Наконец-то Ян Вэй обрел желанный шанс: попросить доктора Силиня сводить его повидать профессора Ваньгу.
– Ему известно, какую болезнь я подхватил. Когда станет понятно, что меня тревожит, то можно будет излечиться, – пояснил Ян Вэй.
Доктор Силинь отозвался:
– Мне говорили, что ты страдаешь амнезией. С этим и связана твоя боль. Сымин во всем этом смыслит. То, что человек забудет, машина упомнит. У Сымина и спрашивай ответ.
Ян Вэй заметил:
– Сымин самоуверен, он ничего больному не скажет. А у профессора Ваньгу вроде бы сохранилась моя первоначальная история болезни.
Ян Вэй вложил в руку доктора Силиня банкноту. И тогда тот повел Яна на поиски профессора Ваньгу.
В пути Ян Вэй стал расспрашивать доктора Силиня о прошлых деяниях профессора Ваньгу. Ян уточнил:
– Специалистом по какому направлению он считается?
Доктор Силинь отчеканил:
– Профессор Ваньгу – многоопытный врач геронтологического отделения. И, разумеется, предмет его исследований – дряхление.
Ян Вэю сразу захотелось понять, почему люди вообще стареют. Эта мысль его терзала с того самого дня, когда он вернулся в палату. Их эпоха дышала старостью.
Доктор Силинь с радостью ответил на этот вопрос. Врач проявлял дикий интерес к обсуждению с пациентами медицины. К Силиню вернулась утраченная после экзаменов у доктора Мэйло вера в собственные силы.
– Сущность дряхления составляет аккумуляция ошибок на почве генетики и ранжирования клеток. – Силинь принялся вплетать в речь всевозможные специализированные термины.
Схожий ответ содержался и в «Принципах больничного инжиниринга»: в обмене веществ были задействованы свободные радикалы и окисление, которые разрушали аккуратные молекулярные структуры клеток, вызывая дряхление. Ошибки скапливались внутри и снаружи клеток фрагментами молекулярного мусора – субпродуктов второго закона термодинамики. Именно физика придавала дряхлению человеческого тела неизбежность. Ключевым понятием здесь выступала энтропия. Всеобщая энтропия – или всеобщий хаос – постоянно нарастает. Отсюда мы имеем ржавчину, гниение, увядание – повсеместно наблюдаемые в миру явления. Каждая вещь – от полевого цветка и млекопитающего тела вплоть до всей Земли, всего Неба и всего Космоса – обречена на дряхление и смерть. И все человечество в настоящее время влачило жалкое существование в стремительно хиреющем мире.
Назревал вопрос: но откуда тогда взялся кунштюк с бессмертием врачей? Ян Вэй про себя подумал, что если доктора реально располагали привилегией не умирать, то это нарушало все законы природы. И обстоятельство это довлело над больными. Те же усердно стремятся к бессмертию, однако претворения своих надежд в мире не обретают. Так что при всем том, что врачей Сымин пустил в свободное плавание по кораблю, доктора, с точки зрения больных, оставались – ни больше ни меньше – пережитками собственной былой власти.
– Тсс! – сдавленно шикнул доктор Силинь. – Скажу тебе по секрету: больница сейчас ведет войну, в которой одержать победу невозможно. Вот почему при каждой клинике устроен мертвецкий покой. Захаживал ты в покойницкие?
– В крематории я бывал, – ответил Ян Вэй. Он хорошо осознавал смысл этого понятия: «война». Врачи прятались по своим контейнерам и делились впечатлениями точно так же, как узники войны.
Доктор Силинь продолжил:
– Ты, естественно, можешь спросить: к чему бороться за то, чего нельзя достигнуть? Вина тому – биополитика. Все врачи задействованы в политике, целиком повернуты на ней. Политика – как шапка. Хилый и потрепанный у нас головной убор, но наша башка с ним, кажись, срослась, и как бы ни сдувал студеным дыханием своим ее с нас Бог смерти, шапка наша никуда не улетучится – хоть ты тут тресни.
– Звучит это все как игры, – проговорил Ян Вэй. – Врачи отбивают и посылают обратно удары Богу смерти. А тому это только в усладу.
– Врачи в игры не играют, – отрезал доктор Силинь.
– В гольф же вы режетесь. Алгоритм – всего лишь умелый игрок.
– Профессор Ваньгу твердо верит, что можно разбить Бога смерти, и полагает, что во втором законе термодинамики, который гласит, что всеобщая энтропия должна нарастать, скрывается проблема: энтропия же по факту распределена неравномерно. Это означает, что если всеобщая энтропия неизменна, то можно приложить усилия для ее минимизации на каком-то участке и, напротив, сделать все для ее максимизации на ином участке, обращая вспять процесс дряхления. Ваньгу видит в этом брешь в броне Бога смерти. И за то его номинировали на нобелевку не то по физиологии, не то по медицине.
