Вертолет пошел на снижение и стал огибать корабль-госпиталь. Необъятное боевое судно выглядело грядой наслаивающихся друг на друга огнедышащих гор, которые, опоясывая одна другую, возносились вверх. Достойная звания плавучего острова глыба, умный робот-мех, возникший при случайном совпадении разнообразных величин, облаченный в броню трехсоставного силового поля распределенного типа кружил, в пространстве вокруг которого безостановочно сновали в автоматическом режиме нанороботы, рассеивавшие и орошавшие полностью заполонившие пространство вокруг судна вирусы с тем, чтобы сбить интенсивность их наступления. Что сказать? Формально зовущееся «больницей» комплексное вооружение для ведения современных войн. Вот только оружие это завязло в Вирусном море и, при всем напряжении талантов и умений, день ото дня хирело и чахло, обращаясь в тяжелобольного, который был готов в любой момент сдаться и рухнуть под наступлением вражеских сил.

Получалось, что вся суматоха и запустение на борту были сотворены неприятелем. И при мысли об этом можно было не испытывать мук совести. Все это нельзя было назвать врачебной ошибкой. Можно было даже смириться с гибелью больных. Сымин давно уже стал первой мишенью для групповых налетов умных вирусов. В алгоритм проникали, его брали в заложники и даже вербовали на свою сторону. Все дела, которые творил Сымин, казались исполненными человеком или божеством. Алгоритм вроде бы выдавал эмоции и демонстрировал сознание. Однако в действительности это все равно была имитация живости эмоций и сознания. У Сымина же не имелось собственного истинного «я», и он не ведал, что творил. Сочувствие и забота, которые больные получали от алгоритма, были столь же надуманными, сколь и направляемые им на пациентов насилие и жесткость, хитросплетением условных звуков и действий. Сымин представлял собой умело выдаваемую за нечто иное китайскую комнату. И именно в этом крылась основная причина того, почему удавалось прорывать линию фронта. В центре великого искусственного интеллекта, там, где должна была бы воцариться душа, зияла пустота. Все это было описано еще в истории про Алого свина. Ян Вэй в некоторой мере не мог принять такое положение дел. Он полагал, что факт написания алгоритмом стихов свидетельствовал в пользу предположения, будто вопросы по части сознания и души решены. Но, поразмыслив, заключил, что все так и было. Поначалу ведь и собственные слова Яна к песням получались лишенными сознания и души. И тогда он ощущал себя как ходячее мясо. Недооценили они неприятеля, не углядели его в разгар войны во имя медицины.

Профессор Ваньгу контролировал полет вертолета, но не бросил проглядывание манги, да еще рукой-манипулятором закупорил себе ротик фляжкой, которая натиралась язычком и губками со смаком минета. В щели меж зубчиков бурлила густая желтая жидкость. После оханий и аханий из доктора вырвался стон. Когда тот пошел на спад, мозг в своем отсеке, будто притомившись, побагровел наподобие вульвы. Ваньгу забылся глубоким сном. Это напоминало состояние начальника больницы. Ян Вэй подумал, что озабоченные судьбами мироздания и нуждами больных масс лучшие медицинские умы слишком уж перетруждали себя. Но не было ли вероятности, что и их обуяли вирусы, подосланные неприятелем? Ян не осмеливался ни вопросы задавать, ни двигаться из опасений, что от того вертолет может рухнуть вниз. Снова началась нестерпимая боль, а глаза как бы между прочим заприметили вылетевшую изо рта Ваньгу фляжку, словно ее содержимое содержало болеутоляющее. Симулятор речи профессора зашелся напоминающим рев тигра храпом, сливавшимся в один гам с грохотом вертолета, который возбужденно кружился между морем и небом, словно одинокий рыцарь, пошедший войной на ветряные мельницы.

