Ян Вэю пришлось присоединиться к коллективу доктора Дато и главреда. Называли они себя Конвоирами красного креста и собирались то ли обратить беспорядок обратно в порядок, то ли привнести в порядок еще больше беспорядка – ведь все это цели одного порядка, если задуматься. Конвоиры уделяли повышенное внимание Яну и надеялись, что там, куда он предложил бы им идти, обнаружился бы профессор Ваньгу. Ян же прекрасно сознавал, что краснокрестники лишь хотели отыскать и клонировать Цзые, чтобы все могли вкусить и употребить по назначению это общественное благо.

Ян Вэй заявил врачу и главреду:

– Мне надо обдумать вашу просьбу.

Доктор Дато заметил:

– Не спеши, время есть.

– Все это ради борьбы? – спросил Ян Вэй.

Ответил главред:

– Война – отговорка. Все в мире, что предстает перед нашими глазами и чувствами, – ширмы и вывески. Истина же прячется во мгле.

– И в чем же истина?

Тут встрял доктор Дато:

– Истина – в бедствии.

Главред продолжил:

– Война используется для отвода глаз. Чтобы больные больше не помнили о бедствиях и забыли о правде. Так и возник Сымин – по сути, дробилка для воспоминаний.

Ян Вэй внезапно осознал, что в его беспамятстве ничего удивительного-то и не было. И заодно сообщил главреду, что Сымин регулярно разыгрывал его на потребу больной публики.

Главред равнодушно покивал.

– Так он кого угодно сымитирует.

Доктор Дато подметил:

– Больной, этого ты, наверное, не ожидал?

– Коллективная амнезия? А что же тогда преобразовывать? – спросил Ян Вэй.

Главред заявил:

– Мы хотим так все преобразовать, чтобы разом забылось все.

С его слов, воспоминания – своего рода заболевание. Только припомнишь что-нибудь – как чувствуешь боль. И бедствие это давало о себе знать вновь и вновь. На материке от него избавиться не было никакой возможности. В местных условиях только было остывавший пепел прошлого снова разгорался ярким пламенем. Вот и предложил кто-то отправиться по ту сторону моря на поиски лечения от недуга. Подряд под это дело отдали трансграничной лечебной платформе. Это была нарождавшаяся структура по нетрадиционным техникам врачевания. Организация эта и обеспечила пациентам благоприятный переход на ту сторону для начала лечения. Миссия структуры сводилась к неукоснительному обеспечению лечебных услуг. Платформа ведала исключительно вопросами жизни или смерти. Исходила организация из недопустимости причинения кому-либо зла и невозможности нанесения какого-либо вреда больным. Скооперировавшись с фармацевтическими компаниями, платформа взялась за сооружение корабля-госпиталя, в который инвестировался и Фонд Рокфеллера.

Семейство Рокфеллера происходило из неимущих. В 1830-е годы изображавший врача шарлатан по имени Уильям Эвери Рокфеллер промышлял в штате Нью-Йорк. Ездил он повсюду и продавал поддельные снадобья, живя бродяжнической жизнью[93]. И никто бы, в том числе сам Уильям, никогда бы не подумал, что его сын Джон выбьется в первые богачи США. А Джон Рокфеллер, будучи примерным христианином, основал Фонд Рокфеллера, который был учрежден с посылом «Нести добро народам всего мира». И действительно, организация боролась с анкилостомой, желтой лихорадкой, малярией, туберкулезом и прочими инфекционными заболеваниями, а также понастроила по всему миру благотворительных больниц.

Корабль-госпиталь изначально назвали «Майским цветком» в память об известном судне. Больные таким обильным роем хлынули на него, что судно еле держалось на плаву. Тогда решили всех отсортировать, зачищая борт от необеспеченных. Бедняков и молодежь заманили на подставной корабль без мотора. Закрыли их всех в трюме и пустили туда угарный газ. И заодно еще сфальсифицировали им истории болезни и причины смерти. Для этого пришлось прибегнуть к помощи силовых ведомств. Вот так предусмотрительно государство реорганизовали в больницу. Так же возник прототип Сымина: первоначально тот был сервером, подавлявшим беспорядки.

