Ганьцзо на положении хозяина пригласил трех стариков к столу, отказавшись при этом принять от них оплату. Столовая напрямую примыкала к крематорию. Печи для кремации целыми днями и ночами чадили огнем. Кушанья парили, пекли, жарили и варили прямо на мертвецком огне. То были лучшие деликатесы на борту корабля-госпиталя. В крематории можно было не только усладить взор, но и досыта набить брюхо. Ведь не могут же люди жить, питаясь одними таблетками.

Между столовой и крематорием установились давние отношения сотрудничества и конкуренции, центральной темой которых выступал обмен веществ в чисто биологическом смысле. Больница прилагала все усилия для восстановления этих связей. Ян Вэю и невдомек было, что на судне имелась еще и столовая. Пищу, скромную как по качеству, так и по порциям, больным три раза в день доставляли роботы. И вот пациентам открылось еще одно таинство или даже чудо корабля-госпиталя.

Ганьцзо пояснил:

– Если крематорий признать совестью больницы, то столовую следует называть храбростью больницы. Огонь понуждает все клиники объединяться в поддержке друг друга и состязании друг с другом. Больницы готовы выстаивать все испытания, как скалы посреди мощной реки, и противостоять омывающему их потоку.

Ганьцзо по совместительству служил еще руководителем и главным шефом столовой. И по долгу обеих должностей ему приходилось иметь дело с трупами.

Столовая имела вид обители под множеством стрех и со множеством иллюминаторов, как у солидного линкора. Здесь были устроены разные функциональные зоны, в том числе общая зона, зона приватных залов, зона бистро, зона самообслуживания, зона жареных закусок, зона особого снабжения и так далее. Помимо врачей из теневых больниц, клиентами заведения выступали также статусные пациенты и даже отдельные виды искусственных тварей. Ян Вэй узрел, как Шаньсай и другие товарищи по болезни тащили на носилках Чудобольного, чье брюхо еще сильнее разрослось. Чудобольному требовалось усиленное питание на период беременности. Ганьцзо заявил, что в столовой концентрировались лучшие огневые мощи и пищевые продукты судна. Здесь кормили вкусно и до отвала, что восполняло силы веры пассажиров и позволяло кораблю-госпиталю нестись себе и дальше по волнам.

Крематорий – это стало понятнее с продвижением внутрь здания – был устроен прямо поверх столовой. Покой благодаря сиянию прозрения был преобразован в жертвенник, представлявший собой золоченый шар на 81 этаж – девять раз по девять[43]. На каждом этаже были выставлены печи для кремации, громоздившиеся и обвивавшие друг друга в своих норах и гротах до самого шаткого верха. Пик алтаря вздымался к самым небесам, являя собой пламенеющий крестообразный факел. В сиянии огня столовая блестела и отливала золотом и яшмой. Посетители, заглатывая пищу, глазели по сторонам из-за термоустойчивых стекол, наподобие тех, что можно видеть в океанариумах. Пламя размером с кита разыгрывало на потребу публике грандиозное представление, принимая в себя подплывавшие к нему на конвейерах трупы. Еще не успевшие испустить дух пациенты немного испуганно глазели сверху вниз на посетителей столовой. Завсегдатаи от того обретали еще большее удовольствие. Врачи испытывали особое удовлетворение от этого зрелища, ведь пациенты на конвейерах более уже не могли кричать от боли. Огонь переливался многоярусными наслоениями магмы, возвышаясь над собирающимся совершить омовение в бассейне светилом. Пламя озаряло полусонные лица, придавая краски щекам и пропитывая сальным потом железы. Зрелищу на равных внимали и лекари, и пациенты. Они отпускали смерть и дозволяли себе распробовать ее, словно от того возвращали себе узурпированную Сымином власть. Сюда стекались все богатства, наваренные на черном сетевом маркетинге и свободной торговле. Больные-млмщики тоже были тут как тут. Пациенты этой категории торговались с поварами и скупали недоеденные порции супов с морской капустой и рыбьими костями и булочки с крабовым мясом. После вторичной обработки съестное направлялось во все отделения и, с определенной наценкой, передавалось роботам, чтобы те продавали его среди больных. Столовая одновременно служила и местом для обмена информацией, эдаким центром распространения новостей. Ян Вэй заметил главреда «Новостей медицины и фармацевтики» – причем не в исполнении Сымина, а в виде настоящего человека из плоти и крови. Начальник во главе выводка журналистов интервьюировал обедавших врачей и больных. Ян обратился за разъяснениями к Ганьцзо. Художник по похоронам пояснил:

– Если крематорий уподобить чтимой божественной сфере, то столовая – юдоль светского и мирского. В этом контрасте проявляется предназначение искусства. И он же помогает нам предотвращать бедствия и спасаться от опасностей.

От такого заявления у Ян Вэя словно пелену с глаз содрали. Он впервые посетил это складывающееся из столовой и крематория место единения жизни и смерти и приобщился к его непритязательной красоте, ощущая смесь ликования и неполноценности. Ян тупо уставился на Ганьцзо, совсем позабыв о еде. Смутился и Сюаньцинь. Инициируемые им прогулки до такого не доводили. Юндо же безостановочно фотографировал все вокруг себя.

