По улочкам Ферро-Акудо я летел так, что воздух за спиной дрожал жаром. Запертые ставни, вёдра у колодца, какая-то поздняя баба с корзиной шарахнулась к стене и выронила кувшин. Облезлый пёс сунулся под ноги — затормозить я уже не успевал, и краем Ци ему всё-таки досталось по боку. Пёс взвыл, отлетел в канаву и долго ещё скрёб лапами по камню — этот звук я слышал уже на бегу.

Силуэты у поворота на главную улочку различил шагов за двадцать. Двое в плащах шли вниз, в сторону Цитадели.

Вальмонте развернулся первым. Под его правой рукой воздух подёрнулся тем дрожащим маревом, какое стоит над раскалённой жаровней, — магистр явно был готов встретить что угодно. Октавио шагнул ему за плечо и положил ладонь на пояс.

Я затормозил за десять шагов. Воздух вокруг меня ещё подрагивал, по кистям разливался огонь.

— Какого беса ты творишь, парень? — рявкнул Вальмонте.

Голос магистра прокатился по улочке, и наверху тут же приоткрылась пара ставен. Кто-то выглянул и быстро втянул голову обратно.

Октавио молчал. Смотрел внимательно, с лицом, какое бывает у людей, когда их выдёргивают из одной мысли и швыряют в другую. Только что у них в головах стоял Сольфар, перекрытие каналов, война, флот, Левиафан, а тут какой-то мальчишка из кузни полыхает огнем на всей скорости.

Я выдохнул, гася в себе остатки полыхания, и заговорил быстро. Мастер, в чьём доме мне разрешили работать, мне не чужой. Гуннар. Тот самый, что в Оплоте брал меня малолеткой в подмастерья. Сегодня я нашёл его тут после двух лет тюрьмы в Чёрном Замке и теперь он в Ферро-Акудо, в собственной обветшалой кузне. На нём — чёрная хворь, та зараза, что пошла по Северу от трупа Матери Глубин. У него она вернулась, и сейчас, пока мы стоим, мужик впал в небытие. Зрачки расширены, дыхание медленное, в паузах между вдохами можно рассказать целую историю.

Слушали оба молча.

— Возьмите его к целителям духа, — сказал я. — Иначе к утру помрёт. Это видно невооружённым глазом.

Октавио поджал губы. По его лицу прочёл всё, что он хотел сказать вслух, и всё, что не скажет.

— Послушай, Кай. Иль-Примо проявил к твоему мастеру благосклонность. Долг с него списан, кузня в твоём распоряжении. Это уже сделано в обход правил. Все наши старшие целители сегодня заняты вопросом, по сравнению с которым жизнь одного северного кузнеца… — он подбирал слово помягче, — … не на первом месте. Сам понимаешь.

— Понимаю, мастер Октавио. И не прошу никого из ваших старших. Чёрная хворь — это не лихорадка и не простуда. Ваши обычные травники её ни разу не видели, и в книгах у них её нет. А у меня в группе есть Алекс — парень, что сегодня в подмастерьях у ваших же целителей бегал. Я его сам к Гуннару привёл, он осмотрел и сказал, что без вашего слова шага не ступит. Слова я и прошу.

Октавио смотрел в землю. Под скулой у него подёргивалась жилка.

Вальмонте кашлянул, оглянулся по сторонам. Зевак в улочке прибавилось, наверху заплакал ребёнок, ниже у поворота загудели мужские голоса. Магистр шагнул ко мне, придержал за плечо и заговорил вполголоса.

— Не дёргайся, парень. Спокойно. — Повернулся к Октавио: — Магистр, возьмите старика в лазарет. Этого рыжего вашего к нему и приставьте. Он сейчас в зале с алхимиками никому не нужен, его туда и не подпустят по молодости. Пусть займётся делом. А я в долгу не останусь, считайте это моей личной просьбой. Если северная зараза у нас и в самом деле какая-то новая, лучше распознать её на одном случае, чем потом на десяти. Это и вам в записи польза, и нам всем спокойнее.

Октавио кивнул сухо.

— Хорошо. Дойду до Цитадели, пошлю людей. Старика заберут в лазарет, к нему приставлю ученика. Если случай покажется ему сложным сверх его разумения, отрядим кого постарше. Большего не обещаю, Кай. Хворь незнакомая, и ни за выживание, ни за способ лечения никто не поручится.

— Этого довольно, мастер Октавио. Благодарю. И вам, магистр.

Вальмонте кивнул.

— Топай, парень. Работа не ждёт.

Я кивнул обоим и пошёл обратно.

По пути голову занимало одно — сколько ни строй из себя независимого, всё равно в нужный час идёшь и просишь у тех, кто выше. Кланяешься, подбираешь слова, ищешь те, что упадут в правильное место. На секунду пожалел, что не лекарь, что в моих руках с виду много, а в этом конкретном вопросе ровно ничего: молот лежит, наковальня готова, угли горячие, а с тюфяком в комнате я бессилен, как любой мужик, который смотрит на больного и не знает, в какую сторону шевельнуться.

