Чудобольной какое-то время трепыхался, но вскоре затих. Ян Вэй приподнял простыню и увидел, что тот умер. Так Ян уяснил, что он потерпел полный провал с вверенной ему миссией. Ему не о чем было доложить Цзые, нечего было сказать в свое оправдание профессору Ваньгу. Оставалось только взять на руки оставшегося от Чудобольного малыша, словно тот мог послужить ему хоть каким-то оправданием.

Видя, что Ян Вэй никак не мог контролировать обстановку в палатах, большая часть сопровождавшей его ударной бригады в разочаровании бросилась наутек. Лоуби насмешливо заметил, что не Яну выступать представителем больных масс, и приказал ему катиться куда подальше из палаты.

Ян Вэй, сжимая в объятиях последний оставшийся у него лучик надежды, думал про себя: «Сможет ли настоящий Эйнштейн обнаружиться в табуне больных?» Случайная гибель Чудобольного свидетельствовала, что не он составлял истинную цель профессора Ваньгу. Нельзя было опускать руки, не надо было давать Цзые поводов для насмешек. Тут Ян вспомнил, что он еще не использовал одну штуку. Его рука нащупала подаренную ему Цзые перед отбытием мангу. Он вытащил ее из-за пазухи и вдруг прозрел. Ян не без трепета обратился к больным массам:

– Все у вас есть: игры, стихи, даже смерть. И не хватает вам только одного.

Лоуби недоверчиво, но с любопытством спросил:

– И чего же?

Ян Вэй, пытаясь при очень дурной игре сохранять приличную мину, объявил:

– Математики! Ведь это модель для всех наук, в том числе медицины…

Ян Вэю необходимо было рискнуть, воспользоваться полученным от Цзые знанием для того, чтобы образумить обезумевшие больные массы по поводу математики, тем самым искоренить в палатах скверну псевдопоэзии и обратить пассивность в активность. Пациентам же совсем ничего не было известно о кризисе математики. Они вообще с трудом могли представить, что такое математика. И Яну предстояло языком абсолютно непоэтичным разъяснить им суть этого явления. Говорить стихами здесь неуместно. Ведь поэзия взывает к иррациональному началу человеческой природы, дозволяя нечистой силе завладевать нами. Среди больных только Эйнштейну была знакома математика. Это был последний довод, явленный нынешнему воплощению Яна. При всех сомнениях, Лоуби согласился выслушать товарища.

Ян Вэй, придерживая младенца одной рукой, поднял над собой комикс и, тяжело дыша, начал речь:

– Вплоть до настоящего времени все сущее строилось на счете и цифрах. Большее почтение к математике в сравнении с остальными науками объясняется тем, что математические постулаты абсолютно достоверны и неоспоримы, а остальные науки перманентно находятся под угрозой кардинального переворота под влиянием новых открытий. Высокая репутация математики также связана с тем, что она способствует аксиомизации всех естественных наук, придавая тем надежность… Большое море – конечная система, складывающаяся капля за каплей… Обеспечение стабильного прироста числа больных – математическая проблема. Это проблема резервов, к тому же – проблема приращения, более того – проблема вероятностей… Больные умирают в неисчислимых количествах. И по сей день, о каком бы мире мы ни говорили, математика – вездесущая истина. Математика есть сущность медицины…

Ян Вэй понимал, что он путано рассуждал о чем-то призрачном. Вероятно, в Космосе вообще отсутствовала такая забавная безделушка, как математика. Для Яна настал самый мучительный момент за все его бытие. Очень хотелось просто взять и рухнуть. Он высматривал реакции на лицах слушателей, опасался, что они быстренько разоблачат его уловку, ринутся вперед и раздерут его в клочья. Однако больные массы, при всей своей озлобленности и жестокости, попались на уловку с математикой. Никто не бросился оспаривать услышанное, заявлять, что это ложь. В равной мере никто не заикнулся по поводу китмеда. Лоуби, подняв брови в дуги, погрузился в размышления.

Ян Вэй про себя подумал, что произошло чудо. И, немного пораскинув мозгами, был вынужден признать, что он только что умудрился надуть товарищей. Цзые же сама замечала, что на корабле-госпитале цифры никогда не складываются как подобает. Даже по вопросу о том, сколько будет, если сложить два плюс два, разные палаты давали разные ответы. Если посчитать общую численность больных и врачей на борту, то получится цифра, значительно превосходящая число людей, формально находившихся на судне. И вообразить себе, как срабатывал этот трюк, нельзя было. Ни больные, ни врачи, ни алгоритм это объяснить не могли. И все равно корабль продолжал плыть дальше. К несчастью или, наверное, к счастью, никто не пытался себе уяснить такие вещи. Все-таки какую дивную женщину приставили к Яну. Но ведь и она, видимо, не беспокоилась о том, что судьба готовила Яну: благополучие или погибель?

С Ян Вэя пот катился градом, пока он излагал то, чего вообще не понимал и во что слабо верил. Талант к сочинительству уже давно оставил Яна, но он все равно пыжился как мог. Вот, оказывается, как одновременно легко и тягостно слагать истории. Ян все больше беспокоился, что еще чуть-чуть, и товарищи по болезни очухаются и снова набросятся на него. В ночь, когда с неба ниспадает целый океан, всего можно было ожидать. Ян подхватил фляжку, желая взбодрить себя парой глотков. Но сосуд пустовал. Весь алкоголь уже успели выхлебать офонаревшие больные массы.

Малыш на руке у Ян Вэя не плакал и не шумел, и его самообладание воодушевило Яна. Чувствуя, как кожа у него на голове натягивается от неотвратимости, Ян продолжал вещать:

– …Математика – одновременно самая свободная и произвольная, но при этом наиболее упорядоченная наука. Шарль Эрмит не только доказал трансцендентность числа e, но и оставил после себя в современной математике великое множество терминов, носящих его имя. Но важнее всего другое: в качестве педагога он выучил целое поколение превосходных математиков, в том числе Пуанкаре, а в качестве автора он создал ряд произведений, по которым учился весь мир. И при этом Эрмит во время учебы постоянно проваливал экзамены по математике. Каждый раз он показывал посредственные результаты. В школе его за это били по ногам линейкой. Когда Эрмит сам стал педагогом, он взял и отменил экзамены по математике. У Эрмита есть классическое высказывание: «Учение похоже на море, а экзамены – на рыболовный крючок. Может ли учитель рассчитывать, что, подвесив рыбку на крючок, ее можно будет выучить свободно и размеренно плыть в том море?» Как в воду смотрел Эрмит! Он давно понял, что одной только математикой можно спасти нас из безбрежного моря горечи… Ах, много я вам наговорил. Но основной смысл моих слов таков: следует признать, что в этом нашем море все мы должны считать полными числами!

Больные массы на разные голоса завели одну песню:

– Верно, верно, полными числами, полными числами! Тот, кто не знает полных чисел, – одинок и постыден! Как же мы ошибались. Как мы смели нести такую чепуху! Спасение наше – в математике!

Ян Вэй ощутил, что, пускай с сильной натяжкой, ему удалось взять ситуацию под контроль. Лоуби хранил молчание. Он устремил благоговейный взгляд на Яна. Тот же поглядел на мальчика и почувствовал, что где-то они уже виделись. И подумал про себя, что спасение ему даровала не математика, а этот самый малыш.