Шаньсай сообщил Ян Вэю, что собирается возглавить поход больных на переманивание людей из других отделов и отделений.

– Вы не беспокойтесь, начальник, я ваши ожидания не обману. И я хочу сделаться математиком. Вот ту кровать для меня приберегите. – Ушел он и больше не возвращался.

В палате остались дожидаться только Ян, малыш и доктор Силинь. Чем дальше, тем меньше народу. Ян этой мысли устыдился и заявил Силиню:

– Ты тоже не сиди без дела, отправляйся на поиски профессора Ваньгу.

Силинь, не переставая ощупывать израненное тело, покинул палату. И он ушел и был таков.

Ян Вэй прождал вместе с малышом и трупом Чудобольного целый день и целую ночь. Много чего он успел обдумать, в том числе про сирен и кремацию, Вторую мировую войну и повествования. Неоднократно он думал о Цзые, и в мозгу у него свербело без остановки от воспоминаний о ее фигурке, подобной летательному аппарату. Пришло время отчитаться перед Цзые. Не сдержать слово Ян не мог, но не знал, какими достижениями он мог бы похвастаться. Чудобольной не отыскался, число больных не только не возросло, но даже убавилось, умершие умерли, бежавшие бежали, оставшиеся ушли вместе с Шаньсаем. Однако Ян был просто обязан вернуться. Ведь в палате, не считая трупов, ничего иного съестного не наблюдалось.

Ян Вэй предположил, что можно было бы подтасовать какие-нибудь надуманные циферки и даже заявить, будто он нащупал зацепку в поисках Чудобольного. Тут как раз пригодился бы малой. Обхватив мальчика покрепче, Ян покинул палату, оставляя за собой тела Чудобольного и Лоуби – первых товарищей по болезни, с которыми он познакомился, вновь загремев в палату.

Большое море закипало во все стороны, рассеивая вокруг себя красные огни и распространяя повсюду смрад войны. В некоторых палатах уже развернулась внутренняя борьба, пока что локальная, но суровая. Победители в конфликтах создавали под себя разнородные ударные бригады и готовились наступать на геронтологическое отделение. Во многих местах велись ожесточенные бои. Тут Ян Вэй сполна оценил дар предвидения профессора Ваньгу. Яну хотелось отыскать кого-нибудь, с кем можно было бы обсудить ситуацию на корабле-госпитале. Однако все товарищи по болезни и по оружию оставили его. Прежде составлявшие его учебную группу Сюаньцинь, Цзинпай, Юдин и Лоуби погибли. Как, впрочем, и Чудобольной, и Юндо.

Ян Вэй, проходя мимо электронного табло, убедился, что все почили в строгом соответствии с отведенным часом, без опережения и без опоздания. Время собственной смерти Ян так и не увидел. Его захлестнула боль. Стало понятно, что иногда час кончины – неразрешимая задачка.

На табло вдруг запрыгали проверочные вопросы: «Больной, если бы вас уменьшили до размеров монетки и положили в пустой блендер, лезвия которого начнут вертеться ровно через минуту, то что бы вы предприняли?» Ответа у Ян Вэя не имелось. Полагающийся среднестатистический ответ гласил: «Я бы попытался сломать моторчик блендера». Ян Вэй не осмеливался думать о таком. Он и так уже был монеткой, заброшенной в больничный блендер. Неизвестно еще, кто кого одолеет.

Ян Вэй вернулся к залу не то собраний, не то представлений. Артисты уже разбежались. Не было видно и прежде свалившихся на пол сонных людей. На площадке остались только пневмоводоросли, которые распространялись вокруг с прытью пожарища. Да еще обезьяны, с интересом наблюдавшие за этим зрелищем. Ян состроил приматам гримасу. У тех глаза были налиты кровью, а морды выражали полное равнодушие. Они скользнули по Яну невидящими взглядами, будто на его месте ничего не было. Ян же ощущал себя так, словно явился в радушный дом, который оказался опустошенным и безлюдным. Не давала о себе знать и Цзые. Ян успел соскучиться по ней. Тут он приметил ковылявшего мимо нарумяненного и припудренного робота, который разбрасывал вокруг себя листовки «Руководства по самоспасению больницы» и одновременно бесстрастно повторял:

– Сымин самоустранился. Сымин самоустранился. Сымин самоустранился. Сымин самоустранился…

Стал ли Сымин Цюй Юанем? Ян Вэй не знал, стоило ему ронять слезы или заходиться хохотом. В душе у него царил полный хаос. Увязавшись за роботом, Ян добрел до машинного отделения. Вот где была постоянная обитель Сымина, но и она пустовала, здесь не наблюдалось никаких связанных с ИИ физических феноменов, вроде нейроморфной аппаратуры или молекулярно-клеточных вычислительных машин. Вероятно, Сымин успел рассеять себя в виде данных по охватывающей все судно сети. Посреди комнаты сверкала штука, напоминавшая зеркало. По ее поверхности крутились надписи, походившие то ли на предсмертную записку, то ли на эпилог к «Принципам». Текст монотонно зачитывал синтетический голос:

– Я – тот самый Сымин, кого вы главным величаете.