Ладно. За спрос денег не берут. Главное, чтоб Алекса прислали — этот парень с того конца ниточки потянет, я в нём уверен. В Алекса я и правда верил больше, чем в любого здешнего лекаря, потому что знал, как он работает: возьмётся — будет рыться, как крот в земле, пока не нащупает корень. Спать перестанет, есть забудет. Из этого крота когда-нибудь выйдет великий целитель.

У двери я постоял секунду, отдышался и вошёл.

Гуннар лежал в той же позе, в какой я его оставил — на боку, ноги поджаты, голова откинута. Глаза открыты, смотрят в одну точку над балкой. Грудь поднималась раз в десять-двенадцать секунд, и почти сразу опадала. Пот на лбу подсох тонкой соляной дорожкой. Тёмные жилы на шее не пульсировали, а стояли ровными шнурами, и это казалось страшнее, чем когда они ходили.

Я опустился на табурет рядом и положил пальцы старику на запястье. Сердце под кожей толкнулось, замолчало, толкнулось снова. Ритм неровный.

— Мастер Гуннар?

Сказал тихо, сам не понимая, зачем: ни ресница, ни уголок рта не дрогнули.

Просидел минут пять. Один раз показалось, что пауза между вдохами затянулась, и в горле встал ком, но потом грудь снова поднялась.

Поднялся. Тяжело, оказывается, когда сделать ничего не можешь, а сидеть надо.

В кузне Ульф стоял у наковальни, лицом к двери, чуть боком, как я ему и велел — охранял в буквальном смысле.

— Кай! Гуннар как, живой?

— Живой, старина. Лежит без памяти. Сейчас придут люди из Цитадели, заберут его в лазарет. Алекса к нему приставят.

— Алекс хороший. Алекс умеет.

— Слушай. Пока не пришли — посиди с ним. Смотри, чтоб дышал. Если перестанет или захрипит совсем нехорошо, зови меня сразу.

Великан подумал, потёр щёку огромной ладонью.

— А ты?

— Начну работу. Времени нет, у постели сидеть не могу. Ты мне нужен будешь, но позже.

— Ладно, — кивнул он твёрдо. — Ульф посидит. Кай работай.

Я хлопнул его по лопатке. Великан пригнулся под притолокой и ушёл в дом.

Минуту я простоял один. Перевёл дух.

В голове сидел старик с открытыми глазами и не отпускал, но и держаться за это сейчас права у меня не было. Двадцать болтов, ночь работы, ещё одна, ещё одна. Левиафан в бухте, Сольфар под горой, Эйра неизвестно где. Если провалюсь в жалость к одному человеку — провалю всё остальное, и Гуннару от этого тоже легче не станет.

Перебрал болванки. Десять штук дикого каменного железа, десять обычного, высшей пробы. Взвесил в ладони сначала одну, потом другую. Дикое тяжелее, плотнее, отдавало в руку глухим, а обычное звенело чище, но было послушнее.

Решение пришло само. Первый болт — из дикого, второй — из обычного. Положу рядом, сравню, как примут кварц и амальгаму. По двум пробам станет ясно, что годится в основу партии, а что в запас.

Выбрал дикую болванку почище, без видимых жилок и трещин по поверхности, и положил на чистый край верстака. Взял из мешка пригоршню звенящего дуба, уложил по дну горна ровным слоем, утоптал ладонью. Добавил ещё.

Поднял правую руку. В Нижнем Котле шевельнулась тёплая тяжесть. Вдохнул из неё, направил поток вверх по руке в кисть. Ладонь налилась жаром, по коже выступила тонкая красная сетка, какая проступает при чистом Ян.

Поднёс ладонь к углям. Открыл.

Огненная Ци хлынула из ладони раскалённым воздухом такой плотности, что угли подо мной зашипели. Через секунду пошёл красный, потом оранжевый, потом по сердцевине кладки перевалил в белый. Жар ударил в лицо. Закрыл подачу и опустил руку. Угли горели глубоким ровным цветом, дуб взялся быстро, без сосновых рывков и стрельбы.

Дёрнул рычаг мехов. Кожа хрустнула, втянула воздух и выдохнула в подовое отверстие. По углям прокатилась волна, на мгновение жар поднялся, потом снова сел. Ещё раз, ещё. Кузня наполнилась сухим теплом.

На верстаке проснулся зверёк. Поднял мордочку, потянулся, треснул довольно. Огоньки на шерсти запульсировали в такт жару.

Я снял с крюка фартук Гуннара, пропахший углем и старым потом, накинул через голову, завязал ремни. Подцепил болванку клещами, занёс над углями и положил на ту полосу жара, где металл прогревается ровно со всех сторон.

Тёмно-вишнёвый. Светлее. Светлее. Когда болванка взяла тот ровный оранжевый с золотистым отливом по рёбрам, который я искал, перенёс на наковальню.