Ганьцзо отметил, что художник по похоронам не считается специалистом по слиянию информации, голограмм, нанотехнологий, ЧПУ и воспоминаний или экспертом по генному инжинирингу. Электронных печей для кремации, консервантов плазмы и дигитальных урн у них здесь не имелось, только в высшей степени традиционный огонь, точно такой же, как те самые искры, которыми игрались покинувшие воды Большого моря и ступившие на землю в зверообразном обличье с миллион лет назад доисторические обезьяны, или как то самое пламя, на котором сырой шмат мяса оборачивается в готовый к употреблению продукт. Без огня никто бы не чувствовал себя уверенно на собственных ногах и не переродился бы эволюционно в современных больных. Пламя – дань уважения древней цивилизации, которая породила искусство в его ранних формах.

Журналисту из «Новостей медицины и фармацевтики» Ганьцзо огласил:

– Мы не проектировщики гипермаркетов, торгующих всем для похорон, и не организаторы погребальных мероприятий. Не изучаем мы системно эстетику, философию, музыковедение, литературное мастерство, экологию и культурологию в части похоронного дела. Истинное искусство – материя натуральная. Технически можно было бы предавать тела и воде. За три часа щелочного гидролиза любой труп обращается в белый порошок и жидкость кофейного цвета – химикаты безо всяких ДНК и белков, которые можно спокойно сбрасывать в море. Но мы так не делаем, потому что это путано и муторно. Тела можно еще замораживать и засушивать, обращать в пыль, которая сама по себе испаряется, оставляя нам металлы для производства удобрений человеческого происхождения и выращивания, соответственно, человеко-водорослей. Но и этого мы не делаем, потому что это пошло и обременительно. Не все лучшее – враг хорошего. Хорошо то, что пригодно. Самый красивый огонь – первобытное пламя, которое трансформирует былую жизнь в готовую пищу.

Прибыла новая партия мертвецов, которую разом загрузили в печи. На каждом этаже конструкции, напоминавшей колумбарий, полыхал огонь, сопровождавшийся усиленными перестуками, которые улетали далеко под синие небеса. Едоки с грохотом поднялись и на все голоса разразились одобрительными возгласами. Ганьцзо самозабвенно разглядывал пламя, будто оно было ему плотью от плоти.

– Самая насущная тема – форма пламени, а не то, от чего оно горит. Как бы ни сжигали и что бы мы ни сжигали, главное – не давать огню погаснуть. Плохо, если горит малый костер. Ладно еще, если люди не до конца плавятся. А вот если пламя не внушает восхищения – картинка портится. Плохо и то, если пламя слишком большое. Такой огонь легко перерождается в пожар, который может обратить в огненную геенну все палаты. Основной вопрос для искусства – умение соблюдать меру. Вот почему только детям с синдромом раннего старения из ожогового отделения доверяют столь незаурядное дело. Нас тщательно отбирают из состава больных масс. Рядовые больные и кнопку запуска огня нажимают с грехом пополам.

Это замечание ударило новоприбывшим в самое больное место. Сюаньцинь и Ян Вэй совестливо склонили головы. Уразумели они, что им все еще недоставало чувства прекрасного. Вся идея больницы воплощалась в слившихся в единое предприятие крематория и столовой, на основе которых возникло куда более возвышенное в сравнении с птичьей клеткой «постмортем-искусство». Алгоритм такого сотворить не мог. Он, может быть, и додумывался до этого, но не мог мобилизовать и сосредоточить ресурсы для того, чтобы воплотить это в жизнь. Интеллект не есть мастерство.

Юндо заметил:

– А ведь провиант ваш правда лучше, чем в палате. Ходить в крематорий – привилегия. Сразу чувствуешь себя ВИП-больным. Лепота!

Сюаньцинь вставил:

– Рановато преставились Юдин и Цзинпай, лишились чести они удостовериться в великолепии крематория и опробовать вкусняшки в столовой. Досада на всю жизнь!

Ян Вэй же ощутил, что близится к концу великое пиршество. От крематория его мысли перенеслись к огням, которыми горели, выжигая себя без остатка, всевозможные светила посреди Космоса. И потому Ян спросил:

– А где профессор Ваньгу? Он имеет отношение к руководству крематорием и столовой?

Вопросы отрезвляюще подействовали на Ганьцзо. Мальчик совсем изменился в лице.

– Профессор Ваньгу? Он давно не появлялся здесь.

Юндо, изображая, что ни на что не обратил внимания, поднял большой палец Ганьцзо.

– И тебя одного здесь хватает для общего блага больницы и больных.

– Да, нам есть чему у вас поучиться. Лечебным турам в сравнении с тем, что вы осуществляете, чего-то еще не хватает в художественном плане. Мы по возвращении к себе над этим поработаем, – поделился Сюаньцинь.

Но Ганьцзо посуровел и сдавленно проговорил:

– Скажу вам по правде, что я и сам еле-еле держусь. И крематорий сталкивается с некоторыми проблемами.