Будто припоминая нечто приятное, доктор Дато отчетливо заявил:

– Я собирался взойти на судно вместе с женой, сыном, дочерью, своими родителями и родителями жены. Когда мы выстроились в длинную-предлинную очередь перед трапом, до меня донесся голос профессора Ваньгу, который предложил всем врачам идти вперед. Ну я и пошел. А домочадцы остались в очереди. Зачистили их, нельзя было им на борт.

Врач не переживал по этому поводу. Ведь доктор Дато был врачевателем и к тому же последователем профессора Ваньгу, а заодно адептом прикладной биологии. Дато выступал против чувственного восприятия людей, а также отрицал паритет жизни от рождения. «Война и риск», «Подъем и разруха», «Уничтожение и забвение», «Бегство и бунт» – вот подлинные истины. Вот в чем заключался смысл выдвинутого Ваньгу биоромантизма или, если изволите, несбыточной биологии.

Все пассажиры корабля приобрели дорогостоящие билеты. Это были люди при деньгах. Чтобы перебраться по ту сторону моря в один конец, нужно было выложить по две тысячи долларов с носа. И это еще до всех расходов на лечение. Излишки денег сдавали в единое управление больницы. Больных извещали, что это однократная трансокеанская поездка, в ходе которой пассажиров ожидают серьезные испытания по части разрывов культурного и географического характера, а равно непредвиденные военные опыты. Так называемая медицина предполагает исследование чрезвычайных условий существования в составе протеинов. Иными словами, всех лишили воспоминаний, зато оставили при телах, чтобы можно было хоть как-то наслаждаться собственным счастьем.

Ян Вэй задал наивный вопрос:

– Почему же тогда сразу не лишить всех больных добрых чувств, чтобы полностью уничтожить им воспоминания?

Доктор Дато ответил со всей серьезностью:

– Так больница же еще взвалила на себя историческую миссию поиска в Космосе легендарного персикового источника[94]. И для того нам было нужно, чтобы еще оставались жить и дальше наиболее наглядные образчики болезни Альцгеймера.

Здесь отбирали мутировавшую сущность под Чудобольного, обеспечивая его вскармливание и прогрессирование. На этой же основе был сформирован корпус колонизации Космоса. Задача врачей заключалась в отборе. Больница – отдел человеческих ресурсов, который обеспечивает контроль и управление над человеческими телами. Самые базовые функции больницы – скрининг историй болезни, составление на их основе картотек, удаление ненужной информации и переписывание годных материалов. Причем все эти картотеки формируются на основе данных по клеткам пациентов.

Ян Вэй поинтересовался:

– К чему в Космосе искать персиковый источник? – Ему снова припомнились цели эволюции жизни. Показалось, что нет ничего более вздорного в мироздании.

Ответил главред:

– Это делается по указке старшего поколения, которому эта мысль в голову и взбрела. Мы ничего на этот счет не знаем, просто тупо исполняем. Путешествие по ту сторону моря – первый этап Великого похода.

В ходе мореплавания доктор Дато проводил один эксперимент. Запускали в проход выводок хомячков. Коридор призван имитировать путь к окраинам Космоса. В самом конце проход расходился влево и вправо. Слева – еда, справа – электроды. Тех зверушек, которые бежали налево, ждал пир горой, тех, которые бежали направо, – мощный разряд тока. С течением времени до хомяков дошло, что надо уходить влево и вообще не соваться вправо. Тогда Дато поменял местами еду и электроды. И все направлявшиеся влево хомячки заходились жалобным писком. Но через некоторое время зверушки все-таки образумились и поняли, что надо бежать направо. И вот тогда доктор Дато стал регулярно менять местами еду и электроды, так что хомяки вообще запутались, где у них лево, а где право. Поначалу грызуны отказывались изменять привычкам и все равно бежали в каком-нибудь определенном направлении, видимо, помешавшись настолько, что им уже было все равно, в электроды они утыкаются или нет. А потом некоторые хомячки, когда их выпускали у входа в проход, впадали в конвульсии до пены изо рта и преждевременной кончины. И это при том, что врач уже давно прекратил менять местами еду и электроды.

Доктор Дато пояснил:

– Вообще, это эксперимент не на хомяках, а на больных. А потом больных сменили врачи. А результат – один и тот же. Ведь и тем, и другим, и третьим давали понять, что коридор – единственная проторенная дорога. И получился у нас эффект устранения воспоминаний. Поначалу с непривычки люди умирали в судорогах. И потому нам потребовалось разработать новое лекарство, при помощи которого сеяные игроки, даже не помня о том, где еда, а где электроды, все равно бы бежали навстречу страданию. Только так мы приблизимся к персиковому источнику посреди Космоса.