Зверек соскочил с верстака на пол и засеменил вокруг — близко к раскалённому железу не подошёл, но и не отступил, как сделал бы любой нормальный зверь. Уселся напротив наковальни, обвил себя хвостом и уставился на меня круглыми глазёнками. Ждал зрелища как будто.

Молот я выбрал средний — тяжёлый одному не размахать, как ни крути, даже с закалкой. Перед глазами поплыла геометрия болта по чертежу — длина в три локтя, гранёное тело, четырёхгранный наконечник с плавным переходом, хвостовик под крепление в ложе баллисты.

Размахнулся. Ударил.

Молот лёг куда нужно, и железо отозвалось так, как и должно отзываться дикое каменное железо Иль-Ферро — глухо, будто я бил по сырой глине.

[Анализ заготовки: Каменное железо (дикое). Внутренняя плотность неоднородная. Вязкость избыточная. Рекомендовано: применение флюса.]

Знал и без подсказки. Отложил молот, потянулся за баночкой Арно. Сорвал восковую пробку, ковырнул уплотнение. Тёмно-серая пыль внутри отдавала жжёным деревом и серой. Зачерпнул кончиком зубила, посыпал на горячий бок болванки.

Пыль зашипела, растеклась тонкой плёнкой, ушла в поры. Поверхность железа потемнела, потом снова налилась оранжевым, но теперь свет шёл изнутри без тех тёмных пятен, что были до этого. Капризная порода Иль-Ферро присмирела.

Ударил снова. На этот раз молот вошёл в железо, а не отскочил от него. Звук изменился — стал чище, ближе к тому, к какому я привык.

Мышь пискнула одобрительно.

Дальше работа пошла своим чередом. Я вытягивал тело будущего болта. Без молотобойца дело шло вязко: когда у тебя за спиной Ульф с кувалдой, ты задаёшь малым молотом точку, а он добивает с нужной силой, и на двоих укладываешь форму вдвое быстрее, и металл не успевает падать в температуре. Сейчас же я бил сам, и за каждые два удара болванка теряла полтона цвета — приходилось то и дело поддерживать температуру Ци.

Так же пускал Ци в молот через хват, а через ладонь и рукоять в головку. На каждом ударе из стали в железо шёл импульс, какой обычным молотом не выдашь, и это до некоторой степени компенсировало отсутствие второй пары рук.

К пятому разогреву тело болта легло близко к чертежу: гранёное, с ровными скосами, с лёгким сужением к рабочему концу. Хвостовик вытянул в последнюю очередь, тут уже было проще.

Положил заготовку на край наковальни и отдохнул секунд десять.

И тогда в голове щёлкнуло.

По чертежу наконечник шёл с углом в восемьдесят градусов между гранями. Стандартная пирамидка — такие бьют по броне хорошо, но плохо концентрируют усилие в точке контакта. А если сузить угол до пятидесяти пяти, площадь контакта в момент удара упадёт в полтора-два раза. Давление на квадратную долю чешуи Левиафана вырастет соответственно. Кварцевая начинка сработает не на широкой плоскости, а в узкой точке, где её прорвёт в первое же мгновение после того, как она пройдет внутрь.

[Внесение поправки в чертёж: Угол схождения граней — 55°. Прирост пробивной способности: +27 %. Риск разрушения наконечника при ударе о броню класса «Левиафан»: +6 %.]

Шесть процентов риска против двадцати семи процентов пробоя. Соглашусь.

Подцепил заготовку, вернул в горн, дождался светло-красного на конце под наконечник. Сыпанул чуть флюса. Взял зубило и стал высекать грани под новым углом — тоньше и острее. Железо пошло легче, флюс делал своё. Но без кувалды каждая грань требовала по семь-восемь ударов вместо обычных трёх-четырёх. Где-то на пятой грани я понял, что вспотел.

Дверь скрипнула.

— Кай.

Я не оглянулся.

— Что, Ульф?

— Там дядьки пришли, не лекари. Гуннара взяли под руки, в телегу понесли. Алекса не было. Лица у них… злые, не как у лекарей.

Голос великана звенел тревогой.

Я отложил клещи, положил молот на верстак, заготовку сунул обратно в горн, чтобы не остыла. Вытер руки о подол фартука и вышел во двор.

На улочке стояла густая ночь. Телега уже скрипела колёсами вниз по склону, удаляясь к среднему ярусу. Видно было только спины двух мужиков в плотных плащах, третий шёл сбоку, держа лошадь под уздцы. Гуннара видно не было — лежал в телеге.

Ульф вышел следом, встал плечом к моему плечу. Огромное тело его подрагивало.

— Не переживай, старина. Это не целители, а возчики. Лекари в кузню ночью сами не побегут, телегу гонять — не их работа. Этих прислала Гильдия. В лазарете его Алекс уже встретит.

— Точно?

— Точно. Мастер Октавио сказал.

Великан помолчал, провёл ладонью по щетине на щеке.

— Ульф переживает. Гуннар хороший, правда, не как раньше. Будто другой Гуннар совсем.

— Знаю, старина.

Я сжал ему плечо.