– Так профессор Ваньгу – мастер в деле биополитики?
– На самом деле его больше интересует валидация одной литературной теории, – подчеркнул доктор Силинь.
Врач пояснил, что политика достигла своего апогея, обратившись в искусство, по сути, литературное.
Доктор Силинь повел Ян Вэя на обход корабельного музея современной литературы. Здесь были выставлены в огромных количествах книги, как романы, так и поэзия. Некоторые издания по толщине превосходили «Принципы больничного инжиниринга». Кто бы мог подумать, что на борту корабля-госпиталя найдется такое дивное местечко? Даже Сюаньциню о нем было неведомо. Слишком много мест проходило мимо участников вылазок из палаты. Больной врачу – что шаман магу.
Доктор Силинь снял с полки одну книгу и поинтересовался:
– Читал?
Ян Вэй прочитал название. Это оказался «Портрет Дориана Грея» некоего Оскара Уайльда. Оставалось покачать головой. Больной почитывал только «Принципы больничного инжиниринга».
– Я тебе расскажу содержание. Вся соль биополитики – в этой книге. В повести рассказывается о таком человеке, который в реальной жизни извечно сохранял юность. Это всех ставило в тупик. Потом выяснился секрет: у его портрета неминуемо и безобразно старела физиономия. Суть вот в чем: этот паренек хотел во всей системе суммарно обострить процесс дряхления, чтобы в своем естестве установить дисбаланс, способствующий вечному отсутствию старения. И тогда бы физические законы остались бы в сохранности. Этим и вдохновился профессор Ваньгу.
Ян Вэй спросил:
– А чего же тогда на корабле не намалевать картин с больными?
Доктор Силинь разразился хохотом:
– А кто тебе сказал, что все вы не люди, сошедшие с таких вот картин?
Со слов врача, для того чтобы удержать молодость, нужно было поселить в людях старческие болезни, посеять у всех в телах демонов. Аналогичным образом женщины прежде впрыскивали в себя большие порции эстрогена, чтобы сохранить юность. Цена – повышенная вероятность рака молочных желез. Как на войнах: победу обеспечивают горами трупов. Чтобы оставаться в живых, надо что-то потерять.
В ушах Ян Вэя зазвучали истошные вопли пациентов. То ли литература, то ли политика. Яну припомнился еще один сюжет из «Принципов больничного инжиниринга». Властителя некоего древнего царства Уюэ[49] на склоне лет охватил недуг слепоты. Взял и заявил государю просвещенный врач по глазам, что болезнь ему ниспослало Небо. И если ее лечить, то лечение может сказаться на продолжительности жизни. «Ну ничего страшного, – отозвался властитель Уюэ. – Ради того, чтобы излечить глаза, не грех пораньше отдаться демонам». Лекарь излечил его от слепоты. А на следующий год властитель царства Уюэ скончался. Оказалось, что слепота была условием его долгой жизни. Но он настоял на избавлении себя от недуга, что стоило ему долголетия.
Ян Вэй пробормотал:
– Надо бы повидать профессора Ваньгу, сеятеля демонов.
Доктор Силинь и с трепетом, и с жалобой в голосе объявил:
– До того как стать профессором, Ваньгу и сам учился в мединституте. Там он проявил себя молодым литератором. Не бывает врачей, которые бы не любили горячо литературу и искусство, впрочем, как и политиков, которые бы не любили зачитываться романами. Медики и артисты же творят жизнь. Но даже если врач вскроет с тысячу трупов, то все равно ему не будет дано понять всю целостность жизни. Биополитика не в помощь. И от того закручинились целители. На их счастье, есть литература. – Силинь стал показывать Ян Вэю книгу за книгой на полках. – Сонеты Шекспира и строфы Су Ши позволяют людям уяснить себе человеческую жизнь во всей ее изменчивости. Перо поэта обладает во сто крат большей силой, чем скальпель врача, и оно же указало лекарям путь вперед. Ваньгу отличается глубочайшей эрудицией в области литературы и искусства. Он часто преподавал в мединститутах. Помню, как он заявил когда-то, что медицина вообще не наука, а литература. «Отверженные» Гюго позволяют нам уяснить себе, что страдания, через которые проходит человечество, оставляют в нас с трудом искореняемые воспоминания. Такое болезненными стонами по палатам не подменишь. Толстой в «Войне и мире» и Достоевский в «Преступлении и наказании» жестко и глубоко прорисовывают характеры героев и их нравственные дилеммы, давая нам расширить кругозор через восприятие человеческих жизней, которые мы вовек сами бы не прожили. Тем лучше мы начинаем понимать потребности больных. «Сон в красном тереме» Цао Сюэциня и «Сага о Форсайтах» Голсуорси дают нам возможность осознать сходства и различия в поведении людей Востока и Запада. И это знание доктора могут обращать на пациентов, выстраивая запутанные и затруднительные связи врачей и больных…
Ян Вэй при упоминании Достоевского припомнил, что это был многоопытный больной[50]. Цзинпай в подтверждение теорий этого человека по части полового влечения простился с жизнью? Но и профессор Ваньгу из творений этого нездорового малого извлекал некие крупицы.
