У Ян Вэя все не получалось разыскать профессора Ваньгу. Зато он повидал доктора Силиня, который из-за отказа давать разъяснения был отправлен в ссылку доктором Мэйло. Контакт помог установить Даньлин, чтобы удовлетворить потребность товарища по болезни напрямую общаться с врачевателями.

У доктора Силиня не задалось с самоубийством, а больше умирать ему храбрости не хватало. Это вообще был лекарь робкий и нерешительный. Оказавшись в окружении больных масс, Силинь поначалу тревожился, что те только и будут думать о том, как нажраться его мясом и отоспаться на его коже. Но ничего подобного не произошло. Больные давно не видывали врачей и потому распознать доктора в Силине, впрочем, как и женщину в человеке, уже не могли. Вот Силинь потихоньку и свыкся со своим положением. Идти ему было некуда, и он временами просто стоял без движения, опираясь на кромку судна, иногда выходил на пробежки трусцой с другими больными, порой засыпал, свернувшись калачиком, у гор мертвецов, часто долго и исступлено хохотал, всматриваясь в Большое море. Адаптировавшись к новой жизни, Силинь стал человеком специфическим даже по меркам корабля-госпиталя: и больной, и врач, вроде бы врач, а больной, вроде бы больной, а врач. Силинь частенько переодевался в пациентскую робу, являлся к больным массам, анализировал недуги, рассказывал кое-чего о медицинском уходе и, весь краснея, заговаривал с пациентами о пище.

Вот и в этот раз он стыдливо заявил:

– Я вообще не хотел изучать медицину, а хотел, как и вы, заделаться больным.

Больные массы отозвались:

– Шутишь!

Доктор Силинь заявил:

– Я с детства был ленивым. Думал, что в нашем обществе самая беззаботная жизнь – у больных. Больницы несут ответственность и за жизнь, и за смерть. Это родители вынудили меня изучать медицину, дескать, только у врачей есть какие-никакие перспективы. Я вяло сопротивлялся. Но все так или иначе вовлечены в медицину. В эпоху медицины быть врачом – что быть рабочим-мигрантом, перебравшимся батрачить из села в город[46]. Поступление в мединститут – что поход на продовольственный рынок. На самом деле мы с однокурсниками все рядились во врачей. Надевая белый халат, будто становишься выдающимся деятелем незапамятных времен. А я выдающимся человеком незапамятных времен быть и не хотел. Медицина для меня – вынужденный чувственный опыт. Будучи студентом, я оприходовал трупы, в лаборатории экскрементов изучал собственные выделения, запирался наедине с горланившими пациентами в палатах для душевнобольных. Чем не учебный лагерь для новобранцев? В обычных вузах такого не требуют. А вот в мединституте приходится вскрывать мозги. Ни с чем не сравнимые ощущения. Я все думал, какой же ерундой я маялся. Однако все это надлежало претерпевать, запрятывать в сердце и не сообщать педагогам и сокурсникам, хотя и так было понятно, что они думали аналогично…

– И еще хомяков резать надо было, – огласили больные массы.

Доктор Силинь продолжил:

– У меня были наихудшие результаты на всем курсе. Но никто меня за то не стыдил. Потому что учебу я бросить никоим образом не мог. На стенах аудиторий висели портреты профессора Ваньгу. Они день за днем сверлили нас взглядами. Ваньгу предъявлял к себе те же стандарты и требования, что ожидают от врачей на поле боя, наподобие доктора Бетьюна. Ведь те должны быть святыми по нравственным качествам и выдающимися в техническом отношении, ведя непримиримую борьбу на поражение с недобесами[47]. У Бетьюна был такой афоризм: «Скальпель нам приказ». Ваньгу отринул все материальное и семейное в жизни, посвящая все свои чувства и помыслы спасению и лечению больных и призывая докторов к «родительской сердечности», чтобы больные для лекарей были что близкие. Все свои прижизненные сбережения Ваньгу пожертвовал на научные исследования. Он заявлял, что только медицина способна избавить все под Небесами от страданий. Тогда еще никакого алгоритма не было. Был только профессор Ваньгу, достигший наивысшего мастерства в искусстве врачевания. Он спас бесчисленное множество больных. И учителя, и ученики – все хотели быть такими врачами, как Ваньгу. Вот кто поистине выдающееся лицо незапамятных времен, человек совершенный, святой, божественный, дух от духа больницы. Он очистил и освятил омерзительно грязные палаты.