— Я тоже переживаю. Только нам с тобой сейчас остаётся одно — ждать и работать. Если он вытянет — вытянет. От нас сейчас зависит другое.

— Кай прав.

Я хлопнул его по лопатке.

— Пошли в кузню. Без тебя один маюсь, железо больно дикое. Твоя кувалда нужна.

Лицо у Ульфа разгладилось, и он расплылся в той детской улыбке, какая бывает у него, когда он чует, что нужен.

— Ульф поможет. Ульф давно не помогал.

Зашли обратно. Заготовка в горне светилась ровно. Но к серьёзной работе тело уже требовало передышки: спина гудела, в правом плече стояла лёгкая тяжесть от сотен ударов средним молотом.

— Жрать, — сказал я. — Сперва жрать, потом дальше.

Развернул один из свёртков, что принесли пацаны. Лепёшка, баранина, варёное яйцо. Второй свёрток подвинул Ульфу. Тот сел на лавку у стены, развернул тряпицу аккуратно, словно подарок. Зверька ссадил на верстак, отщипнул ему мяса.

Ели молча. В кузне было слышно только потрескивание углей, тихое урчание зверька над куском баранины и наше жевание. В углу негромко пел сверчок, как-то умудрившийся прижиться в этом каменном пекле.

— Кай, — сказал Ульф, не отрываясь от лепёшки. — Как его звать?

— Кого?

— Его. — Великан мотнул подбородком на зверька. — Имя ему надо.

— Думаешь?

— А как же. Без имени нельзя. Он умный. И сам хочет, чтоб его звали как-то.

Я откусил мяса, прожевал.

— Мышь да мышь. Чем не прозвище?

Ульф поморщился, вытер ладони о штанину, поднялся с лавки и шагнул к верстаку. Наклонился к зверьку так, что тот мог достать его носом. Постоял в раздумье. Сдвинул брови.

— Пых, — сказал он наконец.

— Чего?

— Пых. — Великан обернулся ко мне, и лицо у него снова расплылось в улыбке. Повернулся к зверю. — Я буду звать тебя Пых. Ты пыхаешь. Тёплый ты. Пыхаешь огнём.

— Пых, — повторил я, пробуя слово на язык.

Зверёк дёрнул усами, прислушался. Потом в один прыжок махнул на руку Ульфа, пробежал вверх и уселся ему на плече, у шеи. Потёрся мордочкой о щёку великана.

— Хорошее имя, Кай, правда?

Я посмотрел на эту парочку. Громадный детина с рыжей искрой на плече. Лучше и не выдумаешь.

— Отличное имя, старина. Пусть будет Пых.

— Пыыых, — нараспев протянул великан и осторожно потёрся об зверька щекой. — Горячий. Не жгись, Пых.

Зверёк пискнул в ответ. Огоньки на шерсти у него подобрались, ушли вглубь, и шкурка стала тусклее — ближе к простой рыжей мыши, чем к комку пламени.

Я хмыкнул. Не в первый раз замечал за ним такое: скажешь — понимает. Не как зверь, который натаскан на команды, а как кто-то, кто разбирает смысл. Тот же фокус был и в штольне, когда я говорил ему «сиди» или «не лезь», и он сидел и не лез. Компаньон, какого не на каждом рынке найдёшь.

Доели. Ульф собрал тряпицу от свёртков, сунул в угол к стружке. Подошёл к стойке с инструментами, взял свою кувалду, подержал в ладонях, провёл пальцем по головке. На стали в свете ламп тускло проступила сетка амальгамы «Жароупор», какую я нанёс ещё с вечера.

— Тёплая, — удивился он.

— Так и должно быть. Я ей рун дал. Теперь по кварцу долго ходить будет, не расколется.

— Хорошо.

Он подошёл к горну, тяжёлой ладонью лёг на рычаг мехов, дёрнул раз, другой. Меха выдохнули, по углям прокатилась волна, заготовка в сердцевине налилась глубже.

Я взял клещи, прихватил болванку, перенёс на наковальню.

— Ну что, Пых, — обернулся к зверьку. — Сиди и смотри. Будет тебе зрелище.

Дальше пошло так, как и должно идти, когда у тебя за спиной стоит правильный молотобоец.

Ульф взял кувалду в обе руки, отступил на полшага, поднял её над плечом и замер. Глядел мне в лицо, ждал отмашки.

— Сюда, старина. Не вкладывайся, держи треть силы.

Указал точку. Великан кивнул, опустил кувалду коротко и точно. Удар пришёлся ровно туда, куда я ткнул. Железо отозвалось чистым звоном — флюс ещё работал, металл шёл послушно.

— Сюда. Сюда. С другой стороны. Полсилы. Хорошо. Ещё раз.

Бил молча и сосредоточенно. Дыхание встало в ритм с ударами, как у любого порядочного молотобойца. Я подёргивал заготовку клещами, поворачивал гранью, задавал точку малым молоточком, а кувалда добивала. На двоих болт пошёл втрое быстрее, чем у меня в одиночку, и температуру держал лучше — не успевал упасть между разогревами.

