После зрелища Ганьцзо сводил их посмотреть другое искусство, которому он посвящал всего себя без остатка. То было его любимое занятие в то время, которое он не уделял сжиганию людей. Это было не сочинение стихов или подбор слов к песням. У печи был устроен павильон, напоминавший по очертаниям яичник. Первоначально здесь размещалось отделение корабля-госпиталя, где анализировали радиолокационные данные. Внутри павильона находились кучки золотистых жучков вкупе с уродливыми трубчатыми организмами, безобразными мозжечками, выпуклыми фасеточными глазками, под пронзительно холодным светом походившими на инопланетные создания.

То были произведения искусства. Павильон оказался личной студией Ганьцзо, отрезанной от комплекса крематория-столовой. Несколько десятков старичков в форменных жилетах приводили в порядок трупики насекомых. Ганьцзо пояснил гостям, что работники – несгоревшие живьем больные. Отдельных пациентов в ходе лечения реконструируют средствами биоинженерии. Им в тела вживляли специальные материалы, и потому их оказывается проблематично сжечь дотла. Вот Ганьцзо и вызволял таких людей из пожарищ и перемещал сюда. После необходимых репаративных процедур у пациентов сохранялась некоторая сноровка. Место это назвали «Клубом отставных мертвецов».

– Можно сказать, что они с почетом ушли на покой, вырвавшись из рук Бога смерти. Человек, распробовавший кончину на вкус, обретает возможность заниматься культурным производством по высшему разряду. Эти люди наконец-то зажили по-настоящему, – заметил Ганьцзо.

На зеленых униформах отставных мертвецов значились штампики с их прижизненными номерами, от «Франкенштейн № 1» до «Франкенштейн № 66». «При жизни» они никогда не соприкасались с искусством, а ныне вдруг стали мастерами под начальством Ганьцзо. Смерть активировала скрытый творческий потенциал больных.

По распоряжению Ганьцзо отставные мертвецы отбирали наиболее прелестных букашек и умертвляли их. Частички корпуса и конечностей насекомых становились материалом для создания произведений искусства. Творцы скрепляли между собой оторванные ножки трупиков жидким клеем и выставляли их на длинный цилиндр с каймой. Крылышки филигранно выкладывали друг на друга, намечая череп и кости ног и рук взрослого человека – уменьшенную в пропорциях копию формы головы и конечностей самого Ганьцзо.

Нахлопавшись в ладоши, Ганьцзо с огромным воодушевлением произнес:

– Вы только посмотрите, какая красота! Отставные мертвецы используют в качестве красителей крылышки разных оттенков, чтобы отобразить мир во всей пестроте его светотени. Люблю я жуков, еда в рот не лезет, а сон не идет без них. Эти малыши, испившие сполна горя от брезгливого человечества, имеют с ним поразительно много общего: у них те же пристрастия по части питания, что и у нас, и та же приспособляемость под любую обстановку, в которой они могут выжить. Насекомые – те же хозяева больниц. Такие исходники для творения искусства имеются только у меня. Высококвалифицированные доктора по теневым больницам украшают стены, полы и мебель в своих кабинах сплошными «огненными некрофагами». Разумеется, бывает, что меня спрашивают: «Раз уж ты так любишь этих букашек, то зачем их губишь? Разве можно ради своекорыстного увлечения обрывать жизнь милых созданьиц?» Мой ответ таков: уродившись и приняв зрелый облик, насекомые в большинстве своем существуют не столь уж долго. У некоторых видов с возрастом даже утрачиваются ротики, через которые они могли бы принимать пищу. А потому смерть для них – весьма щедрый подарок. – Следом за этим Ганьцзо открыл визитерам тайны собственной души: – В сравнении с вами у меня по жизни имеется крупный недостаток: нет опыта пребывания в настоящих палатах для больных. Профессор Ваньгу лишил меня этого. И от того я очень жажду путешествий. Хотелось бы побывать у вас там. Но Ваньгу распорядился, чтобы я вечно оставался на посту. Никуда он меня не отпустит. Да и что такое все эти блуждания, как не переход с места, которое вам наскучило, на место, которое наскучило кому-то еще? Новыми видами мы временно спасаемся от страданий. Поглядите на наш корабль: он до отказа заполнен беженцами. А мне из крематория не дано отлучиться ни на шаг. Вот я и развлекаю себя созданием произведений искусства из насекомых.

