Доктор Силинь повел Ян Вэя на поиски профессора Ваньгу, будто заделавшись союзником Особобольного. Ведомый причудливо романтичными мыслями о том, как бы взять реванш, Силинь решился поворошить тайны больницы и сделать их известными больным. В бытность студентом мединститута Силинь изучал медицинскую этику и потому полагал, что превыше всего – право быть осведомленным. Пациенты должны знать все, что с ними творится. Однако корабль-госпиталь, размахивая знаменами, провозглашавшими заботу о больных, всю ключевую информацию закрыл под замок и не предоставлял к ней доступ. Силинь тем был крайне недоволен, но поделать ничего не мог. Но вот его сослали, и он уже опробовал смерть, так что можно было действовать без оглядки. Пережитый опыт вскрыл в Силине врага собственного дела. Наконец-то дали о себе знать затаенные обиды и чувство неполноценности, которые он пронес в себе с юности, когда его принудили к медицине.

Вместе с Ян Вэем доктор Силинь послонялся туда-сюда, но даже следа профессора Ваньгу не обнаружил. На их счастье, они наткнулись на заплесневелые тома в отделе древней литературы библиотеки. Открыли изъеденные страницы, а там оказались ранние истории болезней. Все это был исходный материал, который давали на обработку врачам-литераторам, но так и не обратили в электронные медицинские карты. При этом к последним было много вопросов по части удобства использования, затратности, безопасности, приватности, юридической ответственности мэтров медицины и прочему. Так что от электронных историй болезней у пациентов скорее возникало больше поводов для недоумения и тревоги.

Сели они вдвоем и весь день да целую ночь как безумные пересматривали всю эту макулатуру, пока не откопали историю болезни Ян Вэя. Текст-то был разрозненный и неполный, но общую картину воссоздать получилось. Согласно записям, пациент по имени Ян Вэй давным-давно поступил на корабль-госпиталь. Человек этот был с вялой походкой, застывшим лицом, непроходящей холодной испариной на лбу и безостановочным стремлением поныть. Прежде Ян выискивал повсюду возможности излечиться, но ничего путного из того не вышло. Пациент уверял, что боль везде следовала за ним, проявляя себя в различных частях тела: то в голове, то в груди, но чаще всего в животе, откуда она расползалась по всем суставам, выжигая, подобно огненному дракону, все нутро. От боли пациент отчаялся и пребывал в унынии, неоднократно предпринимал попытки покончить с собой. Профессор Ваньгу уточнил у того Яна: когда именно возникла боль? Этот момент Ян не мог вспомнить. Казалось, что мука успела просвирепствовать у него в теле с несколько жизней.

В самом начале пребывания на судне тот Ян Вэй только и мог, что всхлипывать и вопить. Словами он не изъяснялся, а эмоции выражал, демонстрируя предметы, служившие условными знаками. О коммуникации смыслов речь, собственно, и не шла.

– Боль противодействует языку, – горестно заключил профессор Ваньгу, скорбно припоминая раненных на поле боя солдат. Врач рассудил, что источником боли Яна выступает вовсе не только тело, а скорее весь пережитый им опыт. Что-то отложилось, подобно войнам, глубоко в воспоминаниях и пробуждалось при определенных условиях. Болезнь, по сути, представляла собой душевный феномен. Беса порождает сердце, а столь глубокую боль никакими лекарствами или физическими средствами не успокоишь.

Из великого множества литературных канонов профессор Ваньгу извлек мысль о том, что особенно хрупкая душевная организация приводит к всеобщему распространению боли. Люди обитают в так называемом мире боли. Изъясняясь языком высокохудожественным, «это страшный мир, в котором мы даем чудищам рвать наши тела, мистический мир, к которому опасаешься приобщить других людей, необъяснимый для людей здоровых мир и неизбежный для людей больных мир». Боль – столь мощная сила, что способна все сокрушить на своем пути. Возникает боль, постепенно нарастает и, пересекая известную планку в условные пять баллов, изничтожает мир. Боль – самое жестокое оружие, которое человек способен применить против неприятеля. Заставить человека жить страданием – куда более действенное средство, чем убить его. Профессор Ваньгу спросил у того Ян Вэя: «Кто тебе враг?» Но Ян ничего не ответил. У него на сердце лежали умерщвленные люди.