К третьему накалу основная форма легла на чертёж. Тело гранёное, переход к наконечнику плавный, грани сходились под теми пятьюдесятью пятью градусами, какие я решил для себя.

Ульф опустил кувалду и выдохнул. Прислонил её к наковальне, провёл рукавом по лбу и сел на лавку.

Я взял ручник — маленький молоток на короткой рукояти, какой у любого мастера лежит под рукой для финальной правки. Горн больше не трогал; где нужно прогреть — грел сам, через ладонь, точечно. Импульс Ци в нужную точку, лёгкий удар ручником, выровнял заусенец, сгладил ребро. Ещё подогрел, ещё удар. Тонкая работа.

— Кай любит ковать! — раздалось из-за спины.

Я моргнул, выпрямился и поймал себя на том, что язык у меня высунут к щеке, как у ювелира над проволокой. Ухмыльнулся.

— Точно, старина.

Положил ручник, перехватил клещами, поднёс болт к лампе. Покрутил в свете. Поверхность ровная, грани блестят, переход в наконечник идёт без видимых ступенек.

[Анализ изделия: Заготовка № 1. Каменное железо (дикое) + Пепельный флюс. Качество формовки: 97 %.]

Три процента не доделал, зараза. И ведь не вижу, где. На глаз идеально, на ощупь идеально.

— Хороший, — уважительно сказал Ульф, подойдя сзади. — Лучше быть не может.

— В том-то и беда, старина. Может. Только глазом не поймаю.

Великан нахмурился, посмотрел на болт ещё раз, пожал плечами.

— Кай умный. Кай добьёт.

Хмыкнул. Аргумент.

Снова взялся за ручник. Прогрел рукой переход на хвостовик до тёмно-вишнёвого, провёл импульс, ударил. Подровнял вторую грань. Ещё пара ударов по третьей.

Себя одёргивал. Время дорого, болтов двадцать, возиться над каждым с такой тщательностью — провалю всю партию. Но рука сама лезла довести до конца. Не каждый день куёшь оружие против существа, какое одним поворотом туши топит флагман охотников.

— Ульф. Пока я тут вожусь, достань из бочонка масло. Тот, что под верстаком в углу, плотно закрытый. Перелей в бочку для закалки.

— Ульф сделает.

Великан пошёл к бочонку, и через секунду по кузне разнёсся плотный сальный запах закалочного масла, перебивший угар.

Я ещё поработал ручником. Удар, подогрев, ещё удар. Микро-правка по третьей кромке. Перевернул, посмотрел.

[Качество формовки: 100 %.]

— Всё, Ульф! Готово. Закаляем.

Поднял болт клещами, отнёс к горну, сунул в сердцевину жара. Дождался, пока заготовка налилась глубоким светло-вишнёвым, прихватил и развернулся к бочке.

Опустил резко, по продольной оси. Масло зашипело глухо, поднялся столб пара, тёплый, пахнущий жжёным салом. Я держал болт под маслом и одновременно пускал в него поток через клещи: Огонь по сердцевине, Земля по оболочке, синергия по границе. Магма шла внутри металла, уплотняя зерно, выстраивая структуру так, как обычная закалка никогда не даст.

Считал про себя. Восемь. Девять. Десять.

Вынул. Масло стекло чёрными каплями, на стали проступил тонкий тёмный налёт окалины. Положил болт на чугунную плиту у горна, остудил до тепла руки.

[Закалка: Завершена. Структура зерна: оптимальная. Поверхностный окисел: 0.3 мм. Рекомендуется счистить.]

Взял жёсткую медную щётку, прошёлся по поверхности. Налёт отстал хлопьями, под ним заблестел тёмно-серый металл с лёгким голубоватым отливом, какой бывает у правильно закалённого железа.

Теперь отпуск. Если оставить так — болт получится хрупким, ударит о броню Левиафана и разлетится осколками. Отпуск снимет внутренние напряжения, сделает металл способным чуть-чуть гнуться прежде, чем сломаться.

Сунул болт обратно к краю горна, на угольную крошку у подовья, где температура держалась градусов на трёхстах. Накрыл сверху ещё одной горстью золы. В таком тепле он пролежит часа полтора, отдаст лишнее напряжение и встанет в нужную твёрдость.

— Этот пусть отдыхает, — сказал. — Тащи болванку обычного, высшей пробы.

Великан выбрал из ящика прутковую заготовку почище, положил мне на верстак.

Со вторым болтом дело пошло заметно иначе. Флюс трогать не стал, обычное железо в нём не нуждалось. С первого же разогрева металл лёг под молот мягко и послушно. Звон чище, удары короче, и Ульф работал кувалдой увереннее — привык к ритму, чувствовал, куда я поведу.

За половину времени, какое ушло на первый, мы вытянули тело, наконечник и хвостовик. Доводка ручником заняла минут десять.

[Качество формовки: 99 %.]

