Глаза у него смотрели на меня мутно, и я сразу понял, что старик меня не признаёт. Брок за спиной, кажется, тоже не сразу разглядел, кто стоит на пороге. В эту секунду я мог сделать что угодно — развернуться, отговориться чем-нибудь после короткого разговора, найти другую кузню, как и обещал магистр Вальмонте. Мысль метнулась в эту сторону и тут же замерла.

Это ведь Гуннар.

Тот самый, что остался в кандалах в темнице Чёрного Замка после ареста. Живой. Стоял передо мной, опираясь плечом о косяк своей кузни, тощий, седой, с серым осунувшимся лицом, но живой. Часть того груза, что я носил в себе пять с лишним лет, разом сползла с плеч, и я даже выдохнул не сразу, потому что грудь повело от непривычной лёгкости.

— Мастер? — голос прозвучал тише, чем хотелось. — Мастер Гуннар?

Спросил, хотя и так знал, что это он.

Старик нахмурился. Глаза мутные, чуть слезящиеся, и поначалу даже показалось, что он подслеповат. На шее, под седой щетиной, белел старый шрам, тот самый, что оставил ему Брандт в Адской Кузне, когда едва не задушил. Странно, что шрам всё-таки остался, ведь Брандт не резал его, а душил пальцами. Может, использовал тогда что-то поверх ладони, какую-нибудь свою Ци, я уже и не помнил подробностей.

И ещё одно разглядел: по шее, от ключиц вверх, расходились тёмные вены, и пульсировали едва заметно, но не так, как пульсирует обычная кровь. Цвет не синюшный, а грязно-чёрный, с тёмно-серым отливом по краям. На обычную хворь не походило.

— Мы… — начал Гуннар и запнулся.

Голос у него стал плоский. От прежнего рокочущего баса не осталось почти ничего, только хрипотца на нижних нотах.

— Мы знакомы, добрый человек?

— Гуннар⁈

Это рявкнул Брок у меня за плечом. Мужик шагнул ближе, заглянул мне через плечо, и старик чуть наклонил голову, разглядывая того, кто крикнул. Глаза у Гуннара расширились медленно, как будто он поднимал из-под воды что-то тяжёлое и не сразу узнавал.

Брок встал справа от меня.

— Гуннар, мать твою! Неужто ты, чертяга⁈

Седой клок на лбу у Брока подскочил, усы стали торчком. Он шагнул вперёд и обеими ладонями ухватил Гуннара за плечи, словно хотел убедиться, что не призрак.

— Брок, угомонись. — Я положил ладонь ему на предплечье. — Полегче.

Брок меня не услышал. Тряхнул Гуннара несильно, но крепко, и вгляделся ему в лицо снизу вверх.

— Вот те раз, а! Вот так встреча, старина! Кузнец, а кузнец, как же тебя потаскало! И не признать совсем!

Гуннар стоял, мялся под этими руками, переводил взгляд то на меня, то на седого. Растерянный, как мальчишка, которого окликнули с непривычной стороны.

— Брок? — выговорил тихо.

— А кто ж ещё, дрын тебя подери! Брок я, Брок! Охотник, что у Йорна под рукой ходил! Помнишь меня, старая ты развалина?

Старик молчал и не отвечал. Брок засмеялся, и в смехе была радость, но потом резко осёкся. Лицо у него потяжелело.

— Ах ты ж, твою за ногу. Забыл ведь, что на совете говорили. Что болен ты сильно.

Он чуть отстранился, всмотрелся в Гуннара уже иначе, тревожно разглядывая тёмные вены на шее и серые тени под глазами.

Я аккуратно снял его руки с плеч старика. Брок дёрнул взглядом в мою сторону, нахмурился было, но тут же сообразил, что перегнул, и отступил на полшага.

Гуннар снова посмотрел на меня и в этот раз увидел, как у него в зрачках начинает медленно собираться узнавание.

— Ты… — старик сглотнул. — Кай? Ты это, Кай?

Брови сошлись, голос дрогнул на втором слове.

Улыбка вылезла у меня сама, я даже не успел её придержать. За этот час со мной случилось столько всего, что я думал, ни на что человеческое сил уже не осталось. А вот поди ж ты.

— Я, мастер. Я это.

— Кай, — повторил он. — Кай.