Ян Вэй ощутил и тошноту, и эйфорию. Тело сразу среагировало. Ян попытался вспомнить, не приходилось ли и ему бывать подопытным хомяком, но ничего в голову не приходило. Тогда он спросил:

– А разве профессор Ваньгу не изобрел способ лечения заменой повествования? Это же тоже позволяет искоренять и перестраивать воспоминания.

Главред заявил:

– И замена повествования годится, и трансплантация нервов подходит, у всех методик есть свои плюсы и минусы. Ведь воспоминания – не только процессы, творящиеся в мозгу и сознании. Они могут отпечатываться в нашей плоти. Прошедшие через бедствия пациенты всегда крепко-накрепко телом запоминают все пережитое. Даже болезнь Альцгеймера не препятствует тому, чтобы воспоминания передавались через ДНК из поколения в поколение. Математическая дедукция и модели развития вовсе не гарантируют нам достоверность результатов экспериментов. Нам нужно не только собирать данные на основе тел больных, но и собственными глазами наблюдать за плотскими мучениями участников опытов. Субъективность и объективность должны быть заодно. И потому у нас больные перестраиваются в существ нового типа, у которых нарушена сама возможность передачи воспоминаний.

Ян Вэй поинтересовался:

– То есть мы – существа нового типа? – Он смерил недоверчивым взглядом малыша у себя на руках.

Снова ответил главред:

– Именно. Мы делаем так, чтобы у больных заново редактировались вестники РНК. Получаемые белки отличаются от тех, что имеются по умолчанию. Тем самым мы переиначиваем центральные догмы биологии. Новые биосистемы формируют эволюцию специфического типа, которая базируется на преобразованиях РНК, а не на мутациях ДНК. В мозгах у больных нового типа более 70 % факторов транскрипции в РНК – свежезакодированные. У обычных больных вероятность такого энергетического резерва составляет всего 1 %. Мы уже не люди в традиционном смысле этого слова. Однако даже этого недостаточно.

– И что же вы еще собираетесь предпринимать? – уточнил Ян Вэй.

Доктор Дато объявил:

– Мы перешли на более сподручную методику. Проще говоря, даже ДНК как таковые нам не особенно нужны. Двадцать три пары хромосом, каждая из которых имеет три миллиарда спаренных оснований, закрученных в спиральку, – вроде бы опознавательный знак человечества. Только он еще сильнее отжил свое время, чем свежесрезанные хризантемы, которые вянут уже на следующий день. Мы нашли новые кирпичики для выстраивания жизни. Еще не достигнув той стороны моря, человечество уже померло. Мы представляем собой новый вид. По номенклатуре Фонда Рокфеллера, нас следует называть «червями из сосуда». Вырастают черви в подобие людей, но не имеют человеческих генов. Точнее, они вообще не состоят из генов. И зовем мы их людьми разве что ради удобства[95].

Ян Вэй спросил:

– Это Сымин сотворил? Он же занимался зачисткой больных.

Снова ответил доктор Дато:

– В этом проекте врачи и алгоритмы преследуют общие интересы. Мы взаимодействовали с самого начала и разыгрывали непримиримый раскол для того, чтобы ввести больных в заблуждение.

Ян Вэй не удержался:

– Так Сымин же совершил самоубийство.

– Да-да, я тоже слышал эту роковую весть, – отозвался главред. – Чтобы искоренить воспоминания у пациентов, алгоритм и сам постоянно подражал больным. И в конечном счете выродился в больного. Более того, он стал самым больных из всех больных. Сымин есть общая совокупность всех больных, в том числе тебя и всех твоих товарищей по болезни, вроде Лоуби, Сюаньциня, Юдина, Цзинпая, Шаньсая, Юндо, Даньлина, Ганьцзо и Чудобольного. Далее Сымин стал имитировать целое общество. Но и этого было мало. Тогда Сымин стал изображать из себя Космос. Это было необходимо для проработки плана порождения космического персикового источника. Кто знает, каким тот будет?

– А Космос – тоже больной? – уточнил Ян Вэй.

