Цзые рассказала Ян Вэю, что, согласно расчетам стратегических моделей, среди существенной массы пациентов на судне должен был появиться Чудобольной. Самый могучий среди пациентов. При его участии корабль-госпиталь сможет разработать сверхконтрвирус под названием «Всевышний», который станет злым роком для смертоносного недуга на стороне неприятеля.

– Это богоподобное оружие образца Судного дня. С таким союзные армии смогут прорвать осаду моря болезни и заставить сирен пройти все восемнадцать ступеней преисподней[75]. Даже в самом худшем случае мы, по крайней мере, обеспечим общую смерть себе и неприятелю. Корабль-госпиталь вышел на рубежи именно для того, чтобы это сотворить, – пояснила девушка.

Ян Вэй про себя подумал, что, похоже, нельзя доверять никакой информации. Врачи и Сымин потерпели поражение. Нависла угроза мировой войны. Вот на сцену и дали выйти – практически в чем мать родила – больным. Ян поинтересовался у Цзые, кто такой Чудобольной. И заведомо решил, что не стоит проводить знак равенства между этим человеком и тем образом, который сложился у него в голове.

Цзые, будто погрузившись в его мысли, начала отвечать:

– Хм, это больной среди больных. Выжидает на этом судне. Мы предполагаем, что у него весьма своеобразно устроен мозг, с развитой кардинально по-иному, чем у обычных людей, префронтальной корой, которая наделяет Чудобольного сверхъестественным воображением. Мозг у него организован сложно, наподобие лабиринта. Нижняя часть двигательной области коры левого полушария имеет странную зону. Обычно эта частичка мозга отвечает за информацию, выражаемую через лицо, горло и язык, однако у Чудобольного ее функции на этом не заканчиваются. У него этот участок вытянулся в прямоугольник и обзавелся новой функцией. В истории медицины такой болезни никогда не встречалось. Как, впрочем, и того, что происходит с вами. Чудобольной воспринимает мир через слияние образов и чувств. Ему для выработки идей недостаточно увидеть. Надо еще потрогать. С позиций медицины это еще та мозговая патология. Такие возникают раз в десять тысяч лет. И мы намерены воспользоваться этим недугом для достижения наших стратегических целей. Такой дар преподнес антифашистскому фронту Гиппократ. Мы давно пришли к мнению, что это вовсе не внеочередная придумка наобум. Исход войны – в руках Чудобольного.

Слушая такие утверждения, Ян Вэй немного пал духом. Он-то ошибочно полагал, что решающее слово должно остаться за ним. А он оказался лишь закваской под такого деятеля. Ян ощутил дистанцию, отделяющую его от этой женщины, и почувствовал безудержную тоску.

– А в какой из палат обитает этот необыкновенный больной?

Цзые ответила:

– Этого мы и сами не понимаем. Вот и приходится обращаться за помощью в его поисках к другим пациентам.

– И вы собираетесь из его тела выжать «Всевышний вирус», который одолеет нечистый недуг неприятеля?

– Почтенный Ян, не стоит сомневаться в этом. Появление нового вируса опровергнет само понятие прежней жизни. Врачи любят говорить, что они чтят жизнь, но стоит только ее переосмыслить, как отправляют ту на хрен. Мы окажемся способны с куда большим хладнокровием одолеть неприятеля. То есть покажем себя еще более невменяемыми, чем неприятель, и тем самым произойдет смена обороны на наступление, слабости на силу. За «Всевышним вирусом» стоит простенькая формула длиной не более трех сантиметров. Но именно такая фитюлька поможет нам раскрыть тайны Космоса, даст нам понять, что у Творца на сердце. Скрывающийся в Чудобольном вирус отправит в геенну огненную неприятельский летальный недуг. Достаточно завладеть Чудобольным, чтобы, даже при одном-единственном корабле-госпитале, нанести поражение превосходящему нас в количественном отношении могучему врагу.

– И как же отыскать этого вашего Чудобольного? – Ян Вэй не без замешательства вообразил себе эту трехсантиметровую заготовку.

– Этим вы, почтенный, и должны озаботиться, – заметила Цзые.

– А мне уже знаком один человечишка, который зовется Чудобольным.

– Его должны звать Эйнштейном. Почтенный Ян, запомните это имя.

