Ганьцзо учинил допрос прямо на месте:
– Зачем ты так?
Смотрелись они странно: Ганьцзо был впавшим в старость юнцом, Юндо – впавшим в детство стариком. На Ян Вэя обрушился рой мыслей. Сквозь головокружение он ощущал, как время и порядок обернулись вспять. На сердце стало боязно.
Юндо с заломленными за спиной руками ревел:
– Это все из-за огня, из-за огня!
Ганьцзо проговорил тоном человека на смертном одре:
– Расскажи уж все как есть: в чем заключался твой замысел? – Речь мальчика звучала мягко, напоминая рисовавшиеся тонкими чертами испокон веков живописные и каллиграфические работы, которые по мере помутнения с возрастом глаз утрачивали ясные очертания.
Юндо проорал:
– Там огонь, и я его выпущу!
Он злобно зыркнул на Сюаньциня и Ян Вэя, словно те его выдали с потрохами. Оба товарища по болезни поспешили увернуться от взгляда, будто желая прочертить грань между собой и Юндо.
Ганьцзо через силу, как будто у него дал знать о себе больной зуб, с учтивой улыбкой обратился к Сюаньциню и Ян Вэю:
– Только поглядите! Этот больной превратился в марионетку и посланника нечистых сил. Он собирается уничтожить корабль-госпиталь. Отвечай, кто тебя подослал: Сымин или сирены?
– Я – эмиссар больных масс, – отозвался Юндо. – Сидите вы ничтожным меньшинством в своих башнях в тепле и сытости, не зная, сколько товарищей по болезни помирает под палубами из-за нехватки врачей, лекарств и пропитания! Так продолжаться дальше не может!
Ян Вэй хотел было ответить: «Ну уж нет, я тебя представителем не назначал». Но тут Ганьцзо заявил:
– Не таково твое истинное намерение. Что ты задумал? Боюсь, ты этого и сам не знаешь. Крематорий вознесся здесь для того, чтобы заманивать таких, как ты. И ты попался в нашу ловушку. Не ты первый такое учудил. За тобой, очевидно, стоит какая-то организация. Больные – твари пострашнее, чем даже сирены. – И он вперил в Сюаньциня и Ян Вэя пристальный взгляд.
Вышли на прогулку трое, и в мгновение ока от троицы остались только Сюаньцинь и Ян Вэй, поверженные в сильное недоумение, глубочайшую неловкость и полное замешательство. Забрались они сюда вместе с Юндо и разорвать связку с ним не могли. К тому же затея по поводу прогулки исходила от Сюаньциня. Только тут оба пациента уразумели, что крематорий был той еще западней. И им все еще было неизвестно, не скрывался ли за этой ловушкой какой-то заговор похлеще. Оба путешественника опасались, что тоже станут добычей Ганьцзо. А потому понурили головы и продолжили копаться у себя в тарелках.
Ганьцзо предостерег их:
– Не заглатывайте еду волком и тигром, а то подавитесь и задохнетесь. Пожилые к этой напасти склонны. А вам еще предстоит понаблюдать за тем, как делается искусство. Такая честь выпадает далеко не всякому. Мы отдельно отбираем зрителей среди едоков. И вам обоим посчастливилось вытянуть жребий.
Сюаньцинь и Ян Вэй бросили еду. Ганьцзо повел гостей вместе с еще несколькими пациентами по обнесенной стенами дорожке, которая вела к наблюдательной палате. Та представляла собой небольшой круглый отсек, металлические застенки которого отливали серебром. Потолок был выложен термоустойчивыми стеклянными блоками, через которые виднелось великолепное нутро печи. Ганьцзо попросил всех успокоиться и обождать, а сам стал заваривать свежий чай. Это был натуральный напиток на основе волосков, собранных с человеко-водорослей. Таким чаем совершенно бесплатно потчевали специально приглашенных к наблюдению больных.
Ганьцзо заявил:
– Пейте чай, пейте, вам полегчает. Не волнуйтесь. Вас лишь немного облапошили.
Давно пребывали пациенты в больнице, а чаем их потчевали впервые. Такое было им в диковинку. Прежде они и подумать не могли, что на свете еще существует такая приторная сладость. Сразу показалось, что жизнь прожита зря.
Ян Вэй вдруг припомнил кое-что:
– А разве между приемами лекарств не запрещено принимать чай?
Ганьцзо рассмеялся:
– Чай и есть лекарство, причем всеисцеляющее, он устраняет с сотню недугов.
Вся компания продолжила дегустировать и присматриваться к напитку. От чая они ощутили некоторое просветление, враз почувствовав себя сливками общества в составе болезненных отбросов и даже будто вернувшись в какое-то неведомое древнее время, когда на всем лежала патина изящества. Да и чувства боли и собственной злонамеренности действительно пошли на убыль.
Незаметно для них прошло с полчаса. Наконец открылась дверца, напоминающая перемычку в торпедный отсек. Закинули в печь неудавшегося поджигателя. Юндо, полностью обнаженный и истекавший потом, ударился со шлепком о стенку, завертелся поджарым туловищем и зашелся всей грудью одышкой, словно обезвоженный лосось. В чертах Юндо угадывался страх, но он все равно старательно удерживал на лице улыбку. Повалившись на пол, бывший товарищ так и остался неподвижно лежать, словно и не замечая, что его разглядывают, попивая чай, зрители. На мгновение все стихло. По нижним конечностям мужчины лилась буроватая жидкость. Гости-наблюдатели затаили дыхание. С громким треском воссияли лучи света. Топку печи заполонили языки пламени, поначалу зачинавшиеся светло-желтым цветом, затем окрасившиеся в оттенок низкопробного заморского золота и, наконец, преобразившиеся в смесь темно-синего, фиолетового и белого. Юндо извивался, подобно танцору, но его подскоки и ужимки продолжались не более минуты, по истечении которой он упокоился. Огонь стал облизывать быстро темнеющее тело. Внезапно уже распадающийся труп сжал кулаки и сел с выражением полной экзальтации на лице и вздернувшимися наподобие арматуры причиндалами. Ян Вэй с испуга подумал, что больничку действительно подвергнут сожжению, но не осмелился что-то сказать. Да что уж говорить о больницах. Весь мир, весь Космос должны были обернуться огненным морем, которое уже никому не было бы под силу потушить.