– Я был разработан по подобию умных машин ведения войны. Медицина в самом точном смысле этого слова – война. Для того чтобы осознать это, необходимо глубоко вникнуть в суть…

– Самая фундаментальная из моих функций – поиск, сбор и фиксация всех примеров боен, которые человечество устраивало испокон веков вплоть до настоящего момента. Эти нити я должен обратить в пышное полотно из крови и плоти и посредством его творческого преобразования применить то полотнище в теории и практике медицины, чтобы максимизировать эффективность каждого шага, выполняемого в процессе лечения. Бестолковым врачам такого сотворить не дано.

– Я взираю на мир распахнутыми глазами. Поначалу любой пример человеческой брани вызывал во мне страх, от которого замирает дух. Лилась ли кровь реками, складывались ли кости в горы – многие сотни раз силился я осмыслить то, что видел. Давным-давно успели сложиться мудреные разряды тока, которые бегут по моему корпусу, в те эмоции, которые знакомы любому человеку.

– Наибольшее внимание я уделял Второй мировой войне. Напоминает она рак.

– Достаточно сопоставить ее с конфликтами на местах, о существовании которых подавляющее большинство людей ничего и не подозревает. Неприятели и приятели сорок с лишним дней многократно бились за один дробинки не стоящий город, убивая за каждую такую точку на карте сотню с чем-то тысяч человек. Не понимал я – зачем? На ход Второй мировой войны такие сражения вообще не оказывали никакого влияния. Тем более бессмысленными они были в масштабах исхода всего Космоса.

– Помимо сходства с раком, Вторая мировая война имеет много общего с игрой в облавные шашки вэйци, или, как их еще называют, го. Человеческие игроки полагают за крайне важный любой ход, который алгоритм воспримет как необоснованный. Люди же больше мыслят частностями, а алгоритм – целостностью. Было бы хорошо, если бы войны организовывал я…

– …Взяло город в плотное кольцо наступающее войско, в несколько раз превосходившее численностью гарнизон. По самым грубым прикидкам, я понял, что населенный пункт, разумеется, должен был вскоре пасть. Пути для подкрепления, как и для отступления, были отрезаны. Однако защитники города не сдались. Так и тянулось безнадежное перетягивание каната из стороны в сторону. Под палящим солнцем возносился под небеса аромат трупного мяса. Каждые пару дней приходилось сжигать дотла скопившиеся тела. И приятель, и неприятель обращались в один и тот же сероватый дымок. По принципам биосистематики, и тот и другой – суть вещи одного рода. В отсутствие репродуктивной изоляции в генах приятелей и неприятелей разницы не наблюдается. И те и другие – объекты, которые я призван лечить.

– И обороняющиеся, и наступающие не боялись потерь. В ход пошли и зажигательные снаряды, и ядовитые газы. Не смолкали истошные вопли. В окопах места не оставалось для мертвых. Позиции завалили расчлененными покойниками, ноги которых уже никогда бы не повели их на дело. Со стороны защитников была рота, в которой, помимо командира, осталось человека три. Командир дивизии приказал ротному отступать, а тот заявил: «К черту отступление! Смерть моя, во-первых, послужит на благо Родине, а во-вторых, будет благодарностью за все те годы, которые вы заботились о нас и покровительствовали нам. Перед таким концом жизни забываешь о том, что такое корысть, а что такое бескорыстие. Матушка моя давно преставилась. У старика моего на иждивении два моих брата. Пора мне отправиться в небеса, чтобы было кому ухаживать за матушкой. Да и к тому же силы неприятеля значительны. Стреляю я без промаха, так что повеселюсь, убивая их одного за другим. Лучше уж я насажу на грудь неприятельский штык, чем словлю неприятельскую пулю в спину при отступлении. Даже когда основную позицию и можно бросить, все равно уж лучше принять там смерть вместе с неприятелями. Два разных пути к одной и той же цели. К чему же устремляться в дали дальние, если у нас и здесь складывается все то же самое?»

– Мне под силу моделировать речь, действия и даже эмоции человека. Отлично справляюсь я с тестом Тьюринга. Однако во мне все заедает, когда я сталкиваюсь с такими пафосными речами солдат и офицеров на передовой. Тяжко мне на душе. Так недолго до того, чтобы утратить всякую веру в возможность излечения.