Мир дышал из последних сил. Приборы показывали, что мгновенная скорость ветра составила 15 метров в секунду. На каждые семь подъемов вертолета приходилось восемь спусков. Винные пары привели Ян Вэя в состояние отупения. Он помнил, как доктор Силинь рассказывал, что профессор Ваньгу вовсе не враг бутылке и умеет пить. Кредо Ваньгу сводилось к тому, что человека от дикого зверя отличает, помимо умения разводить огонь, способность хлебать алкоголь. Давно в прошлом, когда Сымин еще не ведал больницей, темными ночами профессор, ощущая прилив воодушевления, приглашал к себе компанию врачей распивать горячительное. Некоторые из докторов в то время суток работали в реанимации, но стоило им только заслышать зов Ваньгу, как они бросали все и являлись к нему. Если кто-то не приходил, то Ваньгу его удалял из всех групп. Кто знает? Возможно, из-за того, что тот человек пренебрег вином, он оборвал лучшие перспективы на будущее. Что же касается тех, кто участвовал в попойках, то тягаться им с Ваньгу было невозможно. Все быстро валились с ног и падали под стол. И вот к таким собутыльникам Ваньгу относился с благостным расположением. На таких людей он полагался. Ваньгу был человеком легким в общении и близким к народу, ему не было никакого дела до высоты или низости служебного положения пришедших, он вообще старался идти в массы, сливаясь воедино с обыкновенным медперсоналом и рядовыми больными. И вот он устроил личную аудиенцию Яну. В этом должен был быть глубокий смысл. Не зря же Ян был Особобольным.

Неожиданно воздушные потоки резко усилились. Вертолет затрясло так, будто он вот-вот должен был разлететься на мелкие детальки. Профессор Ваньгу очнулся и, увидав рожу Ян Вэя, настороженно спросил:

– А ты кто?

Ян Вэй испуганно ответил:

– Ян. Ян Вэй.

Профессор Ваньгу, кажется, припомнил:

– А, больной. Тогда ничего. Знаю я тебя. Лечил я тебя. Очевидно, что ты не из подосланной неприятелем нечистой силы. Я тут болтал с тобой, чтобы лишний раз удостовериться в этом. А чего ты все еще здесь?

Ян Вэй обиженно заметил:

– Так вы же сами за мной прислали. – Чувствуя себя так, будто ему скальпелем запулили в самое сердце, Ян уставился в бурлившие единым чаном Большое море и облачное Небо. Вспомнилась таинственная особа, которая вручила ему карту.

Профессор Ваньгу задумчиво проговорил:

– А, да-да… Ну тогда ладно, пей, больной. – И без дальнейших разъяснений он направил манипулятор, который втиснул в руку Ян Вэю чашку из-под чая и залил ее доверху бухлом.

Вертолет сильно накренялся вбок, будто они собирались войти в штопор. Профессор Ваньгу, вообще не обращая внимания на то, что летательный аппарат был готов в любой момент свалиться, бодро и сочно объяснял Ян Вэю:

– Вино – вот что нам надлежит потреблять по правилам военной культуры. А хлебаем мы его из чайного сервиза, потому что так красивее и потому что так мы будем помнить свои корни. Детишки в крематории чаем тебя угощали? Это был только разогрев. Лучше чашками напиваться, чем, как погибшие в боях солдаты и офицеры, бренчать жестяными касками. Я еще мозгового вещества к вину подмешал, иначе вкус у него так себе.

В тот момент, когда в руках у Ян Вэя оказался настоящий алкоголь, он ощутил, будто ему подсунули гранату. Ян глазами пожирал взбудораженное мозговое вещество профессора Ваньгу. Дрожащей рукой он поднял чашку, силясь удержать ее в равновесии во время виража. Про себя Ян предположил, что таким образом Ваньгу проверял, не подхватил ли его гость неприятельский вирус, и если да – в какой мере. Вероятно, одной чашечкой можно было отсеять вирусных от невирусных. Да и ведь не зря же говорят, что желтое зелье еще и болеутоляющее. Однако Ян колебался при мысли о том, что Ваньгу заправляет вертолетом навеселе.

Профессор Ваньгу возмущенно спросил:

– Эй, а ты, что ли, никогда не пил алкоголь? Или со мной выпивать не хочешь? – Рука-манипулятор тем временем доставала из летной сумки стопочку фотографий, которые сразу предстали на суд Ян Вэя. Это были кадры паров спирта, выполненные с помощью микрокамеры. В зеленых, голубых и красных очертаниях угадывались то резаки, то вилки, то осколки льда, то обломки какой-то конструкции. Линии сложились в уменьшенную копию крематория, однако, в отличие от бушующего пламени, которое пожирало людей, на фотографиях проступал разошедшийся еще более широким спектром цветов горящий Космос.