Ян Вэй пробулькал:

– Эйнштейн… – Он старательно припоминал, но никак не мог вспомнить, чтобы товарищи по болезни хоть раз упоминали это имя. В море его мыслей снова всплыла тень видения. В той истории, которую помнил Ян, первая атомная бомба взорвалась в 1945 году, и с того времени человечество обрело способность не только поменять ход истории, но и оборвать его. Ян хотел сказать, что его спутница, должно быть, шутила. На борту их корабля никто не знал о таком виде вооружений. Может, та история, которую он помнил, была подделкой. Утешением Яну служило то, что человечество и в этой истории обрело возможность покончить с историей.

Женщина уверенно, без тени сомнения, заявила:

– Найти этого человека под силу только вам, почтенный Ян.

Припоминая то, как его, нагого, при первом возвращении в палату обливали из пожарного рукава, Ян Вэй ощутил себя стреляным воробьем.

– Что же это вы с ним возитесь, а не он с вами?

Женщина пояснила:

– Для возникновения Чудобольного необходимо скопить приемлемый массив историй болезни. Проще говоря, предпосылкой для такого незаурядного мозга выступает то, что на корабле должно быть поболее стандартных больных, чем сейчас. Такие пациенты особой ценности собой не представляют. Им предстоит выступить подстилкой под Чудобольного. Вероятно, в этом и заключается цель создания больницы. Сознание Чудобольного – продукт действия замысловатой системы в условиях абсолютного хаоса, но продукт с упорядоченностью куда более высокого порядка. Однако как раз сейчас больные массированно погибают под управлением алгоритма. Вот и Чудобольной может сгинуть. Стратегические модели показывают, что нынешнего числа пациентов далеко недостаточно. Я не могу подтвердить, действительно ли тот человек, которого вы упомянули, – Чудобольной. Профессор Ваньгу верит, что только вы сможете придумать, как избежать еще большего количества смертей, а соответственно – и спасти Чудобольного.

Ян Вэй горько усмехнулся:

– Я могу помочь избежать еще больших смертей… – Ему невдомек было даже, доживет ли он хотя бы до завтра. Но перечить девушке он не посмел. И ему категорически нельзя было заявлять, будто профессор Ваньгу слишком много пил. Вероятно, это сам Ян и обознался.

Женщина с некоторым смущением, будто оправдываясь, продолжила речь:

– Договорились мы до этого момента, и, кажется, в его основе заложена математическая задачка. Ничего не поделаешь. Описали мы большой круг, но вернулись к тому же алгоритму. Эх, в этом-то и заключается многосложное бремя нашей задачи. Научное познание человечества восходит к обнаружению неопровержимых доказательств и упорядочиванию математических данных. Однако подмена лечения повествованием, спровоцированная войной, привела к тому, что становится сложным получение неопровержимых доказательств. Преимущество сейчас за субъективными переживаниями. Еще хуже то, что разыгрался четвертый кризис оснований математики. Проявляется безостановочный поток парадоксов. По правде говоря, математику изобрели неприятели. У них один плюс один сначала равнялся двум. Вот только потом в расчетах случился перелом. Разведка установила, что неприятельские фармацевтические концерны по части разработки новых вирусов полагались на совершенно незнакомые нам математические модели. Враги установили новые стандарты математики. Один плюс один уже не равнялся двум. Война во имя медицины, о которой мы рассуждаем, – в сущности, война стандартов. Вот мы и не можем обороняться от нечистого недуга, который подстроил неприятель. Даже Сымина у врагов получилось сломить. Алгоритм же устроен по традиционным математическим моделям, которые мы подглядели у того же неприятеля. Но у нас самих случилась паника, и один плюс один тоже не сложилось в два. Всем известно, что математика сбойнула и что, соответственно, все это – фальсификации. Все, от больных до врачей, творят в своей массе ложь. Ведь прежде для разработки успешного нового лекарства требовалось три года. И еще настаивали, чтобы препарат обязательно был готов к последней неделе года. Как тут не прибегнуть к фальсификациям? Везде у нас – меняемые туда-сюда циферки. К чему такой вздор и такая норма? Если не считать войны, то имеется еще один фактор: возможно, такой вещи, как математика, вообще не существует. Математика – наше допущение. А мир может быть устроен на закономерностях, которые отличаются от математических. Каких именно закономерностях – никто из нас точно не знает. Только тсс! Это наша с вами тайна.