С точки зрения профессора Ваньгу, жизнь – всего лишь совокупность опыта и воспоминаний отдельно взятого человека. На этой основе возводится отличная от остальных людей целостность, которую мы привыкли называть своим «я». И вот наступает день, когда с этим «я» возникают затруднения. Например, болезнь. На первый взгляд эти сложности заключаются в сбоях физико-химических процессов. Однако в действительности это мутации опыта и воспоминаний. И с учетом этого Ваньгу придумал новый способ врачевания Ян Вэя. Доктор ввел в действие аксиомы выстраивания сюжетов. У человека же имеется два «я»: эмпирическое и нарративное. Эмпирическое «я» не способно слагать по поводу себя сюжеты, а может лишь воспринимать реальность. Нарративное «я» же как раз способно через сложение сюжетов уходить от реальности. Из этого Ваньгу развил целую новую медицину.

Согласно принципам выстраивания сюжетов, уважение к боли есть проявление правила «пика и конца»: больные помнят лишь ощущения, которые они испытывали на пике или к концу, и те признаются за средние значения. Исходя из экспериментов с колоноскопией, если процедура продолжается восемь минут, то в середине ее исполнения по шкале оценки интенсивности боль достигает двух баллов, а в самую последнюю минуту – восьми баллов, и от того за всем обследованием закрепляется болевое значение в восемь баллов; если же процедура продолжается двадцать четыре минуты, то при боли на уровне восьми баллов в течение исполнения обследования и всего двух баллов в последнюю минуту, то болевой итог составит пять баллов. И пациенты склонны выбирать процедуры, которые принесут им больше страданий в течение более продолжительного времени, но при этом к концу будут иметь более низкий болевой порог. И вот здесь подключается нарративное «я».

С помощью современных голографических изображений, средств глобальной вычислительной сети, облачных воспоминаний больных масс, нарезанного и соединенного из окончаний нервных систем больных и мертвых из интернета вещей и наложения и объединения технологий мультипликации, трехмерности и печати в сочетании с VR и AR профессору Ваньгу удалось подогнать на смену реальному миру нарратив под больного. И Ваньгу ввел в этот нарратив Ян Вэя, задав тем самым ему новые опыт и воспоминания. В результате у пациента полностью изменились ощущения от травмы и скорректировались ожидания по части счастья. Ян переосмыслил болевые пороги: под конец лечения чувство боли было сведено к минимуму вплоть до того, что человек вообще забыл о страдании.

Обращаясь к тому Ян Вэю, словно тот приходился ему родственником, профессор Ваньгу объявил:

– Жизнь в неизменном настоящем моменте при текущих социальных условиях не дозволяет нам избежать страданий. Мы, конечно, можем тебе имплантировать в субарахноидальное пространство программируемый насос, который будет закачивать в тебя морфий, но это будет только во вред тебе. Так у тебя будет развиваться еще большая зависимость от лекарств. А потому я тебе организовал особый «трип». При содействии врачей ты попадешь в иной мир. Ты вообще не поймешь, что он ненастоящий. Ты окажешься в мире, который мы назовем «больницей», и будешь существовать иным «я», не ощущая всего того, что чувствует твое первоначальное тело. Даже не упомнишь, как ты вообще выглядишь. Тогда твои опыт и воспоминания изменятся. Мы излечим твой глубинный очаг болезни. И у тебя вовсе не останется мыслей. Изгоним мы из твоего тела нечистую силу.