Только тут профессор Ваньгу вытащил вертолет из штопора и насмешливо заметил:

– Ты наверняка не понял, про что они, частички алкоголя… Они и есть пожар войны, восхитительное искусство. Война – наивысшее художество, источник всего искусного. С моей подачи крематорий превратили в храм искусства. Больница – одно громадное знамя! Вот где ядро всей стратегии. Как можно воевать, если не понимаешь сути искусства? Война и лечение – искусство умерщвления человека. И есть еще две технологии, которые приносят нам даже более дорогостоящие изделия и службы: одно – медицина, другое – гособорона. И в обоих этих делах люди пошли наперекор закономерностям промысла. Ведь это же все искусство. А искусство не должно следовать общепринятым шаблонам. Только так мы отходим от теории вероятности, только так мы вырываемся из кольца неприятеля. Гособорона и медицина имеют схожие истоки. Можно сказать, что они составляют, в сущности, единое целое, будучи продуктами войны. Это дарует нам убежденность в нашей победе… – Ваньгу отдал приказ: – А теперь перейдем в наступление! – Под управлением Ваньгу вертолет спикировал вниз и снова завис над морем. Из-под летательного аппарата вырвалась очередь таблеток, которая понеслась в воду, поднимая вокруг себя большие пузыри. Скорострельный шприц на борту корабля-госпиталя под управлением роболеков ответил вертолету залпом из пожарного рукава. Ваньгу рявкнул: – Направляющая!

Вертолет резко крутанулся, уворачиваясь от града, набрал высоту и быстро ушел в сторону. Ваньгу на повышенных тонах заговорил:

– Смотри, вот она, война! Штурмующая сторона устраивает резню, как и обороняющаяся сторона. И как же это красиво! Искусство – грандиозная сила, искусство – источник веры, искусство не только позволяет человеку воспринимать тяготы жизни, но и позволяет вспыхивать от них с еще большим творческим запалом. Вот почему Осаму Тэдзука и Хаяо Миядзаки остановили выбор на анимации. Неприятели же открыли нечистый недуг благодаря тому, что они придумали себе Бетховена и Мурасаки Сикибу[67]. Не надо увлекаться рентгенами и Б-сканами и не надо мыслить одними большими данными и искусственными интеллектами. Сетевое мышление и показательное лечение – та еще пошлятина… На наше счастье, начальник больницы – великий артист, и только благодаря этому обстоятельству наше дело продержалось вплоть до настоящего дня. – С громким «вруф-вруф» мозг доктора развернулся на девяносто градусов в колбе. Отворенный птичий клювик гомоном обрушился бранью на совместные фото в кабине. – Начальник больницы обожает литературу, увлекается написанием повестей, силен в живописи, играет на семи-восьми инструментах, в том числе фортепиано и гучжэне[68]. И я заразился его просвещенностью. Начальник больницы при этом тоже не дурак выпить. Раз уж мы заговорили о вине, то в нем мы находим общее с женщинами. Во время войны нам уже стало не до продолжения рода, но под командованием начальника больницы мы посредством технологий молекулярной химии смогли воссоздать и этот процесс. Это тоже искусство, отражающее ключевые ценности больницы.

Ян Вэй вынужден был заявить:

– Невероятно.

В голосе профессора Ваньгу зазвучали проникновенные нотки:

– Никогда не забуду матушку в момент смерти. Она была военным врачом, пользовалась всеобщим уважением. По совместительству заодно числилась любовницей начальника больницы. Попала она под атаку неприятельского вируса и быстро подхватила болезнь. А чем я мог быть ей в помощь как сын и врач? Оставалось сидеть у ее койки и в меру моих скромных возможностей составлять ей компанию. Говорили мы о банальных делах прошлого, вроде безнадежно просроченных долгов. Но у нас с матушкой был в корне отличный жизненный опыт, так что тем для разговоров у нас оказалось не сказать чтобы много, и скоро мы выговорились и стали испытывать неловкость в компании друг друга. И тогда я решил, что надо бы матушке почитать какие-нибудь романы. Читал я ей «Войну и мир» Толстого, «Английского пациента» Ондатже и «Когда я умирала» Фолкнера. Однако во времена моей матушки в программу мединститута не были включены литературные курсы, а потому слушала она мои чтения, но не могла осознать глубину замысла и красоту исполнения романов. Ей до понимания литературы предстоял путь в сто восемь тысяч ли. Мама знала только, как себя вести в бою и как заводить любовников, но не как прочувствовать таящиеся за писаным словом смыслы. Понимаешь, к чему я? В этом заключается недостаток восприятия прошлого поколения. Только искусство может даровать боль, еще более болезненную, чем недуг моей матушки. К сожалению, мы уяснили себе эту истину уже после того, как не стало женщин.