Ян Вэй неожиданно почувствовал, словно все сущее должно было в следующий же миг испариться дочиста прямо у него на глазах, унося с собой на веки вечные и эту даму. Яну было так больно, что он онемел. К чему же тогда искать Эйнштейна с его математическими формулами?

Цзые пренебрежительно заметила:

– Слыхали когда-нибудь о китмеде? Ли Шичжэнь, Хуа То, Бянь Цюэ, Сунь Сымяо, Чжан Чжунцзин – вам эти имена что-нибудь говорят?[76] В легендарной цивилизации установили китмед, но основанный не на алгебраических и геометрических моделях, а на проклятых рассуждениях о «темном» инь и «светлом» ян, а равно восьми триграммах[77]. Китмед принципиально противоречит современной медицине, которую мы взяли за отправную точку. Однако, говорят, китмед все равно спас жизни заоблачному числу больных. Например, такую боль, как у вас, прежде останавливали иглоукалываниями и прижиганиями. К чему нам замены повествований? Но что собой представляют иглоукалывания и прижигания? Мы не знаем. В этих словах заключен намек на страшные явления. Но никто не увидел скрывающиеся за ними славные достижения. Китмед утрачен. Целый мир мы потеряли.

От рассуждений на тему китмеда Ян Вэй ощутил упадок духа. Он и сам прежде такими вещами озадачивался, но все расспросы закончились пшиком. Китмед напоминал черную тучку, проплывающую где-то в высях над бытием. Только вот что направляло эту тучку: силы добрые или злодейские? Ян спросил:

– Какую идею ты в конечном счете хочешь донести до меня?

Цзые выдала слабую улыбку:

– Выхода нет. Пока мы не представляем истинную картину мира, нам приходится временно прикрываться математикой и изображать, будто та еще существует. Все от того, что мы не способны изобрести что-то более убедительное. Море, по которому мы плывем, проистекает из сотворенных самими людьми числовых существ, по крайней мере по форме. Так что хотя бы надо поддерживать видимость. И тогда мы не вымрем немедленно. Нельзя допустить, чтобы больные ощутили конец современной медицины. В этом случае истории в самом деле наступит конец. Не надо дать больным утратить веру в себя или сознание того, что правда им и так известна. Вот поэтому и надо отыскать Эйнштейна. Разумеется, в этом и заключен источник страдания. Продолжать жить гораздо тяжелее, чем уйти в мир иной. Тем более проблематично, как я, умереть и снова начать жить. Эх, от вас все в дальнейшем зависит, почтенный Ян.

Девушка вроде бы говорила легко и непринужденно, но при этом солидно и весомо, и от того Ян Вэй ощутил скорбь в душе. Кем он был? Всего-навсего куплетистом. Он ни разу в средней школе не набирал зачетные баллы по математике. Ему просто хотелось как можно проще, незаметнее и без бурь прожить свою жизнь. Он никогда себе и представить не мог, что его могут затащить в такую потрясающую Небо и Землю стычку. По правде говоря, Ян предпочел бы просто сдохнуть. Однако теперь ему надлежало жить дальше, беря пример с Цзые. Ян не мог вот так взять и по-идиотски скончаться на глазах у женщины. У девушки все складывалось даже похуже, чем у него самого, а она все равно зажила во второй раз.

Цзые наставляющим тоном заметила:

– Больные ничего не могут понять. Все, что им доступно, – бесконечные нытье и причуды. Боль и скудость ума довели пациентов до отчаяния. Но именно на такой основной контингент нам приходится полагаться. Так что вы должны им пояснить математические аксиомы болезненности. Среди больных имеется только один математический гений: Эйнштейн. Насаживаем мы на наш крючок математику как приманку. Почтенный, это вам понятно?

Ничего особо не уяснив, Ян Вэй был принужден кивать головой, думая про себя, что уж точно нельзя с позабытым китмедом идти на неприятеля. В этом мире даже при ядерном оружии и машинах времени чувствовалось бессилие. Глядишь в океан и только вздыхаешь от собственной неполноценности.

Цзые вдруг поинтересовалась:

– Вы, случайно, не проголодались?

