсть меди. Пацаны бросились разбирать заработок, толкаясь локтями. Я забрал свёртки, сложил их на верстак, отодвинув инструменты. Зверёк поднял мордочку, повёл носом, треснул довольно. Запах горячего мяса и лепёшек его взбодрил.

— Дядь, ежели ещё чего надо!

— Мы все готовы! Только скажи!

— Хватит на сегодня, парни. Если что, сам вас найду. Вы где обитаете?

— Возле колодца! Там у нас сходки!

— У колодца с медным жёлобом, ага! Не забудь, дядь!

— Бегите, — махнул я рукой.

Они вылетели за дверь стайкой, только пятки засверкали. Слышно было, как наперебой галдят, удаляясь по улочке.

Я постоял у верстака. Шаги Вальмонте и Октавио уже стихли. Развернул один из свёртков. Горячая лепёшка, кусок жаренной баранины, варёное яйцо. Запах добрый. Зверёк потянулся вперёд, и я отщипнул ему кусочек мяса. Тот схватил, утащил в угол и принялся уплетать, утробно урча.

Вышел на улицу. Сумерки сгустились окончательно, по склону зажигались редкие окна.

А Ульфа не было.

В груди дёрнулось. Великан должен был вернуться от Гуннара ещё с полчаса назад. Кузню оставлять не хотелось — ресурсы внутри стоили того, чтобы за них держаться зубами. Я подошёл к двери жилого дома, постучал, открыл, дверь не была заперта.

Сунул голову внутрь, и в эту же секунду из глубины комнаты вырос Ульф. Глаза у него были широкие, перепуганные, рот приоткрыт.

— Кай! Кай!

— Что, Ульф? — спросил быстро.

— Гуннар… лежал, всё хорошо было. А потом, потом…

— Да что, говори!

Отодвинул его плечом в сторону, шагнул внутрь.

Мастер лежал на тюфяке у печи, как я его и оставил. Только теперь глаза у него были открыты, и хрипел он громко, на всю комнату. Грудь поднималась и опадала рывками. Взгляд чёрный, в потолок, не моргает, будто видит что-то там, наверху, чего я не вижу. И в то же время сам он будто и не здесь вовсе.

— Мастер! — крикнул я. — Ульф, иди на улицу, кузню сторожи. Никого не пускай, пока я не выйду.

Гигант закивал, попятился, развернулся и выбежал, втянув голову в плечи.

Я был у лежанки в два шага. Опустился на колени рядом, наклонился над стариком. Хрип шёл из глубины груди, тяжёлый, со свистом на выдохе. На шее тёмные жилы пульсировали чаще, чем час назад, и расходились теперь выше, к скулам тонкими ниточками. Лоб холодный, в липком поту.

— Мастер. Гуннар. Слышишь меня?

Хрип продолжался ещё пять, может, шесть секунд.

Потом стихло.

Грудь опала. Опустилась медленно, не до конца. Поднялась опять, тоже не до конца. Дыхание вернулось, но стало другим — редким и глубоким, с длинными паузами между вдохами. Глаза остались открытыми. Зрачки расширены, смотрят в одну точку над моей головой. Тело не двигалось вовсе, ни пальцы, ни мышцы лица.

Я положил ладонь ему на грудь. Под ребром толкнулось сердце, толкнулось и замерло, толкнулось снова. Старик будто впал в кому.