Ян Вэй словно вновь оказался на складе отходов. Он представил себе рослую фигуру профессора Ваньгу, возвышающуюся над грудами служащих плодородной почвой опарышам вонючих кожаных мешков. Но разве женщины из «Кисок, мартышек и змей» не были точно такими же кусками мяса? Кроме того, ничего не могло являть собой молодость и жизнь и заставлять человеческие эмоции так колебаться вплоть до невозможности обретения смирения. В сердце у Яна зародилась пустая ревность. Ему показалось, что Сымин именно по этой причине шел на преднамеренные убийства. Прежде чем самого себя прикончить, алгоритм вознамерился искоренить бренные тела людей, отличавшиеся не самыми приятными запахами. Те самые тела, которые он первоначально собирался обратить в нетленные и непортящиеся подобия алмазов. Походу, уже и алгоритму не было дано вернуться к пережиткам незапамятного прошлого.

Доктор Силинь провозгласил:

– Не знаю уж как, но каким-то образом выпустился-таки я из мединститута. Говорят, что я состоял в последних рядах студентов-медиков. Взращивание человеко-врачей – процесс мудреный и затратный, за десять лет учебы и практики можно вырастить всего одного доктора, и чаще всего – такого же нерадивого, как и я. В дальнейшем поступившие в эксплуатацию умные лечащие машины коренным образом разрешили эту проблему. Сымин – единение великого множества врачей, которое превосходит врачевателей во всей их совокупности. Уродился я к своему счастью или несчастью? Меня распределили в больницу, и первое, что открылось моим глазам там, был не алгоритм, а профессор Ваньгу. Харизмы в нем было поболее, чем у любого начальника больницы, так много, что его можно было принять за сошедшего с Небес бога. Меня будто что-то попутало, и я начал увлекаться лечебными методиками. Я себе наказывал, что дело мое – самое достойное, которым может заниматься человек. И чем больше я себе это говорил, тем больше я немел в своей бесчувственности. Даже про хомяков так забыть можно.

– А вот хомяки тебя не забыли… Вот так познаешь радости бытия врачом, – окликнули его больные массы.

Доктор Силинь заметил:

– Вообще, больница – фабрика, а врачи – труженики на конвейерах. Не мне было выбирать, сколько я операций в день выполню. Пока были пациенты, надлежало неустанно их резать. И от того такой ленивец, как я, переродился. Все суставы и косточки во мне перебрали. Вечно больные помирали у нас на операционных столах. Точно неудавшиеся заготовки на станках. Через руки врачей проходят хрупкие вещицы, которые с легкостью ломаются. И ничего от того не чувствуешь. Сложно сказать, радостное или безрадостное это существование. Я старался быть профессионалом. И чем больше мне ничего не хотелось делать, тем больше я делал. Профессор Ваньгу предупреждал, что если бы мы не напрягались, то нас бы заменили машинами. Чтобы лучше овладеть техникой исполнения нейрохирургических операций, я заставлял себя ежедневно сдирать скорлупу с сырого яйца. Человеческие мозги напоминают куриные яйца. Поначалу за час удавалось облупить одно, да и то дурно. А потом на одно уходило по десять минут, и стало получаться хорошо. Каждый день я обрабатывал по пятьдесят яиц и сразу же их приканчивал. Так у меня появилась сноровка в проведении операций.

Слушая все это, больные изобразили, что жрут яйца и что их всех с них воротит. Ян Вэй подумал, что Сымину не к чему было скальпировать яйца. Алгоритм мог одновременно за минуту благодаря робохирургам вскрывать черепа у пятисот пациентов.

Доктор Силинь грустно заметил:

– Не надо смеяться… Потом я много раз делал трепанацию черепа. Врых-врых-врых, трях-трум-шрях! Весь год под такие звуки уходил.

Больные массы спросили:

– Сколько тебе в красном конверте за одну краниотомию приносили?

Доктор Силинь чистосердечно ответил:

– От трех до пяти тысяч. Все зависело от разряда врача.

– Значит, когда Сымин заменил врачей, вы его люто возненавидели?