— Да Кай, Кай это, старая ты развалина, — снова встрял Брок и снова заржал добродушно.

Гуннар не смеялся. Стоял серьёзный, взгляд тихий, какого у него никогда раньше не видел. У старого Гуннара в Оплоте глаза были злые и виноватые попеременно. Здесь же глаза смотрели смиренно и тихо, как смотрят люди, что многое перетерпели и больше не ждут от жизни ни хорошего, ни плохого.

— Вы… — начал он, — вы как тут…

Договорить не успел. Закашлялся. Кашель пошёл сухой, лающий, из глубины груди, и старика согнуло. Он упёрся ладонью в косяк сильнее, плечи затряслись. Я смотрел и видел, как у него на висках вздуваются те же тёмные жилки, что и на шее.

Кашлял долго. Брок рядом со мной поджал усы.

Когда приступ начал стихать, Гуннар вытер ладонью губы. Глянул на ладонь, быстро опустил руку, но я успел заметить тёмное на пальцах.

— Мастер Гуннар, — сказал я мягко. — Знаю, ты нездоров. Давай зайдём в дом, не дело тебе на пороге стоять. Я всё объясню, как смогу. И спросить хочу.

Старик кивнул не сразу. Поднял на меня глаза, и взгляд прояснился ещё больше.

— Кай, — повторил он в третий раз, и теперь в имени звучало то, чего услышать уже не надеялся — узнавание и тихая радость.

— Я, мастер. Я.

Сделал шаг вперёд, подхватил его под локоть, потому что увидел, как у старика дрогнули колени. Гуннар не упирался. От него пахло прелой шерстью и чем-то ещё, чего я не сразу распознал — чем-то кислым из-под кожи.

Мы переступили порог. Брок шагнул следом и прикрыл за собой дверь.

Внутри было сумрачно. У дальней стены тускло светилась лампа на рыбьем жиру, на полу тонкий слой угольной пыли, какой ложится в любом доме у кузнеца, сколько его ни мети. Стол у окна, лавка вдоль стены, у самой печи свёрнутый тюфяк со смятым покрывалом. На столе кружка с остывшим отваром, рядом тряпица в тёмных пятнах, той же буро-чёрной масти, что на пальцах у старика.

Я подвёл Гуннара к лавке, помог сесть. Он опустился тяжело, упёрся ладонями в колени и долго отдыхивался, не поднимая головы.

Мы с Броком стояли молча, ждали, пока старик отдышится. Только переглядывались. По лицу охотника читал ясно: дело скверное, старик выглядит паршивее некуда. И в то же время на усатом сидело удивление, какого я у него давно не видел. Не каждый день в такой глуши, в чужой стороне, выпадает из ниоткуда лицо из прошлого.

— Воды принести, мастер? — спросил я тихо.

Гуннар поднял голову. Дыхание у него выровнялось, и теперь старик смотрел внимательно, разглядывая, будто сверял с тем, что хранил в памяти.

— Воды не надо, — сказал хрипло. — От воды мне только хуже. Вот, отвар вон стоит. Травник один с верхней улочки приносит, Бенко его зовут. Невелик мастер, да других тут на меня не осталось. Последнее, правда, на дне уже. И платить ему… — старик запнулся, отвёл глаза в сторону, — платить нечем покамест. В общем, жив пока, и на том спасибо.

Совестно ему было жаловаться, и сразу обрубил видимо.

Я подошёл к столу. Кружка глиняная, простая, с отколотым краем. Понюхал отвар, и в нос ударило такой кислятиной с прелью, что я невольно отстранился. Не алхимик и не травник, но и без науки видно: питьё на ладан дышит, само вот-вот забродит. Поставил обратно. Мелькнул Алекс. Свой человек у целителей духа, и сегодня до заката должен сюда подойти с маслом для ковки, если найдёт дорогу. Парню нужно показать старика, и поскорее.

— Мастер Гуннар, — сказал я, обернувшись. — Отвар твой смотрится ненадёжно. Этот Бенко хоть понимает, от чего тебя лечит?

Старик посмотрел на меня, в глазах на мгновение мелькнуло прежнее ворчание, но тут же ушло, сменившись сухой усмешкой. Он махнул ладонью.