Ганьцзо объявил:
– Видите, ни одна из трех сфер – желаний, форм и неформ – не знает покоя[44]. Все в бытии оборачивается горящим домом. В этом и обнаруживается высшее искусство! – Ян Вэю хотелось понять, что в глубинах своих представляла собой огненная яма, и он через силу заглянул внутрь. Ему припомнились картинки из «Кисок, мартышек и змей». В увертках огня угадывались силуэты порхающих женщин.
К тому времени от тела Юндо ничего не осталось. Языки пламени сгустились в упорядоченную линзу, которая не только блистала чисто-красным, но и переливалась всеми цветами, да еще испускала жемчужные блики. Огонь сплетался во множество красных крестов. Позади пламени всплывали один за другим мрачные круги, образцовые окружности, напоминавшие пустоты на самом дне Космоса или что-то в глубинах Галактики. Серия колец походила на перемешанные пестрые созвездия.
Ян Вэй задыхался, будто ему грудь отмолотил верзила-боксер. Снова припомнилось, что на судне кто-то ему уже говорил: звезды – мираж.
Ганьцзо объявил:
– Мощное пламя выжигает эссенцию из человека. Здесь оказываются далеко не все люди, а только тяжелобольные, в чьих телах скопились недобесы. И эти скопления огонь как раз и опаляет, выжигая чертовщину, пока та не примет первоначальную форму. И в этот момент нечистая сила становится совершенно прекрасной, преобразуясь в черные дыры. Вот скрытый ход к сокровенному нутру вселенной. Ведь сам Космос – не что иное, как продукт большого пожарища, а потому ему для поддержания себя нужен огонь, который потихоньку превращает в пепел всю материю, энергию и информацию, поглощая скрывающееся в них энтропийное зло. В «Принципах больничного инжиниринга» вы наверняка ничего такого не вычитаете. К сожалению, не все врачи и больные могут это осознать и поддержать!
Зрители изменились в лице, обнаружив Космос во всей его прекрасной наготе посреди топки, в которой сжигали трупы. Ян Вэй словно заглянул в лицо царства мертвых, которое, впрочем, оказалось единым с царством бессмертных. Вот оно, истинное обличье мандалы. У Яна в мозгу всплыло: в приложенных к «Принципам» святых письменах заявлялось, что все сущее вертится по шести Кругам бытия и после смерти обращается в новую жизнь. Человек не может вечно сохранять личину и форму этой жизни, а превращается то в человека, то в зверя, будь то хряк, пес, жук или даже микроб. И кем ты окажешься – заранее неизвестно. И куда же теперь направится, после такой кончины, Юндо? Во что ему суждено обратиться теперь?
Ян Вэй залпом выпил обжигающе-горячий чай и, сытый по горло угощением и пресыщенный до основания болью, поинтересовался:
– Этот человек не вернется?
Сюаньцинь и остальные повернули головы и удивленно посмотрели на него. Больные массы более не видели в Юндо давно знакомого товарища по забавам.
Ганьцзо заявил:
– Я здесь не для того, чтобы карать дурных людей. Я лишь помогаю им довести до конца собственное творческое созидание. Демон под влиянием огня приобретает изначальный образ и достигает сублимации. Тем самым решается вопрос о том, куда душе отправляться после смерти. И в этом для больницы есть самая насущная потребность. Поглядите, как поджигатель во весь опор уносится к звездам. Чем не стремглав рвущийся к финишной прямой спринтер? Наконец-то и его дрянная душонка очистилась, став творением поистине заоблачной ценности. Так больница исполнила заключенное с Космосом соглашение о созидании. Заодно искореняем наваждения, заползшие в души.
Вероятно, такие усилия выходили далеко за пределы миссии спасения корабля-госпиталя. Обнажившееся из-под марли узкое лицо художника по похоронам расцвело безобразным цветом пышных роз. Чистое и красивое сияние. Ганьцзо безо всякого интереса осмотрел окружавшие его мониторы и еще удостоил безучастно-мутного взгляда Ян Вэя, словно этот наблюдатель был в его глазах центральной фигурой действа. Ян от стыда покрылся испариной и вцепился в руку Сюаньциня.
К тому моменту огонь развернулся еще шире, блистая подобно вееру, украшенному цветами персика, и выжег недолговечно сверкавшие звезды, заодно начисто испепеляя все сплетения мыслей и чувств у своей аудитории. Тело и душу Ян Вэя прорезала острая боль. Он смотрел затаив дыхание внутрь крематория, ощущая на себе блики отраженного света. «Шшш, чух, фух, тук!» Вслед за яркой вспышкой все схлопнулось в мертвой тишине, вернувшись к единой отправной точке. Яну показалось, что он увидел перед собой фигуру с неясными чертами лица. Та, сойдя с креста, шла навстречу ему через море пламени. Ян дернулся, и чайная чашка полетела на пол, рассыпавшись от соприкосновения с землей на мелкие осколки.