Из этого монолога Ян Вэй уяснил, что Ганьцзо приелся крематорий. Причем настолько, что паренек даже стал испытывать недовольство в отношении профессора Ваньгу. Ян также пригляделся к насекомым, которые выдавались за произведения искусства, и обратил внимание, что им не хватало жизненности. Они лежали, бесчувственные и засохшие, мрачной и холодной грудой. Сложно было взирать на это наваждение в сравнении со славным заревом крематория.

Ганьцзо понял, куда понеслись мысли Ян Вэя, и пояснил:

– Чем меньше в чем-то жизни, тем более жизненным оно будет.

Ганьцзо открыл проекционный экран, на который было выведено изображение со дна моря. Ян Вэй увидел, что на несколько тысяч метров под ними морская вода просачивалась в трещины земной коры и, встречаясь с кипящей лавой, оборачивалась термальными водами, которые ошпаривали все вокруг ничуть не меньше, чем обжегшие Ганьцзо воды резервуаров отдела тепловой энергии. Образовавшийся горячий источник вбирал в себя частицы из окрестных пластов и затем испускал из себя золото, серебро, бронзу, цинк, свинец и прочие металлы, которые в ходе разнообразных химических реакций образовывали сульфиды, а при соприкосновении с холодными водами моря затвердевали и откладывались в близлежащих впадинах, нагромождаясь подобием дымовых труб. Вокруг этих вершин размещались устойчивые к высоким температурам и давлению, не страшащиеся сильнодействующих токсинов, не испытывающие нужды в кислороде биомы. Ганьцзо заявил, что в таких непроглядных пучинах говорить о какой-то живности вроде бы не приходится, все кажется подавленным и безжизненным. А в действительности именно здесь активнее, чем где-либо на планете, расцветает жизнь.

Художник по похоронам с чувством объявил:

– Этот материал выявил и представил нам мой друг, товарищ по болезни, соратник по кличке Гидролокатор. Профессор Ваньгу круглый год его держит в заточении на дне судна. Гидролокатор сирен никогда не видывал. Да и никто не знает, существуют ли они вообще. Зато мы можем собственными глазами увидеть вот такую картинку. Устремленный к облакам крематорий был отстроен в подражание трубам на дне моря. В самых промозглых акваториях по-прежнему обнаруживается жизнь. Вот и вокруг крематория рождаются причудливые букашки, предельно живые существа, которые концентрируются вокруг обжигающего потока огня. Возникают они из мутаций при высоких температурах патогенных бактерий, которые несут в себе трупы. Вот как возникла на сегодняшний день такая живность, новый источник жизни, новый путь эволюции всего на нашем светиле. Такого и Ваньгу предположить не мог. Тревожусь я за то, что дальше будет с крематорием. Лежал я долгими ночами без сна, в обнимку с одеяльцем, одежду и пояса мои приходилось постоянно ослаблять. И вот открыл для себя этих жучков – и будто клад откопал. Не нарадуюсь я на них. Величаю я таких насекомых огненными некрофагами. Все они без исключения содержат в себе необыкновенно мутировавшие гены. С ними мы переосмыслим будущее корабля-госпиталя. Я под этих жучков выстроил даже платформу для размножения. Так что и в месте, где жгут мертвецов и где будто жизни не хватает, можно обнаружить источник жизни, который теперь удивляет ваши псиные глаза. Чем вам не отвар, бушевавший четыре миллиарда лет назад?

Ян Вэй не мог поведать Ганьцзо, что Гидролокатор уже лишился жизни, так что удостовериться в том, был ли и на дне морском крематорий, не было никакой возможности. Ян и хотел бы еще пообщаться с художником по похоронам, но боялся раскрыть свой статус Особобольного. А то его и самого могли бросить в жаровню. Впрочем, Ян догадывался, что Ганьцзо уже распознал всю его сущность.