— А что он понимает? Кто оно вообще понимает, малый? У нас в Замке-то никто толком не разобрался, как это лечить. Скверная это болячка, парень. Последствие той пакости, что полпровинции выжгла. Народу от неё там померло столько, что счёт сбился. И по сей день мрут, поди. Вот и до меня дошло, но не сразу, через годы. Я ведь там два года ещё отсидел в кандалах, после того как тебя… — он осёкся, кашлянул в кулак, продолжил, — после того, как тебя не стало в Замке. Сидел и сидел. А потом, по правде сказать, Ориан меня выкупил. Алхимик-то. От кого не ждал, так от него. Чем уж он нового барона разжалобил, не знаю. Только ночью пришли, цепи сняли, и в дорогу собрали. Дали даже больше, чем я мог рассчитывать. До побережья хватило, и тут на первое время хватило, даже дом этот смог выкупить частично.

Старик замолчал, посмотрел на свою кисть. На тыльной стороне тоже расходились тёмные жилки — тоньше, чем на шее, но видные.

— Только пока сидел, видно, и зацепило меня. Не сильно. А вот пять лет прошло, и видишь, как оно выходит наружу.

Говорил тихо и сухо, иногда срываясь на хрипотцу.

Значит, Ориан. Я молчал и пытался уложить это в голове. Вспомнил алхимика с лысым черепом и провалами вместо глаз. Не ждал, что у того хватит на такое сердца. Порадовался, что в человеке нашлось это место. И тут же ударило другое. Два года в кандалах. Два года в темнице Чёрного Замка, в той самой, что под нижним ярусом. Я выдохнул сквозь зубы.

Ублюдки. Конрад, и весь его выводок.

— Значит, сразу сюда поехал, мастер?

Старик снова махнул рукой, опираясь о лавку, начал подниматься, кряхтя.

— Что пустое ворошить.

Видно было, дальше говорить ему не хотелось. Он подошёл к столу, опёрся ладонью, поднял кружку. Сделал глоток, сдерживая себя, чтоб опять не зайтись кашлем. Допил до дна, поморщился и отставил. Постоял немного, собираясь, потом повернулся к нам.

Помолчали втроём. Та короткая теплота, что вспыхнула на пороге, неожиданно ушла, и мы стояли как трое незнакомых, не находящих, с чего начать. Я пытался понять, кто теперь передо мной. Не тот Гуннар, что морил меня голодом в Оплоте и топил в бочке. Не тот, что душил Брандта взглядом из-под слипшейся седины в Адской Кузне. Кто-то третий. Тихий, выгоревший. А он, видимо, пытался сделать то же самое с нами.

— А вы как? — выговорил он наконец, и голос едва прозвучал. — Вы-то как в этой каменной дыре оказались?

Столько всего хотелось ему сказать. Про побег с Броком и Ульфом, про дорогу через Срединные Земли, про Костяной Яр, про бухту, про пять лет «штопки», про шторм на палубе шлюпа, про каверну под Глоткой. Всё это сразу полезло на язык, но я понял, что если начну хоть с одного, утону и не выберусь до вечера. Да и не нужно ему оно сейчас. К тому же, тот человек, кем я был тогда, в Замке, при нём, давно стёрся. А вся дорога между мной тем и мной этим — стена, через которую не перекричишь.

— Жизнь привела, мастер. Так же, как и тебя.

Гуннар на секунду переменился в лице. Глаз у него блеснул, будто ему такой ответ пришёлся по душе больше длинных рассказов.

— Жизнь, — повторил он медленно. — Да. Жизнь.

Поглядел на Брока.

— Жизнь многое по местам расставляет, верно говорю, охотник?

Брок прищурился, склонил голову набок.

— Эко ты загадками вещать стал, кузнец, — усмехнулся. — В Оплоте проще выражался.

Хохотнул коротко, потом перевёл взгляд на меня и едва заметно качнул подбородком, мол, Гуннар Гуннаром, а оружие себя само не скуёт. Прав был, конечно. Магистр Вальмонте подвезёт материалы к закату, и до заката надо успеть договориться о горне, прибрать в кузне, прикинуть, что от старого мастера осталось рабочего. Только хотелось мне сейчас короткой остановки. Покачал головой, мол, погоди, не время ещё.