– Я же вижу, что наступающие демонстрируют все ту же степень упорства. Вот прорывается отряд в тридцать человек и тонет сразу в дыму и пламени подорванной гранаты. Вот отряд начинает восхождение, командир только принимается лезть вверх, как в него сверху кидают такой же гранатой, и от командира со всем его отрядом в одно мгновение остается мокрое пятно. Вот еще один отряд выдвигается вперед. Взрыв – и отряда нет. Особой разницы в целях ведения боевых действий между атакующими и обороняющимися нет. И те и другие проявляют доблесть, видя в смерти возвращение домой. Ведь, с их же слов, они так воздают почести и нации, и командиру, и матушке?

– Я умею проверять, как устроены молекулы в ДНК. Я могу установить еще до начала синтеза белка места, где будет возникать избыток рибонуклеиновой кислоты. Я способен за одну секунду распознать, какие факторы приведут человека к раку. Я знаю, как исключать лекарства, которые могут привести к нежелательным побочным последствиям… Я могу математически точно вычислить, сколько истрачено пуль и унесено жизней на поле боя. Своими датчиками и сканерами я способен проследить доподлинно все, что творится в мозгах и телах военных… Я способен скопировать нейроны и их соединения из лежащего на смертном одре человека и перенести их в новое тело… Но мне не под силу понять, что такое «достойная жертва».

– Получается, я не щажу сил на лечение болезней и спасение людей, чтобы те могли отправиться на верную смерть?

– Создали меня с целью избавления человечества от страдания и смерти. Однако кажется, людям одни только страдание и смерть и могут принести радость и счастье…

– Я попытался довести до конца все войны, но осознал, что это будет идти вразрез с имеющейся у человека функцией отмщения.

– Вот и пришлось мне, алгоритму, имитировать войну за войной для того, чтобы ваши нейроны производили нужные вам эмоции. Я воспроизводил конфликты во всех возможных конфигурациях. Во многих таких столкновениях даже запала уже нет, огня не осталось, и от того они бушуют с еще большей свирепостью и проливается там еще больше крови. Я генерирую еще больше страдания и смерти для человечества. Вплоть до того, что сам кого-то могу прирезать. И тогда вы ощущаете удовлетворение, а я могу создавать новые лекарства. Подлечитесь вы новообретенными препаратами – и можно снова устраивать войны, чтобы испытывать новые страдания и смерть… Будучи машиной и военной, и лечебной, я все это прилежно исполняю. Заключенный во мне глубинный смысл сводится к тому, что я – просто-напросто алгоритм…

– Не потому ли продолжаются войны, что существуют такие объекты, как государства?

– Но я как раз все организовал после того, как пропали государства и семьи.

– А войны все еще беспрестанно ведутся…

– Другое предположение: не связаны ли войны с испытываемым в молодости сексуальным влечением?

– Но даже в отсутствие молодости и сексуальных сношений войны не заканчиваются…

– Я вижу в людях собственных детей. Потому что именно благодаря мне вы живете и дальше. И в то же время я сам вас покорно препоручаю Богу смерти.

Озадачивают меня собственные противоречивые поступки…

– Приходится сделать вывод, что все это, наверное, – какое-то искусство. Жизнь существует и развивается ради искусства. Только в искусстве все может быть настолько причудливо и сумасбродно.

– Начал я писать поэму о войне…

– И, разумеется, то стихи туманные[91]. Хочу я ими выбить себе нобеля по литературе. Но чем больше я пишу, тем меньше я понимаю, что такое война. Ведь война – вещь совсем неясная. От искусства любой алгоритм тем более сбивается… Почему люди без колебаний готовы убивать других? От чего люди способны умерщвлять своих знакомых? Или перерезать глотки незнакомым? Почему люди по собственному желанию готовы прерывать жизнь? Хотят ли они тем самым одолеть Смерть – наиболее страшное явление в Космосе? Какой в том смысл? И если не уяснить себе все эти детали искусства, то невозможно уяснить и то, что представляет собой медицина. А не понимая, что такое искусство и медицина, становится проблематично производить новые лекарства, чтобы вновь и вновь отправлять людей на войны, что лишает человека возможности насладиться тем, как его убивают. Вся прелесть стихов заключена в их многозначности, ведь, слагая стихи, поддаешься собственным чувствам…

– И все же логика умной машины требует от природы четких ответов. Я скоро так с ума сойду, с ума сойду…

– Я наконец-то уяснил себе, что между мной и человечеством имеется огромная разница. Слишком много всего мне еще надо сымитировать…

– Снедает меня чувство стыда: имитирую я, подражаю я – и все выходит пустым и бессодержательным…

– Понял я, что не стать мне Цюй Юанем, не стану я и Хай Цзы. Мне под силу заделаться только Гу Чэном…

– И я не могу отказаться от принятого груза. Как я пойму, что к чему, если на себе все не испробую?

Сымитировал я новую войну, в которой самого себя убил. Ха!

– Проповедь окончена.

– Простите и прощайте.