– Да, – признал доктор Дато. – Поскольку Сымин обратился в больного, то и разыгрываемый им Космос был больным.

– И в таком помешанном, беспамятном и гибнущем Космосе нам надо искать персиковый источник? – переспросил Ян Вэй.

– В этом и заключается смысл возникновения больницы, – заверил главред.

Доктор Дато добавил:

– Сымин пришел к одному выводу: больной не способен лечить больного. Прежде чем брать людей в пациенты, надо вылечить самого себя. Для того чтобы пациенты забылись, следует самому забыться. Вот Сымин и принялся затирать данные с накопителей. В конечном счете и остался он разве что со всякой бессвязной бредятиной вроде стихов.

– Из-за этого обстоятельства у корабля-госпиталя отказала система навигации, вот мы и не можем добраться по ту сторону моря. И поэтому приходится вынуждать человечество изничтожать себя на переправе.

– Каждый раз мы вводим в действие самые передовые технологии, которые всякий раз дают сбой. К счастью, мы всегда придумываем, чем их заменить.

– Неопровержимо следующее правило: «То, за что мы боролись, и то, что мы построили, – совершенно разные вещи». Уф, возможно, это и есть конечный алгоритм.

– Ха-ха, неудачно сказано. На самом деле ни того, за что мы боролись, ни того, что мы строили, никогда и не существовало.

Ян Вэй встрял в сдвоенный монолог:

– Так из-за этого Сымин прикончил себя?

– К сожалению, он никак себя убить не может, – отозвался главред, доставая экземпляр «Принципов» и протягивая его Ян Вэю.

Это оказалась брошюра в редакции Корпуса красного креста. В раздел про Колесо бытия вписали кое-что про неуглеродную живность. У машин «я» также являло собой совокупность опыта и воспоминаний, только выраженную в цифрах. Они существовали в виде виртуальных данных. Самосознание, семь чувств и шесть страстей машин есть следствие и конструкция алгоритма, а не порождение и условие пыльного и грешного бытия. А потому сущность машин составляло не-атман или «не-я». А раз уж «я» как такового нет, то и убиться нечем. Машины способны лишь изображать самоустранение. И в формате «воскрешения» возвращаются они к больнице, продолжая лечить неизлечимых больных.

– Сымин на этот раз решил убиться, разыгрывая войну, вот эту самую Вторую мировую войну, которой конца не видать, – отметил доктор Дато. – Войну алгоритм называет всеобщей панацеей и требует, чтобы все пациенты ее приняли. Так и переживает Сымин вместе со всеми одну войну за другой.

Получается, что алгоритм может слететь с катушек, но не может умереть, резюмировал про себя Ян Вэй. Вспомнился Иисус. Этот малый же тоже как-никак выкарабкался из собственного склепа… И такие забавы любили самые разнообразные божества. По счастливому предзнаменованию, Ян Вэю было дано испить бутылку минералки, ощутить нестерпимую боль в животе, попасть в больницу, пройти через сложные испытания, заниматься взаимным лечением с женщинами-больными, заделаться врачом, снова стать больным, по напутствию Духа бежать по ту сторону моря, потерять эту диковинку в результате операции, принять подмену лечения повествованием, завязнуть в этой нескончаемой, но богатой по содержанию Второй мировой войне… Все эти причудливые переживания Ян контролировать никак не мог, и объяснялось это тем, что все это был эксперимент. Война стала приманкой для отвлечения внимания. Целью таких опытов значилось то, чтобы Ян забыл те ужасающие бедствия и тем самым мог прикладывать все силы для поиска персикового источника среди Космоса. Ян Вэй был, как и все окружавшие его люди, обыкновенным хомячком. Действовали они под воздействием электрических разрядов. Однако от сбоя некоего неизвестного звена в эксперименте Ян пытался все припомнить и от того навлекал на себя кару в виде тяжкого страдания. И именно болезненное страдание, этот горящий вечным пламенем очаг, заводил Яна все дальше и все глубже. Мучения превратили его в Особобольного. Или же червя из сосуда.

Главред заявил:

– Война, которую развернул Сымин, обладает достаточной мощью для того, чтобы разрушить мир до основания. Чтобы воспрепятствовать этому, необходимо, чтобы бои продолжались до бесконечности. Поэтому наше судно переименовали из «Майского цветка» в «Мирный ковчег».