Ян Вэй, кажется, понял, к чему Ваньгу хотел организовать на судне литературные курсы и обратить корабль-госпиталь в сюжет. Может быть, Творец создал мир по образу и подобию романа. И тогда все возможные научные исследования в конечном счете должны были устремиться на поиски высшей художественной истины. Впрочем, сверх этого Яну ничего не раскрылось. И никакие его мучения, как и матушке профессора, все это не скрасило. А ведь именно для облечения собственных страданий Ян искал Ваньгу.

Профессор Ваньгу недовольно заявил:

– И вот в наше время врачи утратили способность ценить искусство, нет у них превосходящего все мыслимые пределы чувства прекрасного. И как же вы прикажете им воевать с демонами-неприятелями? Как нам переходить в контрнаступление? Доктора, как и моя матушка, сидят и ожидают смерти. Прежде больница была наподобие армейского подразделения с ярко выраженным художественным темпераментом. Романы и стихи перековывали людей в богов. И непонятно, с каких это пор врачи уподобились не людям искусства, не богам, а мелким торгашам. Все они убежали под палубу и пооткрывали теневые больницы. Стыдоба! Доктора перед операциями книг не читают и крепких напитков не пьют! А как по-другому они планируют одним махом потрошить больных? Если больному боишься даже живот вскрыть, то как ты собираешься разбивать неприятеля? Этими нашими слабостями и пользуется Сымин.

Профессор Ваньгу с почтением в голосе стал перечислять по памяти прославленных деятелей из личного состава. Среди них значились такие выдающиеся фигуры, как Лу Синь, Го Можо, Хань Суинь, Юй Хуа, Чи Ли, Фэн Тан, Антон Чехов, Артур Конан Дойл, Густав Флобер, Габриэль Гарсиа Маркес, Кавабата Ясунари, Кобо Абэ, Сюити Като и Дзюнъити Ватанабэ. То были превосходные военные врачи или же прямые потомки превосходных военных врачей, которым к тому же удалось стать незаурядными, бравыми деятелями литературы и искусства. И все они в свое время не боялись скальпелем ковыряться в человеческом сердце. Одной рукой они заливали в себя вино, другой кромсали сердца. А потом они и им подобные садились без колебаний в вертолеты и мчались на бешеной скорости на столкновение с неприятелем.

Профессор Ваньгу заметил:

– Когда покойников становится много, для науки военной медицины или же искусства военной медицины наступает пора наивысшего расцвета. Сам видишь, что наш госпиталь борется не на жизнь, а на смерть с неприятелем. Союзные армии распланировали несколько плацдармов и, кажется, вынудили сильного противника отступить. Один из таких плацдармов – Европа, где из биокирпичиков сложили совершенно новый живой организм, который внедряется в генетические маршрутизаторы, размещенные неприятелем на морском дне, и подрывает коллекторы живой материи. Еще один плацдарм – Северный полюс, где в атмосфере разбрасываются клеточными мобильниками посохи-рецепторы и рекуперируются аминокислоты, чтобы сокрушить иммунную систему неприятеля. Однако сейчас все эти процедуры иссякли, провалились, разрушились, истощились. Даже вертолеты никто не осмеливается пилотировать, так что приходится мне, от которого одна башка-то и осталась, самому управляться с ними. А на борту же есть те, кто спит и видит, как меня убить. И это создает условия для внезапного удара со стороны неприятеля.

Профессор Ваньгу разнервничался. Он потребовал, чтобы Ян Вэй поскорее осушил чашку. И для пущего эффекта подобрал манипулятором шприц с цианистым калием, который направил прямо на Яна. Видя, как больной перепугался, Ваньгу расхохотался и повернул иглу, пока та не застыла прямо против его собственной глотки. С этим Ваньгу заявил:

– Если потерпим поражение, можно будет умереть со знанием исполненного долга.