Брок понял. Скривил усы, отошёл к окну, оперся плечом о косяк и сделал вид, что разглядывает улочку через мутное стекло.

Я подошёл к лавке у стола и сел напротив старика. Гуннар уже опустился на табурет, сложил большие узловатые ладони между колен. И тут мне на ум вылез тот старый табурет в его кузне в Оплоте, сломанный, что подломился под ним однажды, когда он сидел подвыпивший и сломленный. Тогда вышло одновременно смешно и горько. Я помню, как стоял и не знал, смеяться или подойти поднять. Теперь смотрел на него, сидящего ровно на чужой табуретке в чужой кузне на чужом краю света, и ничего смешного во мне не было.

— Мастер Гуннар, — начал я и замолчал.

Хотел сказать что-то важное, а оно уползало с языка, как ртуть с ладони. Брок у окна вздохнул в усы, отошёл от косяка и тоже опустился на лавку поодаль, давая нам со стариком место.

— Мастер Гуннар. Ты не сказал, как сюда-то добрался. Да и я в ответ отделался словами общими. Не потому, что всё равно мне, — поднял на него глаза. — А потому, что если начну сейчас рассказывать обо всём, что тогда было, потону в собственной темноте, а не хочу. Вижу, что и ты изменился, и я. Если захочешь как-нибудь, в другой час, рассказать, как сюда попал, выслушаю с радостью. И сам поделюсь, если в пору придётся.

Говорил медленно и рвано, будто разом потерял почву под ногами и опять стал тем мальчишкой, которого этот самый Гуннар топил в бочке в кузне Оплота. Странная это штука, жизнь. Не разобрать, отчего иной раз чувствуешь то, что чувствуешь. И отчего вдруг всё внутри перестаёт складываться, и сидишь на чужой лавке, сжавшись пружиной ржавой.

Я замолчал.

— Кай, — сказал Гуннар тихо.

Поднял на него глаза. Смотреть оказалось трудно, я и сам не понял отчего.

— Если винишь себя, что меня там оставил. Что не взял в Горнило, когда я тебя просил. Знай, не виню я тебя. Надо было мне, значит, посидеть. Подумать о себе хорошенько, о жизни всей своей, понимаешь? А ты сделал так, как сделал. Ты тогда уже шёл путём мастера. Выбирал того, кто в деле был нужен. Скинь с себя этот якорь, парень. Не нужен он тебе.

Я смотрел на него и не мог толком вдохнуть. Старик говорил ровно то, что попадало мне в нутро. Я ведь помнил. Помнил, как тот пришёл к моей койке в бараке Адской Кузни, согнутый, седой, и глаза у него были собачьи, просил, чтоб я забрал его в Горнило. А я ему отказал мягко, расчётливо и по делу. И каждое слово тогда было правильным, и каждое сейчас весит у меня на шее.

— Прости, — сказал я всё равно. — Прости меня, мастер Гуннар.

— Дурак, — отозвался он. — Дурак ты, Кай, каких ещё поискать.

Сказал без издёвки, без какой либо злобы вообще.

— Это мне у тебя прощения просить надо, мальчик. Сколько я тебе зла наделал. Сколько страху нагнал. Ребёнка ведь морил.

Он покачал головой.

— Да пусто теперь.

Махнул рукой. За жестом было одно: всё прошло, давно прошло, и нечего там ворошить.

Я покачал головой в ответ. Улыбнулся, и глаза наполнились сами, но я не дал пролиться. Сглотнул горячее, провёл ладонью по щеке, как будто угольную пыль смахиваю.

— Рад, что свиделись, мастер.

— Мастер, мастер, — повторил он спокойно. — Эх.

И больше ничего не прибавил. Я не понял, о чём он думал в эту секунду. Может, о том, что всю жизнь хотел стать мастером настоящим, как отец его Торвальд, да так и не дотянулся. Может, ещё о чём-то своём, далёком.

Гуннар вздохнул глубоко, насколько позволяла грудь. Кашлянул коротко в кулак, поморщился. Поднял на меня глаза, и теперь в них стояло любопытство.

— Как вы меня нашли-то?