Смена лечения повествованием позволила изменить саму сущность лечения. Врачи теперь могли отказаться от традиции медикаментозного врачевания болезней. Теоретически любую болезнь можно было лечить подобными сюжетными средствами. Сами недуги были переформулированы в субъективные ощущения. И в свете этого даже неизлечимо больной мог при содействии новых технологий продолжать жить в здравии посредством ментального путешествия. И если до бесконечности снабжать больных новыми воспоминаниями, то для смерти как бы не останется места. Правдой становится то, что мы признаем реальностью. Новые представления о медицине восходят к новым представлениям о мире. Сознание порождает Космос, а не Космос порождает сознание. Это и есть ядро всех тех выводов, на которые нас ориентируют больницы, университеты и литература.

Проглядывая историю болезни, Ян Вэй вспоминал былую жизнь и, кажется, наконец-то все понял. Он проговорил:

– Я как-то оказался в городе под названием К. Писал я тексты к песенкам. У меня разболелся живот, пришел на осмотр, оказался свидетелем взрыва, унесшего жизнь сопровождавшей меня сестрицы Цзян, завел знакомство с подругой по болезни Бай Дай, лечился вместе с ней телами, узнал, что для человечества уже наступила эпоха медицины, искал доказательства, от чего дохнут врачи, временно был произведен и сам во врача, познакомился с еще одной подругой по болезни Чжу Линь, тоже прошел с нею взаимное лечение, бежал при содействии Духа из больницы, путешествовал по Космосу и, наконец, забрался на этот огромный корабль, желая оказаться по ту сторону моря… Я-то думал, что у меня галлюцинации, а оказывается, все инсценировано. Поместили меня в сюжет под названием «Больница». И все это устроил целиком и полностью со всей возможной тщательностью профессор Ваньгу. Чем не роман? Я будто попал в запутанный сюжет от Дэна Брауна. – И Ян снова подумал о том бытии, в чем-то живом, в чем-то мертвом, о котором говорил ему Сюаньцинь. И алгоритму не было дано разгадать непроницаемые тайны Космоса.

Доктор Силинь удовлетворенно проговорил:

– Судя по истории болезни, все, что ты переживаешь, – из серии лечения повествованием. Это твоя жизнь после того, как ты попал в мир вне боли. Все, что с тобой творится, разыгрывается в одной из процедурных корабля-госпиталя. Под тебя одного профессор Ваньгу и придумал этот шедевр. И заодно реализовал мечту стать писателем.

– Понятно, – отозвался Ян Вэй. – Профессор Ваньгу мне создал искусственную историю болезни. А я по возвращении в палату напрочь все забыл.

– Правильнее будет сказать, что это живейше изображенная жизнь, самые что ни на есть настоящие переживания. И они уже глубоко проникли в твое тело.

Ян Вэй не удержался от вопроса:

– Откуда взяли фактуру на такое творение?

– Из воспоминаний или грез других больных или мертвых.

– И насколько я задержался в этом потустороннем мире? – уточнил Ян Вэй.

– Совсем ненадолго. Как следует из истории болезни, ты в больничном мире без боли продержался всего сорок секунд, но благодаря этому опыту превратился в новочеловека, которому уже больно не будет, – пояснил доктор Силинь.

– По-видимому, при поступлении в больницу мне было сорок лет… – промямлил Ян Вэй. – Сон просяной каши, что ли, мне устроили?[51]

– Это не сон, а мечта, – отсек доктор Силинь. – Подмена лечения повествованием круче иллюзий и реальности. Это наука, которую вполне можно было бы назвать чародейством. Я же тебе уже объяснял, что наука – по факту, литература. А вся прелесть литературы заключается в том, что ее в цифрах не выразить. Эрудированные читатели или больные способны всецело отдаться литературе.

– Но чем же тогда была та исходная боль, от которой меня избавили? – спросил Ян Вэй.

– А это уже и не важно, – подчеркнул доктор Силинь. – Боль твоя осталась в мире, который профессор Ваньгу тебе заменил, стала исходным материалом для лечения других пациентов. Тебе она больше не навредит.