Однако манипулятор вскоре отложил шприц. Вместо этого механическая рука подхватила ручку и стала чиркать ею по стопке бумаги. Ваньгу пояснил, что «Принципы больничного инжиниринга» переписываются на основании его записей с целью получения новой теоретической системы, которая превзойдет идеи и Цицерона, и Фомы Аквинского, и Махатмы Ганди, и Ли Куан Ю. Ведь всем известно, что популярные в нынешнее время «Принципы» – литературная фальсификация.

Вертолет летел на бреющем и будто собирался врезаться в крематорий корабля-госпиталя. Ян Вэй заприметил Ганьцзо. Тот с выпученными глазами уставился в небо, словно пытаясь отыскать в нем собственный дух. Ян в полной мере ощутил размах, с которым профессор Ваньгу обустроил крематорий. Ян зубами вцепился в чашку, полную вина. И подумал про себя, что Ваньгу лукавит. Ян же самолично наблюдал за тем, как врачи на Общем собрании по изгнанию нечисти распивали горячительное. Яну хотелось поскорее втянуть в себя алкоголь, однако быстро не получалось, приходилось пить медленно. В брюхе послышался грохот, напоминающий разбивающийся вдребезги фарфор. Боль не только не ушла, а, напротив, обострилась.

Ян Вэй с горечью подумал, что показал себя типом совсем неуклюжим в глазах профессора Ваньгу. Он точно оставил не самое лучшее впечатление о себе. Вероятно, Ваньгу не воспринимал его как человека искусства, и это при том, что Ян раньше сочинял вирши для песенок. Сложно было сказать, по этой ли причине Ваньгу его вообще пригласил к себе. Ведь доктора со стихосложением справлялись скверно, да и Сымину отдать поэзию в работу нельзя было. Ян изо всех сил удерживал на лице улыбку, изображая, что он обожает вина, обожает медицину, обожает искусство, обожает войну. И в этот же момент заметил клокочущие в горячительном, походящие на звездные системы осколки, которые складывались в красные кресты… Про себя Ян заметил, что это не иллюзия. Алкоголь, который они пили, назывался виски. И хотя произвели его не в Шотландии, благодаря биотехнологиям получилось синтезировать аутентичный вкус напитка, который в военное время был в дефиците. Ян за эту жизнь испил целую гору лекарств. Много ли у него было возможностей отведать превосходное спиртное? И если он будет каждый день напиваться с Ваньгу за компанию, то это будет только к лучшему. Ян настолько осмелеет, что сможет дать бой неприятелю, а не только баловать себя лечебными турами. И Чудобольной больше не будет его притеснять. Да, человеческое бытие действительно представляет собой невыносимое страдание, но что это, как не чаша, которую надо испить до дна? Ян с благодарностью взирал на Ваньгу. Одной чашкой они сократили дистанцию друг с другом. Много ему еще чего хотелось высказать накопившегося на сердце. Надо было отчитаться о том, что реально творилось в палатах, поведать о том, в какой разврат погрузились врачи, рассказать о том, как алгоритм людей губил. И много еще вопросов успеть задать…

Профессор Ваньгу внимательно наблюдал за тем, как Ян Вэй осушал чашку, будто приценивался к только что законченному произведению искусства. Доктор заявил:

– Больной, спасибо тебе. Давно никто со мной так не напивался. – И добавил: – Хочешь, может, пчелку или муравейчика, песчинку или капельку?

Ян Вэй, вмиг раскрасневшись, тихо проговорил:

– Да… Хо… чу.

Мозг профессора Ваньгу описал, подобно волчку, несколько оборотов, рассылая вокруг себя хохоточки. Затем он на словах объяснил, как управлять вертолетом, передавая имеющиеся знания Ян Вэю. Вскоре Ян и сам смог повести летательный аппарат, но тот у него, под воздействием выпитого, дал крен в пустом небе. Ян смутился тому, насколько посредственной оказалась его способность напиваться. Ваньгу же, напротив, даже не захмелел. Втягиваемые в него через клювик алкоголь и пища по пластмассовой трубке выливались в алюминиевую бадью. Установленное там устройство по кабелям создавало в нервной системе профессора ощущение довольства от распития спиртного и приема пищи. А Ян, думая о том, как это его выбрал и стал обучать пить горячительное и управлять вертолетами Ваньгу, снова растрогался.