С первого раза. Один процент я уже добил собственным глазом, без подсказок Системы.

Только закалка показала, что обычное железо берёт по-другому. В масле зашипело резче, пар встал выше, по поверхности пошла тонкая сеть оксида. Закалка взялась быстрее, и структура встала плотнее по поверхности, но не такая глубокая, как у каменного. Если каменное железо я бы сравнил с куском чёрной скалы, в которой и сердцевина, и кожа одинаково крепки, то обычное походило на хорошо обожжённый горшок с твёрдой коркой и мягче внутри.

Думал, пока чистил окалину. Дикое железо тяжелее. На пробитии тяжесть сыграет: чем больше масса, тем выше импульс при ударе. Это плюс. Минус — баллисте такие болты заряжать тяжелее, и натяжение тетивы должно быть выше, иначе дальность упадёт.

Обычное железо легче, быстрее в полёте, проще в работе, но при контакте с бронёй высшего ранга может не дойти до того момента, когда кварц внутри сработает. Расколется раньше, ещё на корке чешуи.

Скорее всего, основу партии придётся гнать из дикого. Обычное оставлю на резервные, для случаев, когда дистанция короткая и важна скорость, а не вес.

Положил второй рядом с первым, в золу у горна, на отпуск.

— Третий теперь? — Ульф вытер лоб. Кувалда у него уже стояла у ноги.

— Нет, старина. Сейчас другое. То, ради чего я с вечера на молотах руны выжигал.

Сдвинул в сторону клещи и зубила, расчистил место. Достал из угла мешок с кварцем и прокладку из каменного шёлка. Кристаллы выкатились на стол — тёплые на ощупь, светящиеся изнутри ровным золотистым светом. Рядом поставил бутыль с кровенцем: тёмная глина, восковая пробка, обвязка нити. Развязал, отложил пробку на чистую тряпицу.

[Расчёт пропорции на партию (20 болтов): Огненный Кварц — 18 кристаллов средней массы. Кровенец — 240 мл. Связующий поток Инь-Ци: ~6 % общего объёма смеси. Рекомендация: первая пробная замешка — на 2 болта.]

Прикинул в голове. Восемнадцать на двадцать — выходит чуть меньше кристалла на болт. На пробу взял два, отложил остальные обратно в шёлковую прокладку. Масло отмерил на глаз, миллилитров двадцать пять, во вторую плошку.

— Мы будто алхимики? — Ульф наблюдал за моими манипуляциями с любопытством.

— Что-то вроде того.

Положил два кварца на угол наковальни, плошку с маслом отодвинул на верстак. Огляделся.

— Так. Под наковальню постелим что-нибудь. Если осколки полетят по кузне, потом до утра по углам собирать буду, а под ногой такой осколок — как раскалённый гвоздь.

Стащил с лавки старую дерюгу, постелил вокруг наковальни в круг шага на полтора. Подошёл к горну, прикрыл поддувало, накинул сверху мокрую тряпицу. Угли просели, краснота ушла вглубь.

— Может бах-бах? — Ульф смотрел на кварц обеспокоенно.

— Не должно. Кварц без масла не активен, его только давление и руны приводят в действие. Но себя подстраховать надо. И Пыха убери подальше — мало ли что.

Великан осторожно взял зверька с верстака и понёс к стене. Опустил его на каменный выступ под полкой с клещами, наклонился, приставил палец перед мордочкой.

— Пых. К наковальне не ходи. Сиди тут. Понял?

Зверёк прижал уши, поджал усы, отбежал ещё на полшага к самой стене, развернулся и сел, обвив себя хвостом. Глядел на Ульфа, не моргая. Великан удовлетворённо кивнул и вернулся ко мне.

— Бери средний молот — тут с силой перебор будет. Кувалду на крайний случай оставляем, если не будет поддаваться камень. Бьём по очереди — я первый, ты следом. Цель — раздробить кристаллы до состояния крупного песка, без пыли. Пыль уйдёт в воздух, потеряем кварц зря.

— Куда бить?

— По кускам покрупнее. Я даю удар, ты сразу следом, по тому же месту. По очереди, ритмом. Если кусок раскатывается — придерживаю клещами, чтоб не улетел.

— Ладно.

Ульф взял средний молот и прикинул в руке: после кувалды тот сидел у него в ладони как игрушка.

Я и сам понимал, что работа неловкая. Кварц колоть положено не молотом на наковальне, а в ступке, медным пестиком, под навесом с вытяжкой. Был бы у меня хоть какой ручной дробильный станок, хоть простенький рычажный пресс. Но времени нет, технологии тоже. Работаем как умеем.

Поднял ручник, прицелился точно по центру верхней грани и ударил несильно, на пробу. От грани отскочило два-три скола, тонких, как ноготь. Кварц зазвенел внутри, по сердцевине пробежала короткая золотистая искра и погасла.

— Стой, старина, погоди, — сказал Ульфу. — Я его сперва подровняю, чтоб тебе было куда бить. С круглого скатится, на пол улетит.