Похоже, девушка полагала, что на этом разговор можно было закончить. Они и так уже посвятили достаточно времени перемалыванию данной темы. На поблекшем личике наконец-то пронеслась яркой кометой мрачная усмешка, которая придала девушке даже миловидность. Цзые протянула руку и дотронулась до живота Ян Вэя, после чего с изумлением воскликнула:

– Да, похоже, вы голодны. Давайте перекусим. Детали обсудим потом. Учитесь у профессора Ваньгу. Как и вы, я поначалу ни в чем не могла разобраться, а потом мне просто стало все равно. Такое бывает лишь в больницах. Печали, сетования, роптания и проклятия никакой пользы не приносят, только тело изъедают. Раз уж мы живем, то надо в первую очередь разобраться с едой и питьем. Под моей униформой скрывается человек, который всегда не против вкусно покушать. – С этими словами к ней вернулись еще большие живость и уверенность.

Ян Вэй на всякий случай постарался не засматриваться на девушку. Вместо этого он кисло пробормотал:

– У тебя примерно те же увлечения, что и у профессора Ваньгу.

Ян предположил, что Ваньгу потому-то и не отказывался от столовой и не заметил в этой структуре скрытую угрозу. Столовая уж точно разительно отличалась от закостенелых, посредственных врачей с их ограниченными мыслями и узким кругозором. Желудок Яна звучно проурчал.

Девушка мечтательно проговорила:

– У профессора Ваньгу прежде имелось тело, но он его потерял во время медицинских испытаний. Однако нервный центр, который от него сохранился, вечно хранит память от счастья принятия пищи. Это и есть основная причина того, почему Ваньгу сохранили мозги.

Ян Вэй откликнулся в ответ:

– Свезло профессору Ваньгу. Врачи не умирают.

– Пища и питье дозволяют ему ощущать, что он все еще жив. А иначе как бы он озадачивался вопросами присутствия духа на корабле-госпитале? И профессор Ваньгу идет сквозь страдание, чтобы жить дальше, а не предается вечно, как вы, мыслям о том, как бы скорее помереть. Ваньгу хочет собственными глазами поглядеть на Чудобольного. Камю замечал, что важно не выздоравливать, а научиться жить с болезнью. Вы знакомы с творчеством Камю?

– Не знаком. Видел такую цитату: «Человеку присуще страдание, страдаешь – значит, еще жив». Не Камю ли это сказал?

– Нет, это фраза боевой подруги, уже павшей в бою. Камю, как и Достоевский, – образчик превосходного больного[78]. Он – и объект лечебных процедур Ваньгу, и хороший друг профессора. Камю разлетелся на кусочки в результате того самого лабораторного взрыва, который лишил Ваньгу тела. К счастью, удалось сохранить мозг профессора. Ваньгу, будучи военным врачом, каждый день проходил с амуницией по пять километров по пересеченной местности. Однако после того случая он уже не мог бегать. Далеко ли убежишь, движимый одними мыслями? Так что приходится набивать пузо. Причем тот отвратительный, подлый взрыв вообще никак не связан с неприятелем. Инцидент подстроили наши собственные люди. Это была гнусная провокация оппонентов Ваньгу. Война за то, чтобы занять место начальника больницы, побеспощаднее, пожестче, поковарнее даже в сравнении со Второй мировой войной. Больница – лучшее место для борьбы за власть и барыши. Все здесь уже привыкли как к жизни, так и к смерти. Кто из больничных людей не копался в трупах? Вот и ожесточается человеческая натура, вот и развязываются руки у людей, не знающих запретов. Все обретает единство в смерти. Человечишка, устроивший тот взрыв, завидовал блестящим успехам Ваньгу в области медицины. В нашем собственном окружении завелась нечистая сила. Страшнее всего те ничего не говорящие нам личики, которые становятся настолько привычными, что их уже и не воспринимаешь. – К этому моменту на глазах Цзые заблестели слезы. – Эх, легко прояснить для себя принцип принесения себя в жертву, по Камю, но как же тяжело его привести в действие.

Ян Вэй не думал, что синтезированная женщина тоже может скорбеть. Воодушевленный и тронутый, он то и дело засматривался на нее. Откуда у девушки возникли эти настроения? Изначальный расчет? Или последующая эволюция? Ян ощутил, что Цзые обладала всеми семью чувствами и шестью страстями человека[79] и была в этом отношении более естественной, чем женщины, которых он видел прежде. В первый раз с момента самоидентификации на корабле-госпитале захотелось по-настоящему сблизиться с кем-то. И все же было страшно быть рядом с девушкой.