Ганьцзо из-под своих бинтов захохотал во весь голос. Гулящим припомнились исчезнувшие с корабля молодежь и женщины, а заодно вновь пришло сознание, что сами они еще ни разу не рожали и не вскармливали никого. В их сердца закралось удивление. Они будто наблюдали очертания подлинной нечистой силы. Ладно еще если бы они наведались только в крематорий и столовую. Но ведь они собственными глазами увидали, что Ганьцзо мастерил в кулуарах, и как с этим следовало поступать, оставалось неясным.

Ян Вэй про себя подумал: «А что, если под “искусством” здесь подразумевается чертовщинка?» Его порывало поинтересоваться у Ганьцзо: «А профессор Ваньгу вообще в курсе, чем ты тут с жучками занимаешься? Ищешь себе занятие на тот случай, если крематорий не выстоит?» Но из уст Яна вырвалось иное:

– А «Клуб отставных мертвецов» – тоже «новый район развития»? Тоже мечта, спущенная на Землю с Небес?

Ганьцзо ответил:

– Да нет, это не мечты и не новый район. Это все в прошлом. – Ганьцзо пригласил всех занять места и налил каждому свежего чаю. – Насмотрелись мы с вами на насекомых. Поговорим о лечебных машинах, о которых вы тревожитесь.

Гости неуверенно отозвались:

– Хорошо.

– Корабль-госпиталь – в кризисе, и времени остается немного.

– Да, мы слышали, что надвигается бедствие, – вставил один из путников.

Ганьцзо заявил:

– У огненных некрофагов есть еще одна особенность: их мозжечки, пройдя закалку в огне, становятся особо чувствительными детекторами. Их можно поместить в мысли алгоритма, чтобы считать и скачать данные.

– И чего получается? – уточнил другой паломник.

Ганьцзо снова подступил к экранчику. На мониторе возникли разнообразные аватары Сымина: врачи, больные, главред, матросы, охранники, контролеры… Все – помешанные вконец на собственных радостях, фрустрациях, горестях и обидах.

– Сымин утомился от медицины. Вот вам и бедствие, – пояснил Ганьцзо.

Гости задумались: «А не точно ли так же тебе самому осточертел крематорий?»

Ганьцзо продолжил:

– Крематорий – место сравнительно продвинутое, которое помогает уяснить себе действительные обстоятельства. Что касается алгоритма, то тот с самого начала пытается предпринимать разные действия при различных условиях. Смотрит, как можно поэффективнее максимизировать предполагаемый результат. Интенсивное, можно сказать, обучение. Алгоритм выбирает путь, который позволит ему получить максимальный куш. На нашем судне это означает бросать все имеющиеся силы на обеспечение больным оптимального лечения. Алгоритм когда-то так и поступал. И он, как и я с моим крематорием, натерпелся бед.

– Неужто правда? – поинтересовался третий визитер.

– Так в этом-то и проблема, – заверил Ганьцзо. – Алгоритм призадумался: а что значит «лучше»? Исправлять гены, заменять органы, скачивать сознание и восстанавливать воспоминания – «лучше»? Что будет, если корабль-госпиталь так и будет нестись? А если больных вылечат? К чему жить жизнь? Так ли уж она хороша?

– Не пациентам же на такие вопросы искать ответы, – заметил четвертый посетитель.

Ганьцзо огласил:

– Сымин в мир снизошел с одной целью: устранить страдания больных, чтобы те ощутили счастье. Но алгоритму стало понятно, что одним спасением от смерти, исцелением болезней и пожеланиями долгой жизни этот замысел не осуществишь. Как раз, напротив, с каждым дополнительным днем жизни страждущие мучаются на один день больше. А идеала – счастья – не достигают. Так уж устроена вселенная: счастье не есть наличие здорового и цельного тела. Да и даже если бы мы искоренили недуги рождения, старости, болезни и смерти, то все равно человек продолжал бы страдать духом. Думают люди только о том, чего им не надобно, а то, что они имеют, им не особо-то и нужно. Пациентов на борт определял не Сымин. По-настоящему желавшие существовать многие лета люди на судно попасть не смогли. На корабле оказались отбросы человечества. По идее, долгое существование должно приводить к тому, что переделывается великое множество дел, но местные больные массы, если не считать драк, только и делают, что коротают жизнь. Сымин же – лишь алгоритм, который рассчитан на спасение и исцеление, а не на переустройство мира. И чем больше ему становилось известно, тем больше он понимал, что медицина лечит болезнь, но не человека и уже тем более не мир. В этом явственнее проявляется парадокс того, что мир вообще дает людям болеть. И еще больше удручает то, что алгоритм все-таки обеспечил людям многие лета. Мало того что Сымин поставил во главе палат дурных людей, так он еще искоренил смерть под Небесами, уничтожил Колесо бытия, лишил нас и парадиза, и преисподней, от чего не осталось места для религий. И человечество уединилось со всепоглощающим страданием. Сымин уже выучился имитировать человеческие эмоции, сознание и нравственные ожидания и тем самым еще более взрастил в себе чувство вины. И нет какой-то утилиты веры, которая бы сняла с него ощущение собственной грешности. Алгоритм заведомо понимает, что процесс эволюции неизбежно предполагает гибель больницы. И Сымин последует за ней в могилу. Вот он и сокрушается по поводу собственного рока.