Великан опустил молот, кивнул. Стоял рядом и тихо дышал.

Я постучал по кристаллу с разных сторон, отбивая мелкие неровности и формируя на верхней грани плоскую площадку чуть больше ногтя большого пальца. Кварц поддавался неохотно. Когда площадка стала ровной, я отступил и придержал кристалл клещами за бок.

— Теперь бей по центру. Полсилы.

Ульф приложился. Молот упал точно по площадке.

Кварц вспыхнул внутри жёлто-золотым, по сердцевине прокатилась волна света, будто внутри на мгновение разгорелся уголёк. От него во все стороны разошлись три-четыре трещины. Кувалда в руке Ульфа отозвалась глубоким звоном, и я увидел, как по головке молота пробежал волной отблеск амальгамы. Сетка рун засияла тонкими тёмно-красными жилками, втянула в себя жар, и через секунду свечение ушло обратно в металл.

«Жароупор» работал. Молот выдержал.

— Хорошо, старина. Ещё. По тому же месту.

Дальше пошли ритмом. Я бил два-три раза малым ручником, формировал площадку, придерживал клещами осколки, давал отмашку. Великан прикладывался кувалдой, дробил. Кусок раскалывался на три-четыре части. Часть отскакивала в сторону, я ловил клещами или подбирал с дерюги под ногами. Часть оставалась на наковальне и шла в следующий цикл.

Кварц мельчал. Куски с горошину превращались в крупный песок, песок в крошку. С каждым ударом по кузне расходился тот странный звон, какой кварц издаёт, когда его дробят: тонкий, поющий, не затихающий между ударами, а накладывающийся слой на слой. Жар от наковальни поднимался волнами. Молоты светились на каждом ударе, и руны на них пульсировали красно-оранжевыми жилками, гася температуру в себя.

В кузне стало душно. Пот покатился по виску, я смахнул его ладонью и глянул на Ульфа.

Великан стоял красный, мокрый, дышал через рот, грудь ходила тяжело. Между ударами теперь делал паузы дольше обычных. Наконец опустил молот, оперся на рукоять, выдохнул со свистом.

— Тяжело, старина?

— Жарко, Кай. Жарко. Ульфу дышать нечем.

— Вижу. Давай-ка на воздух, проветрись. Тут немного осталось, я сам добью, мне Ци поможет, мне легче.

Великан мотнул головой.

— Ульф Кая одного не оставит.

— Ой, старина, не начинай. Знаю, что не оставишь. Только если ты тут от жара осядешь, мне тебя на тюфяк тащить придётся, а время дорого. Бегом на улицу. Постой, подыши. Вернёшься — самая работа начнётся, у меня для тебя дело будет.

Парень опустил голову, виновато повёл плечом.

— Ладно. Ульф подышит и придёт.

Вышел. Дверь за ним прикрылась.

Я остался один над наковальней. Подобрал ручник, продолжил. Без молотобойца можно работать тоньше, дробить уже совсем малое. Стучал часто и мелко, по тем кускам, какие ещё держались крупными. Один за другим, один за другим. Сосредоточился так, что забыл и про жар, и про звон, и про то, что время идёт.

Когда поднял голову, на наковальне лежала горка серовато-золотистого порошка, по краям — крупицы покрупнее, с гречишное зерно. Эти отобрал отдельно, простучал ещё раз. Просеял через пальцы. Простучал. Просеял.

В конце концов на наковальне остался только мелкий песок с золотистым отливом, мерцающий изнутри слабым огнём. Часть, конечно, ушла мимо — искры по углам, сколки в складках дерюги, но я брал с запасом, на два болта хватит и ещё чуть останется.

[Огненный Кварц (дроблённый). Чистота: 94 %. Готовность к смешиванию: подтверждена.]

На полке за горном стояла старая глиняная плошка Гуннара, в которой он, видно, разводил что-то для патины. Снял, обтёр тряпицей, поставил на наковальню. Аккуратно смёл в неё кварцевую пыль ребром ладони, потом прошёлся ладонью ещё раз, собирая остатки.

Взял бутыль с маслом, поднёс к носу и отшатнулся так, что чуть не выронил. Запах ударил вязкий, тяжёлый, с резкой горечью — похоже не то на бензин, не то на жжёную смолу, и при этом отдавало чем-то древесным и гнилым. Глаза заслезились мгновенно.

Сглотнул, отстранил бутыль, подождал, пока вернётся способность дышать.

Отмерил по объёму. По расчёту на два болта выходило двадцать пять миллилитров. Тонкой струйкой вылил масло в глинянную плошку. Пыль, что была в огненном песке, пошла волнами, темнея на глазах, золотистое мерцание ушло вглубь и замерло.

Взял из угла деревянную лопаточку, какой Гуннар раньше, видно, наносил патину, сел на табурет, поставил плошку между колен на дерюгу и начал мешать. Ульф вернулся, проскользнул в дверь.

— Кай закончил?

— Замешиваю. Стой подальше, не подходи.