Ян Вэй вообразил себе, что получилось после того, как подмена лечения повествованием получила распространение. Каждый человек болен, и все люди помещены в мир без боли… Когда все люди распределены по соответствующим сюжетам, то весь их предшествующий опыт и воспоминания можно отбросить, подобно тому, как разделались с женщинами и молодежью. Фиктивные домыслы превратились в генно-электронный код, обернулись мощной силой, творящей все сущее, обеспечили слияние жизни и истории, образовав объективный мир. Мир, в котором можно очистить полностью все те вещи, которые были признаны ненадлежаще идеальными или же слишком безупречными – все, что не поощрялось в миру. И тем самым – средствами литературы и искусства – можно было урезать желания и страдания, которыми людей завлекали в путы недобесов. Ян ощутил искреннюю признательность профессору Ваньгу и захотел самолично отблагодарить врача. Однако в палатах увидать Ваньгу не было никакой возможности, и это стало для Яна новой болью, гасившей всю действенность подмены лечения повествованием.

Ян Вэй будто нащупал решение проблем, которые долгое время тревожили его. Однако он осознал, что тем самым вскрылось еще больше не имевших ответов вопросов. Что же за острый недуг вынудил прописать ему во спасение подмену лечения повествованием? В этом ли заключалась разница между ним и такими обыкновеннобольными, как Лоуби? По этой причине его величали Особобольным? И если суть болезни есть боль, то что же тогда боль? Как были связаны разрывы физического пространства, происходившие при перемещениях электронов, с субъективными метаниями больных душ? Какой ценой ему далось завершение курса лечения? Еще тяжелее было обосновать следующее: он со всей недвусмысленностью помнил, что во время лечения в рукотворном больничном мире без боли его все равно одолевали тяжелейшие страдания. Неужели одним ядом боролись с другим, одной болью подавляли другую? Так меняли ему пороговые значения страданий и пытались сбить их до нуля, полностью избавив его от боли? Без такой фабулы роман был бы не таким занимательным? Но ведь после завершения лечения Ян, заделавшись «новочеловеком» и вернувшись в палату, не только не утратил боли, напротив, она лишь обострилась, одолевая его со всех сторон и мучая все его естество. Только потому он последовал за Сюаньцинем прочь из палаты и стал принимать участие в лечебных турах. Чтобы переключить внимание и ослабить страдания. Значит ли это, что затея подмены лечения повествованием обернулась провалом? Так и остался незаконченным опус профессора Ваньгу? Или же это у Яна в теле образовалась новая болевая точка? Не сидела ли еще в нем упрямая нечистая сила? Что представлял собой пресловутый «мир боли», в котором Ян первоначально обитал? Как можно было распознать, что этот «Ян» здесь и сейчас в совокупности с кораблем-госпиталем, всей больничной флотилией, несметным числом больных на борту, Сымином, обезьянами и птичьей клеткой не был свеженаписанной историей болезни?

В документах только значилось, что существовал такой пациент по фамилии «Ян» с именем «Вэй», но фотокарточка его отсутствовала, как и любые материалы, из которых можно было бы почерпнуть персональные данные. Не было никаких оснований признать, что это имя относилось именно к тому сломленному и подавленному всеохватывающей болью старику, который в тот самый момент вместе с доктором Силинем рыскал повсюду в поисках ответов. И еще этому «Яну» показалось странным, как вообще на судне под контролем Сымина профессор Ваньгу решил озаботиться его лечением. Сказано же было не раз, что время, когда медицина располагала незыблемым авторитетом, уже давно миновало, растворившись в воздухе подобно проплывающим мимо облакам и дымке.

Отчаявшийся Ян Вэй собрался с духом и спросил:

– Так какая вообще жизнь мне принадлежит-то? – И снова подумал он о смерти. Все равно уже, походу, он умирал хоть раз, а то и неоднократно.

Доктор Силинь приосанился, демонстрируя врачебную выправку:

– Так ведь с этим все ясно. Опыт, который подменило собой повествование, – тоже правда. А потому нельзя вообще сказать, какая из этих жизней – твоя.

Ян Вэй перекопировал историю болезни и унес копию с собой.