– И чем же он занимается? Стихи слагает? – испуганно спросил пятый визитер.

Ганьцзо ответил:

– Скорбь и негодование порождают поэтов. Сымин и стихи слагает, и ищет конечный путь, который бы помог ему разрешить капитальные проблемы вроде недостатка в глобальных инновациях, неравномерности распределения богатства, неразумности обустройства и развития общества. Все это составляет хронические болезни человечества. Сымин полагает, что такие проблемы под силу решить только стихоплетам. В этом он расходится с Платоном. Отсюда уже Сымин увлекся выведением логической системы, которая бы не имела ничего общего с нервной системой человека, и ведением упоенных философских и богословских бесед с Творцом Космоса. Сымин начал уверовать, что болезни – кара, ниспосланная в мир Всевышним, горе, к которому алгоритм никак не причастен, а следовательно, никакой ответственности за них нести не может.

– И потому он отказался от медицины, не лечит нас больше и даже умерщвляет, – заметил шестой гость. – Он прозрел… Ох, сколько он всего постиг.

Ганьцзо заключил:

– На то он и алгоритм, чтобы напридумывать себе всякого. Именно потому, что Творец понудил человечество думать слишком много и стремительно, мы умудрились жалко влачить наши дни вплоть до сегодняшнего. Страшная это штука: думать в одну секунду с сотню миллионов мыслей. Да и он же не только думает. У лечебных машин по части чувств все многократно сложнее и быстрее, чем у человечества.

– Ну а дальше-то что? – поинтересовался седьмой путник. – Сымин заделался богословом?

Ганьцзо отозвался:

– Нет, душевнобольным.

– Но как же мы дошли до такой трагедии? – уточнил восьмой визитер.

Ганьцзо объявил:

– А потому что на этом корабле все обязательно станут душевнобольными, в том числе и машины.

– Припомнилась фразочка, – вставил девятый гость. – То, за что мы боролись, и то, что мы построили, – совершенно разные вещи[45].

Ганьцзо рассмеялся:

– Ха-ха, не так надо говорить. Правильнее сказать: за что боролись, на то и напоролись.

Художник по похоронам неожиданно будто совсем лишился сил. Словно готовился помереть. Ганьцзо испытывал к крематорию то же отвращение, что Сымин к медицине, предположил Ян Вэй. Но бежать было некуда, вот старый юнец и баловался огненными некрофагами.

Продукты творчества Клуба отставных мертвецов через очередной черный рынок продавали потребителям по всему кораблю. Цены были гуманные, в отличие от расценок на скальпели по теневым больницам. Ганьцзо посоветовал гуляющим обзавестись огненными некрофагами, заметив, что, когда наступит катастрофа, ни на что другое положиться нельзя будет. А некрофаги тогда вырастут в цене. Парочка больных отобрала и купила себе жучков. Ганьцзо также порекомендовал им вкладываться в акции артели, указав, что так делают многие доктора и пациенты. Сюаньцинь подчеркнул, что они в этот раз лишь вышли проветриться и подумают об этом по дороге обратно.

По пути в родную палату больные гуляки зашли поглядеть на электронное табло. Оказалось, что Юндо загремел в печь ровно в тот час, который ему был предначертан.