И я рассказал ему. Коротко, без лишних подробностей, но самую суть. Как пришёл на остров с Броком и остальными, как прошёл Предварительный Круг с грехом пополам, как ушёл от мобилизации в штольню на восточном склоне. Как взял с собой Древний Духовный Камень, чтобы поглотить его и подняться выше. Как нашёл за Глоткой подземную каверну, и в ней — запечатанного зверя по имени Сольфар, а при нём ополоумевшего отшельника, что восемь лет работал над снятием печати. Как этого отшельника пришлось прибить, и как вытащил оттуда напарника, едва живого. Сказал, что знаю, как ковать против Левиафана, и что Совет Искр отпустил меня под руку магистра Гильдии Ядра. Сказал, что кузню они мне подобрали именно эту, его, Гуннаровскую. И про долг сказал, по-честному, не пряча.

Гуннар слушал внимательно. Глаза у него раз или два расширялись, будто он не до конца верил, что мальчишка, которого он подобрал в Оплоте из жалости и из памяти о Лире, теперь укладывает в одну речь духовных лордов, серных жрецов и подземные печати. Раз или два он кивал сам себе, словно сверяясь с тем, что уже слышал от других. Слухи-то про артефакт, что свалил Мать Глубин, в большом мире ходили, и до его ушей наверняка дошли, хотя мы с ним об этом не говорили ни словом.

Когда я закончил, наступило молчание. Старик смотрел в угол, в темноту над сложенными у печи дровами, и думал.

— Долг спишут, — протянул он сухо. — Это хорошо было бы. Помирать должником перед людьми, что руку тебе протянули, совсем неохота. Так что и не стал бы я возражать, мальчик, даже если бы ты пришёл сам, без Гильдии за плечом. Кузня и так пустует, ржавеет помаленьку. А если опять услышу, что рядом молот стучит… — он усмехнулся одной стороной рта, — то, поди, и спать стану крепче.

Помолчал.

— Знаешь, Кай. Вчера ровно об этом думал перед сном, когда в кашле заходился. Лежал и думал. Вот была бы в этой жизни такая сила, что поглядела бы на человека и сказала — этот заслужил ещё один раз пожить. И перенесла бы его после смерти в другое тело. Молодое, пускай хилое поначалу, лишь бы молодое. И сказала бы. Держи, малый. Будь кем захочешь.

Сказал это спокойно, без печали и обиды на жизнь.

Я замер, в груди стукнуло так, будто кто-то изнутри ударил молотом по ребрам. Старик не мог знать. Никак не мог. Ни про меня Диму, ни про Систему, ни про то самое утро, когда я очнулся в чужом исхудалом теле в его же кузне в Оплоте. И всё-таки попал так близко, что воздух вокруг будто зазвенел.

— И сейчас, когда вы оба на пороге появились… — он перевёл на меня глаза, и в них шевельнулась тёплая усмешка, — может, оно и есть мой такой шанс. Заново-то уже не начать, не дано. Куда мне с этим, — он показал на свою шею с тёмными жилками. — А вот по-своему обрадоваться напоследок ещё могу. Знать, что мальчик, который ничего не умел, когда я его взял, теперь делает то, что нас всех заслонить может. Я к этому руки не приложил, понимаю. Ты сам всё освоил, без меня и поверх меня. И всё-таки.

Он улыбнулся шире.

— Всё-таки ты мой первый подмастерье, Кай. Первый.

Я тоже улыбнулся.

— Знаю, что мальчишек ты к себе и потом брал, мастер.

— Брал, — кивнул он. — Всех брал. Кто просился, никому не отказывал. Показывал, что умел. Это лучшие мои годы были, Кай. Лучшие. — Глаза у него заблестели крепче, но он сморгнул. — Только теперь не сдюжу больше. Они кто куда подевались, по округе ремесло искать. Так что, конечно, пользуй кузню. Пользуй, не стесняйся.

Поднял указательный палец. Лицо вышло строгое, а в глазах за этой строгостью прыгал тот самый огонёк, какого я у него в Оплоте никогда не видел — ирония.

— Только уж если возьмёшь её, мальчик. Больше не бросай.

Я запнулся.

За словами стояло двойное. И юмор по поводу того, как один раз он уже оставил мне свою старую кузню в Оплоте, а я через неделю собрал вещи и уехал в Чёрный Замок. И что-то ещё. Намёк, едва заметный. Кузню эту, он, кажется, не прочь оставить за мной насовсем.