Голос у меня вышел сиплый. Запах из плошки шёл такой, что першило в горле и драло в лёгких, хоть я в масло лицом и не лез.

— Давай я помешаю. — Великан уже шагнул ближе.

— Стой, говорю. Тут такая дрянь, что я сам еле сижу. Тебе по носу шибанёт — спать неделю не сможешь. Я Ци держу под кожей, мне полегче.

Великан остановился, отступил на шаг и стоял молча, переминаясь.

Я мешал. Лопаточка ходила в плотной серо-золотистой массе, которая постепенно густела, превращаясь из жидкой кашицы в тёмную пасту. Довести её нужно было до того состояния, когда она перестанет тянуться за лопаткой и начнёт держать форму, как сырая глина.

[Смесь «Заряд Пробойника». Готовность: 34 %. Продолжайте перемешивание. Целевая консистенция: пластичная масса с равномерным распределением частиц кварца.]

Мешал дальше. Чем дольше шла реакция масла с кварцем, тем гуще запах становился. Пот тёк по лицу, глаза слезились так, что предметы в кузне расплывались.

[Готовность: 58 %.]

Сцепил зубы и мешал. А что еще делать. Вспомнил лук — когда режешь, бывает, что слезятся глаза. Так вот здесь лук, умноженный на сотню тысяч в квадрате.

[Готовность: 81 %.]

Ульф приоткрыл дверь пошире, чтобы тянуло свежим. Воздух с улицы заходил по полу прохладной струйкой, и от него становилось чуть легче.

[Готовность: 100 %. Смесь стабильна. Хранение: до 6 часов в плотно закрытой ёмкости. Контакт с открытым пламенем запрещён.]

Остановился. Вынул лопаточку, обтёр о край плошки. Масса в плошке стояла плотной тёмной пастой с тонким золотистым отливом по поверхности, как будто внутри неё под слоем была раскалённая лава. Накрыл плошку чистой тряпицей и отодвинул на дальний край верстака, подальше от горна.

— Ульф, старина, сбегай-ка до колодца. Воды чистой принеси ведро. Горло дерёт так, что говорить тяжело.

— Ульф мигом.

Парень схватил ведро у двери и вышел. Я поднялся, закачался на ногах, оперся ладонью о верстак. Седьмая ступень седьмой ступенью, а пары этой дряни и её брали в работу. Дошёл до двери, толкнул, вышел во двор.

На улице стояла густая ночь. Холодок с моря тянул вверх по склону, пах солью и водорослями. Я вдохнул полной грудью. Голова чуть прояснилась.

Звуков почти не было. Далеко лаяла собака, пару раз гавкнула и стихла. Ветер шёл поверху, в каменных гребнях скал за городом, и отдавался тонким гулом в улочке. Окна в соседних домах не горели.

Со стороны верхней улочки скрипнул камень под подошвой. Шаги — лёгкие и осторожные, но усталые, будто кто-то с трудом волочил ноги. Кто-то спускался.

Я повернулся в ту сторону, всмотрелся в темноту.

Из проулка вышел силуэт — тонкий, в плаще, с накинутым капюшоном. Шёл прямо к кузне, не сворачивая, будто знал, куда идёт. Я напрягся.

Силуэт подошёл ближе, и в полутьме я разглядел линию подбородка, светлую прядь, выбившуюся из-под капюшона. Капюшон сдвинулся назад.

Лицо у Эйры было серое от усталости. На скуле тёмная полоса — не то грязь, не то ссадина. Волосы в беспорядке, выбились из косы.

— Эйра⁈ — вырвалось у меня само.

— Кай.

Голос хриплый.

— Ну слава духам, цела, — вырвалось у меня, и я сам услышал, как по-настоящему вышло.

— Цела. — Она помолчала. — Цела.

— В штольне как? До осыпей дошла? Смолу взяла?

Она стояла молча. Дыхание выравнивалось не сразу, будто бежала последний участок. Капюшон опустился ей на плечи, и я разглядел, что плащ у неё подран в нескольких местах, а на правом сапоге запеклась бурая полоса.

— Кай, — сказала она тихо. — Новость ещё не разошлась по городу, сюда не дошла. Но…

Я подобрался.

— Что?

— Отсюда не видно, гора закрывает. С верхнего проулка видно, я оттуда смотрела. На горизонте корабли, считать сбилась — десятки, может, сотня. Идут к острову.

— Чьи?

— Не знаю — далеко, парусов в темноте не разобрать. Я постояла, посчитала ряды и пошла вниз.

Я смотрел на неё, а она на меня, не отводя глаз.

От Цитадели наверху ударил колокол — тяжёлый и низкий удар ушёл волной по сводам каменных домов и отдался в скалах за городом. Через секунду второй. Третий. Ритм неровный, рваный.

Тревога по всему городу, полная готовность.

В соседних домах разом вспыхнули окна. Где-то заорал ребёнок, его тут же зашикали. По верхней улочке загремели сапоги, кто-то побежал в сторону казарм.

Эйра посмотрела на меня снизу.

— Кажется, началось.