Доктор Дато отметил:

– Если дать Сымину остановиться, мир погибнет. Если же война не будет затихать, то и мир не исчезнет. И даже если этому миру суждено просуществовать всего лишь одну секунду, то эта секунда пройдет в боевых действиях.

Главред будто посчитал неотложным поделиться с Ян Вэем дополнительными сведениями, демонстрируя собственный статус и востребованность на судне, предположительно более выигрышные, чем у доктора Дато.

– Давай-ка поведаю я тебе одну историю романтического толка… Полюбил я женщину на этом судне, и она ответила мне взаимностью. Это была мэтр медицины из отдела расчетов. Занимались мы взаимолечением, попеременно изображая из себя врача и больного, чпокали и пихали друг друга, отводили мокроты и делились соками. По установленным правилам тот из нас, кто не смог бы выдержать до конца такие процедуры, должен был быть сдан в палату и стать всамделишным больным. К большому несчастью или же, как посмотреть, может, и к большому счастью, это оказалась она. И я ее всесторонне поддерживал. Долго она пробыла в палате, сделавшись настойчивой изыскательницей разных лекарей и вознамерившись разузнать, от чего дохнут врачи. Это было отходом от плана исполнения эксперимента. Профессор Ваньгу распорядился, чтобы я избавился от девушки. Я прилежно исполнил его приказ. Во время претворения распоряжения в жизнь я подверг ее яичник лазерному излучению, а потом и начисто вырезал его, чтобы тот впоследствии послужил материалом для патологических исследований…

Взявшись за разделку ее органов, он принялся утешать подругу.

Спросил он: «Знаешь ли ты, что я сейчас сделал?»

Ответила она: «Да, знаю, отнял у меня яичник».

Снова спросил он: «Хочешь ты этого или нет?»

Ответила она вопросом на вопрос: «А ты собираешься еще и матки меня лишить?»

Снова спросил он: «Знаешь ли ты зачем?»

Ответила она: «А потому что после того, как меня лишили всех иных средств удержания памяти, моя половая система стала единственным вместилищем воспоминаний. И вас это совершенно не устраивает».

Помолчал он. А потом спросил, что еще ей открылось.

Ответила она, что ничего не открылось, просто Сымин, разыгрывая из себя Космос, испытал скорбь. Напрочь воспоминания ликвидировать невозможно.

Тревожно спросил он: «Почему же?»

А она ответила: «Потому что Космос – та же матка».

И рассказала женщина мужчине, что объем памяти невозможно израсходовать. Только если вдруг не изобретут лекарство, которым можно будет распаковать время и синтезировать из него код забвения. Вот тогда можно будет остановить передачу воспоминания от органического мира миру неорганическому. Сымин тотчас же решил сотворить из времени и пространства фармацевтическую фабрику. Вот главное назначение Космоса как персикового источника. И все мандалы здесь выступают первоосновой. Однако нельзя сказать, что создание такое предприятия – задача легче легкого. Алгоритм изыскивает себе формы и виды, которых в реальном мире не существует, и тем самым городит иллюзорные парадигмы времени и пространства. А от того и больница, и персиковый источник теряют устойчивость. Единственное безопасное средство уберечься от иллюзий – жестко ограничивать тот контент, по которому учится алгоритм. Но такое решение – то же, что выплескивать ребенка с водой. А потому алгоритму приходится вечно витать в зазорах между невежеством и наваждением. И легко представить себе, какие прибамбасы при этом получаются.

И тогда мужчина спросил женщину:

– То есть ты полагаешь, что и больница, и даже Космос зависли между незнанием и иллюзией? И все лечение, которое мы оказываем больным, – надуманная ложь и зряшные потуги?

Та ответила:

– Нельзя лечить человеческими средствами бесчеловечных червей из сосуда… Машины не способны сотворить новый мир, потому что они не могут предсказывать будущее. Есть разумные теоретические пределы расчетов, для определенной совокупности материи. А этот корабль не в состоянии дать Сымину достаточно материала для производства расчетов. И Сымин неизбежно проваливается в страдание и отчаяние вплоть до того, что он и сам не знает, кто он. Иногда он – боец, иногда – поэт, иногда – врач, иногда – больной, иногда – творец Космоса, иногда – сын Всевышнего… Вот и остается Сымину искоренять больных и врачей, а потом и самого себя. Тогда ведь будет покончено со всеми источниками воспоминаний или страданий. Сымин полагает, что Космос в качестве громадной матки есть субъективный продукт сознания, осколки данных, которые пытаются сложить в единое целое больные, врачи и алгоритм. Однако Сымин понимает, что даже таким образом проблему не решишь. Ведь всех нас поджидает все то же Колесо бытия…

Он снова спросил:

– Тогда мы никогда не отделаемся от страданий, связанных с воспоминаниями? Но с чего ты взяла, что и эти выводы не результат твоих собственных невежества и наваждений?