– Так что все – литература, – пробурчал Ян.
– Когда в медицине видишь литературу, а в фантазиях – реальность, то сама собой устраняется проблема Блэк Джека. Не зря же Осаму Тэдзука сменил фокус на мультфильмы. Так ему не приходилось страдать. Политика – вещица того же рода.
Они прогуливались по музею современной литературы. Других посетителей не наблюдалось, только многие наслоения книг, целый мир вымыслов. Ян Вэй обратил внимание на размещенные по стенам экспликации о возникновении музея. Именно в классических литературных канонах профессор Ваньгу постиг медицинскую истину: излечение отдельного заболевания непременно порождает иное заболевание. Предпосылкой для долголетия выступает болезненность. Выживает человек в статусе и состоянии больного. Окончательное бессмертие обретается тогда, когда все охвачены болезнью и когда всем так больно, что жить не хочется. И чем серьезнее недуг, тем дольше будет продолжаться жизнь. Тем самым обеспечивается должный обмен с недобесами. Это единственно возможный способ сохранить баланс между жизнью и смертью. Вместо медицины выводы по части причинности и закономерностей приходится делать литературе и искусству. Чем большее долголетие даровано человеку, тем больше он будет болеть. Чем больше человек болеет, тем большее долголетие ему даруется. Люди с высоким качеством жизни – это не тяжелобольные. И по мере ускоренного развития общества число пациентов неизбежно и неуклонно возрастает. А все увеличивающееся число больных – в интересах самих же больниц. Если бы все люди выздоровели, то клиникам пришлось бы банкротиться и захлопывать ставенки и дверки. И если настанет такой день, когда больницы позакрывают, а люди будут продолжать заболевать, то негде им будет получать назначения на лечение, так что в любом случае в наибольшем минусе останутся именно страждущие, ведь все их чаяния на долголетие в одночасье рухнут. Так что во всем следует прежде всего учитывать интересы больных.
Ян Вэй предположил про себя, что повествование какое-то путаное и нескладное выходит. Профессор Ваньгу был же достойным деятелем искусства, человеком и высоконравственным, и высокохудожественным.
Доктор Силинь продолжил:
– Сымин посредством углубленного обучения также осознал эту закономерность. Вот он и тиранит больных. Правда, Сымин уверен, что лишь алгоритму под силу заделаться первоклассным литератором, а врачи здесь не у дел. Вот он и попросил Ваньгу вон из палаты.
– Речь идет о конкурсе стихов? – уточнил Ян Вэй.
– Сымин писал стихи, а Ваньгу – рассказы. Так что прямого состязания между ними не было. Да и в любом случае важнее всего вещать истории о больнице.
– И этот корабль – одна из таких историй?
– Да, это тот еще сюжетец. Даже если судно когда-нибудь уйдет на дно, все равно оно продолжит оставаться притчей во языцех. Пока истории будут находить слушателей, больница никогда не умрет.
– А больные обретут вечную жизнь в историях, – вставил Ян Вэй. – Надо отредактировать сюжеты про больницы и правильно их вещать, чтобы они западали в души людей и распространялись на многие поколения… Но не превратятся ли тогда все в подобие того человека, которого Уайльд представил на портрете?
Ян Вэю начало казаться, что он и есть тот самый Дориан Грей. Перед глазами замаячила живехонькая бесовская физиономия. И думая о том, что ему с такой личиной будет дано долго пребывать в миру, Ян и не знал, как поступить. Женщины от такой образины точно разбегутся в страхе.
Доктор Силинь спрятал улыбку в кулачок.
– Кхм-кхм. Не всякому человеку, пускай и врачу, дано стать богом. Профессор Ваньгу, как и господин Лу Синь, более всего хотел стать новеллистом. Ваньгу мечтал получить Нобелевскую премию по литературе, но по чистой случайности его номинировали на нобеля за физиологию. Или медицину. Подлое дело. Такова жизнь человека – сплошная череда невезений. И если уж мы тут припоминаем мытарства Ваньгу, то мне грех жаловаться на несправедливость. Не буду я больше предпринимать попыток покончить с собой. Кхм-кхм…
– А пациенты по-прежнему ждут, когда доктора вернутся в палаты, – утешающим тоном заключил Ян Вэй.
Снаружи музея послышался рев больных, вылавливавших водоросли из моря. Врач и больной пошли проведать их. На фоне волн отражались силуэты докторов, игравших в гольф. Лицо доктор Силиня приняло мечтательный вид. Он, похоже, был не против присоединиться к ним. Ян Вэй забеспокоился, что врач бросится в воду, и уже начал подумывать, не устремиться ли вслед за ним. Но настолько далеко намерения Силиня, похоже, не простирались.