– Есть деньги или нет – это совершенно иное дело. Недополучение красных конвертов тоже исполнялось по установленному образцу. Все же стало механизированным… Когда врачей поместили в долгий ящик, мы, напротив, вспомнили о станках и стали тепло относиться к нашим заготовкам.

– Ну вот и расскажи о своих заготовках.

– Во время врачебной практики я состоял при докторе Мэйло, – начал Силинь. – Как-то раз взрезал я заготовку и понял, что ошибся с диагнозом. Подумал, что опухоль доброкачественная, а она оказалась злокачественной. Чиркнул скальпелем – и под потолок устремился фонтан крови, который украсил плафоны узорами, достойными кисти Пикассо. И я враз ощутил и предельную радость, и полную фальшь, которые дополнились после того, как прошел внезапный приступ жестокости, мощным чувством голода. Все в духе садомазохизма. Я застыл деревянным петушком, а потом впал в экстаз. Спрашиваю я Мэйло: от чего это во мне взыграли такие чувства? Мэйло просиял и заявил, что все правильно, такие эмоции и должен испытывать подлинный врач. И поздравил, что и меня они охватили. Такова, сказал он, природа лучших лекарей.

Больные массы недоуменно огласили:

– Так что же это было за чувство-то? – Всем им казалось, что они вовек не поймут врачей, людей потустороннего мира, те еще диковинки даже среди множества диковинок.

Доктор Силинь пояснил:

– Жажда насилия. Доктор Мэйло сказал, что каждый врач по характеру – насильник. У него в теле – высокочувствительный механизм, рассчитанный на оборону и атаку. Сильнее этот механизм в сотню раз, чем свойственный обычным людям. Если человек не хочет совершать преступления в повседневной жизни, то ему только и остается, что заниматься медициной, коротать время со скальпелями, кровью, потрохами и трупами, в фантазиях о вспарываемых животах и надрезаемых туловищах культивировать наиболее низменные качества, чтобы агрессивный позыв служил лечению болезней и спасению людей. Только так доктор и сможет жить дальше. Вот вам и причина того, почему в мире появилась такая профессия: врачевание.

Больные массы заметили:

– Раньше больные наводняли криминальные новеллы. Так что даже неудивительно, что в фильмах про шпионов-разведчиков многие профессиональные киллеры – перевоплощенные врачи. А потому докторам никак не привыкнуть к тому, что Сымин узурпировал себе их место. Нет для вас больных, на которых можно было бы наложить руки.

Ян Вэй про себя предположил, что происходящие на корабле-госпитале убийства были вполне объяснимы. Сымин же имитировал врачей и через свой алгоритм воспроизвел склонную к насилию натуру, которая сливалась воедино с программами по приему красных конвертов и написанию стихов.

Доктор Силинь пробормотал:

– Сложно все это выговорить, да нестерпимо надо сказать. Я вам сегодня все доложил как есть. Эх, все сердились на меня, что излагаю я плохо. Вот доктор Мэйло меня и погнал прочь. И еще повстречал я хомяков. Те переживают эволюцию.

Больные массы вставили:

– А теперь ты здесь, с нами. Мы на хомяков похожи?

– Обезьяны вы, а не хомяки, – отрезал доктор Силинь.

Все зашлись сконфуженным смехом, раздвигая врозь ноги и вздымая разом руки. Из уст полилось шипение. Больные стали подражать обезьянам.

Доктор Силинь добавил:

– Прежде, отступая от операционного стола, я, весь в крови, отправлялся в биологическую лабораторию и пересказывал все то же самое обезьянам. Обезьяны перевозбуждались от моих скабрезных рассказов. А теперь я вам о том же ведаю. Слишком мало врачи с больными общаются. И этим шансом воспользовался в свою пользу Сымин.

Ян Вэю подумалось, что Силинь просто не мог быть первым врачом, решившим покинуть крематорий. Все доктора без исключения упали прямо в лоно больных и так и не издохли. Ян сделал два шажочка назад, чуть отдаляясь от врача. Больные обезьяны преобразились в якша. Такие твари, именовавшиеся также «стремительными демонами», обладали смуглыми телами, бычьими головами и лошадиными мордами. Этим чертям нравилось усаживаться на груды трупов и находить себе там кушанья[48].