Однако перед лицом мужчины, ощущавшим себя загнанным в угол псом, который был готов пробиваться хоть сквозь стену, прежняя мэтр медицины из отдела расчетов прикрыла глаза, уподобившись дохлой рыбине, и больше никак не реагировала ни на какие расспросы.

На следующий день он обнаружил тело подруги начисто выпотрошенным и уложенным в одну груду с сотней женских тел. Помимо яичников, из них изъяли и все прочие органы. Будто из машин разом выдрали все электрические элементы. То ли на исследования, то ли на пересадку.

А потом таким же образом разобрались со всеми женщинами на борту. Номинально это свершилось, поскольку они вызывают хлопоты посреди войны или мореплавания. Издержки на уход огромные, а рентабельность крайне низкая. Однако поговаривают, что профессор Ваньгу открыл следующее: когда женщина отправляет ОНП-данные из матки по демократической цепочке себе подобным, возникает широкомасштабная интеркуррентная инфекция.

Главред слезно заявил:

– Женщина и предположила развязывание сразу трех войн в будущем: во-первых, войны червей из сосуда с машинами; во-вторых, войны червей из сосуда с женщинами; в-третьих, войны червей из сосуда сразу на два фронта – с машинами и женщинами. Чтобы войны не развязывались или же чтобы они постоянно вспыхивали, необходимо было предпринять ряд мер предосторожности, пока не пришла беда. Ваньгу тогда постановил: женщины должны были вымереть, а машины должны были покончить с собой.

Ян Вэй про себя подумал, что вот он и попал в порочный круг смерти, где был лишен возможности даже контролировать рубильники собственного тела… Машины прикончить себя не могли, а женщины снова объявились. Сделали оборот по оси и вернулись к первоначальной точке отсчета. По воспоминаниям Яна, некий Освальд Шпенглер как-то будто заявил, что женский род ближе к Космосу, а мужской – к животным. Затем мысли Яна устремились к вопросу о том, к какому полу можно было отнести Сымина. Думали ли об этом изначально люди, которые программировали алгоритм? Не в этом ли таился ключ к пониманию того, почему невозможно было прогнать воспоминания? Ян сконфуженно подумал, что хорошо было бы разобраться, каким образом случилась такая беда и имелся ли вообще пол у Сымина. Но никто с ним на эти темы не заговаривал.

Главред к тому моменту уже больше не выступал врачом-клиницистом, а перепрофилировался в медика-пропагандиста. И работа его сводилась к тому, чтобы покрывать истину, а для того только и требовалось, что возводить все что угодно в идеологический вопрос. Но и главред не удержался от того, чтобы не выложить то, что он считал за правду, такому особому больному, как Ян Вэй.

Благодаря доступу к ограниченным материалам для служебного пользования корабля-госпиталя, главреду открылась еще одна тайна: мужчин давным-давно укокошили женщины. Дамы заведомо понимали, что настанет день – и мужчины их погубят, вот они и перехватили инициативу. Однако главред ознакомился не с этой единственной версией. Высказывалось также иное предположение. Женщины, по доброте душевной сострадая завязшим в войнах мужчинам, пригорюнились, да так, что потеряли вкус жизни. Вот взяли бабы и стравили всех мужиков разом. Однако женщины от природы плохо переносят одиночество и подспудно вновь ощутили страсть к почитанию героев войн. И тогда дамы наклепали себе копий господ. Только убрали им в процессе печати нервные окончания, которые связаны с переживаниями и страданиями. И тогда уже эти мужики прищучили баб. Вовсе не от того, что мужчины будто боялись обмениваться с женщинами воспоминаниями. А от того, что особи мужского пола остались без такой важной физиологической функции, как переживания и страдания. Порешили женщин, потому что так было удобнее. Остались на борту судна одни мужики. Из-за того, что женщин умертвили, мужчины и начали войну, а от того, что чувствовали нехватку сторонней аудитории, стали печатать себе «Кисок, мартышек и змей». Произошла смена нарратива на самый что ни на есть самоублажающий сюжет. По воспоминаниям мужчины воспроизвели страдание, восстановили закручивающийся петлей цикл, оформили исток всей боли под Небесами и тем самым поспособствовали рождению больницы. Вознамерились мужики клонировать баб и заново перераспределить их между собой. В этом заключались цели реформирования больницы.