— Да я ведь её, мастер… — начал я. — Я ведь её не насовсем беру, только пока оружие не сделаю, потом своей дорогой пойду.

— Да? — Гуннар нахмурился, но глаза остались спокойные. — Ну. Как сделаешь, так и сделаешь.

— Вот так встреча, — пробурчал в усы Брок с дальнего конца лавки.

Гуннар повернул на него голову, посмотрел без выражения. Брок крякнул и снова отвернулся к окну.

А во мне что-то шевельнулось не туда и не в ту сторону. Подумал на секунду, что эта кузня могла бы стать моей совсем, не на время. Тут же одёрнул сам себя. Глупости. Впереди работа, впереди Левиафан, впереди ещё неизвестно, чем кончится возня с Сольфаром в недрах острова. Думать про новое оседание — не теперь. Сперва дело, потом золото. Потом разберусь.

— Спасибо, мастер, — сказал я ровно. — Очень мне это поможет.

Старик кивнул медленно и веско.

И мы замолчали. Слова на время сами собой кончились, и в этой тишине ничего давящего не было. Слышно было, как на улице где-то далеко звякает по камню колесо телеги, и как у соседей баба распекает кого-то скрипучим голосом.

В дверь постучали.

Гуннар повернул голову на стук.

— Я открою, — сказал я.

Старик кивнул, и в кивке стояла тихая благодарность. Видно стало, как человек рад, что в доме у него есть кто-то, кроме него самого. Особенно мы. Особенно я.

Поднялся, прошёл по дощатому полу к двери. Откинул засов.

На пороге стоял Алекс.

Глаза бегают, плечи приподняты. Сумка прижата к боку плотно. В таком состоянии я его, кажется, и не видел за все пять лет, что мы знакомы.

— Кай.

Я кивнул.

— Принёс масло уже? Не думал, что так быстро.

— Нет. То есть, масло я тоже принёс, да. Это потом. Еле нашёл эту кузню, чуть выше по склону проскочил, обратно пришлось.

Голос у него ходил и дёргался на гласных. Я нахмурился.

— В чём дело, Алекс?

Он коротко заглянул мимо меня внутрь дома. Встретился взглядом с Гуннаром на лавке, на секунду запнулся, потом снова посмотрел на меня.

— Этот парень, Торн. Претендент, что с тобой пришёл.

— Ну?

— Он сбежал.

Я не сразу понял, что услышал.

— Что значит сбежал? Он же в лазарете. Он же ни ходить, ни дышать толком не мог, я его сам туда волок.

— В том и беда. — Алекс облизал сухие губы. — Это уже был не вполне он, если так можно сказать.

Помолчали оба. В груди что-то медленно опустилось вниз и встало холодом под рёбрами.

— Растолкуй, Алекс.

Парень шагнул чуть ближе, понизил голос.

— Сегодня, час назад, может полтора. Лекарь к нему зашёл, целитель духа из старших, не самый сильный, но опытный. Стал смотреть каналы. Торн лежал тихий, я сам видел его утром, когда привезли: без сознания, дыхание редкое. А тут как очнулся, разом. Схватил лекаря за горло одной рукой. Шею сломал так, что голова на бок легла. Второму, помощнику, ребра вдавил кулаком, тот пока живой, но плох. Потом встал и пошёл. Не побежал, понимаешь? Пошёл. Стражу у двери раскидал, никого не убил, отшвырнул только. Спустился по коридору до северного крыла, и там через бойницу прыгнул. Высота — шагов двенадцать. Поднялся и ушёл в склон.

— Куда?

— Никто не знает. По следу пустили троих практиков из старших. Пока вестей нет.

Я стоял и молчал.

— Целители, — продолжил Алекс совсем уже тихо, — говорят, такого они не видели. Каналы у него были разорваны, я сам собирался смотреть как штопку будут делать. А тут будто кто-то их склеил наспех, не как лекарь, а как… грубо. Поверх ран. И поверх его собственной Ци будто лежит чужая — плотная и тяжёлая. Один из старших сказал, будто подселили кого. Будто кто-то въехал в чужое тело, пока хозяин без сознания, и теперь правит этим телом своей рукой. Второй спорил, говорил — это «эхо». Что кто-то, мол, мог через Ци оставить отпечаток воли того существа, что в пещере нашлось.