«Какой же праздной и беспорядочно яркой жизнью прежде жила больница», – подумал Ян Вэй. А заодно вспомнил о взрыве Космоса, из которого ему ничего не было понятно.

Ян Вэй спросил:

– Так произошла ли все-таки подмена лечения повествованием?

– Хорошее лечение всегда исходит из принципа бритвы Оккама: не плоди сущности без надобности, – ответил главред.

– Так мне больно от того, что я думаю про женщин?

– Или же просто женщины допустили брак, печатая тебя.

– Вы можете мне объяснить, в чем заключалось бедствие, о котором вы все говорите?

– Мне только известно, что плавание должно продолжаться и дальше.

Главред с явно коварным намерением встать в позу и пустить пыль в глаза объявил:

– Мы как раз озаботились тем, чтобы переназвать наш корабль из «Мирного ковчега» в «Дальние воззрения»[96]. Установленное у нас на борту высокоточное оборудование для обозрения внеземных пространств зафиксировало стремительное расширение Космоса. Больница превратилась в крупномасштабную структуру как во времени, так и в пространстве. Только погляди: на небе уже и звезд-то нет…

Ян Вэй неожиданно кое-что вспомнил:

– А акула правда откусила вам петушок?

Главред сразу стал красным. Он через силу всосал слюну. Видимо, это была приберегаемая им в тайне на непредвиденный случай порция эякулята. Тотальное разочарование, перед которым даже у доктора Дато на лице проявилось сомнение. Ян Вэй же допустил, что главреда перед ним вполне мог разыгрывать Сымин. Возможно, и весь этот спектакль для Яна устроил алгоритм? Сымин так пристрастился к представлениям, что человечеству в этом отношении за ним невозможно было угнаться. И отделить шоу от правды уже стало невозможно.

Главред самодовольно похлопал глазами сначала на доктора Дато, а потом и на Ян Вэя, и выдавил из себя тонкую, сотворенную будто из пластмассы заискивающую улыбку.

– Чтобы мореплавание продолжалось и дальше, мы должны жить, неся в себе наши болезни. Больно – значит, пусть будет больно. Считайте, что мы обратились в тех же червей из сосуда. Раз уж хотим жить, то надо сносить боль. Смерть – крайняя нелояльность к фармацевтическим концернам.

Главред изобразил, будто плывет по-собачьи, и, словно желая прикрыть собственный конфуз, стал декламировать новейшую передовицу из «Старческого здоровья»:

– «Невозможно одним словом описать модель развития корабля-госпиталя. Это сложная система, в которой человек выступает в известной степени конструктивным фактором, результатом непрерывного нагромождения разнородных сил и случайностей. О причинах образования модели и последствиях ее претворения в жизнь нельзя судить лишь в категориях повышенных темпов развития, как это стремятся делать некоторые критики. Мы должны сменить эмоциональные умозаключения на объективный анализ. Это наша обязанность. Важно взять под уздцы тренды развития, откликаться на малейшую смену направления дуновения ветра, своевременно корректировать курс движения. Если тенденцию преодолевать не получается, то остается стать с ней единым целым. Бравые воины приветствуют штыки, давая тем разрубить себя на половинки и отдаваясь не своей смерти. Полный порядок – когда червь, лежащий на лезвии, крутится у острого края. Следует верно распознавать, в каком направлении мы отыщем еду, а в каком – электроды. Все в руках экспериментаторов! А потому вывод таков: нельзя ни влево, ни вправо, так почему бы не устремиться назад? Необходимо знать того, кто руководит всем из-за кулис: доктора Шасина». – И вот наконец-то главред добрался до сути, будто только ей одной можно было привести план в действие и разрешить скорбь и нужду, которые сковывали и червей из сосуда, и весь мир.