В ту ночь небо было безоблачным. Волны звезд из небесных чертогов и пламенные потоки под суднами обрели единение друг в друге, подобно тому, как осыпающиеся лепестки рассеивают дождь или же извивающийся дракон встречается с фениксом. Картина эта позволила им позабыть самоубийство врача. Они ощутили, что дожить при всех их болезнях до сегодняшнего дня уже само по себе было счастьем. И продолжили всю ночь карабкаться вверх.

На рассвете восток озарило солнце, вознося до небес переливающиеся лучи. Заклубились облака в выси. На пространной куполообразной стене обнаружилась роспись: сплошь летучие апсары с головами людей и туловищами зверей, а заодно с длинными рогами и удлиненными руками. Были здесь и марлины со свисающими на затылок длинными косами. Неподвижные фигуры выглядели лишенными божественного духа, но соблазнительными. За фальшбортом открывался вид на раскинувшуюся необъятной равниной палубу, по которой медленно сновали муравьями вышедшие на оздоровительный моцион больные и сопровождавшие их роботы.

Чем выше они забирались, тем разреженнее становился воздух, словно они поднимались на запорошенные снегом горы. Трескучий мороз тоже был не в помощь. Только под вечер, когда глаза уже слепил закат, они добрались до места назначения.

На высоте реял огромный керамический шар размером с футбольное поле. Он переливался во тьме яркими красками. Юндо заметил, что эта махина держалась в воздухе под действием магнитного поля. Видно было еще, что поверх шара поднимался ряд дымовых труб из черного железа, которые – «хлоп-хлоп-хлоп» – изрыгали из себя плотный дым, по пестроте напоминавший атмосферу на каком-нибудь Марсе, устремляющуюся густыми выхлопами к Млечному Пути. Трубы походили на непрерывно заходившиеся лавой вулканы.

То был крематорий корабля-госпиталя.

К крематорию вели скрипевшие на ходу перекрещивающиеся конвейеры из стеклопластика, пронзавшие облака и пробивавшие дымку. Конвейеры сверху донизу стекались сюда со всех сторон и направлений, складываясь в заслонявшую небосвод воздушную паутину. По лентам неслись закутанные в белые полотна трупы. Восхождение на Лестницу в Небо давалось этим путешественникам безо всякой одышки.

На уносящейся далеко вверх мачте под золоченым сиянием заходящего солнца восседал, как на лошадке, мальчик, одетый в ярко-желтый комплект утепленной одежки. Паренек поприветствовал их особенно восторженно:

– Явились!

То был друг Юндо – Ганьцзо[39], начальник рабочей бригады крематория, в которую входили пациенты ожогового отделения, все как один – дети, страдавшие прогерией или синдромом раннего старения. Детей изолировали от рядовых больных, чтобы они жили попаданцами в чуждом мире, сотканном из кучевых облаков.

Юндо ответил Ганьцзо столь же теплым приветствием:

– Ой, как здорово, давно не виделись, у тебя все хорошо?

Сюаньцинь со слезами на глазах проговорил:

– Ну вот и крематорий, теперь можно умирать спокойно.

Ян Вэй насмотрелся на стариков, и ему было непривычно видеть детей. Однако беременность Чудобольного сама по себе была намеком на их существование.

Ганьцзо степенно объявил собравшимся:

– У нас заведено называть его не крематорием, а «Испытательной зоной скоординированных реформ по обеспечению экономии ресурсов и экологичности зрелых человеческих тел». Или «Новый район Пэнлай»[40]. И еще можно «Первая мандала иллюзорных Небес и Земли». Мандала в мандале. Здесь вам не к чему рассуждать о смерти. Это и есть настоящая обитель бессмертных под Небесами. – И мальчик, к изумлению всей троицы новоприбывших, ленивцем спустился с мачты.

Величественная атмосфера вокруг крематория давила на больных. Этот объект доминировал, подобно звезде, надо всем судном. Шар маячил в воздухе, напоминая Небесный дворец Нефритового государя. Все здесь дышало весной, полностью рассеявшей сопровождавший их всю дорогу лютый холод. Ян Вэй с одного взгляда понял, что по художественности исполнения сооружение превосходило поэтическое движение, развернувшееся в палате, и заодно осознал, что корабль-госпиталь был куда более основательным, чем он мог себе представить, и не так уж легко подвержен краху.

Ганьцзо повел всю компанию по наземному переходу, дав им приблизиться, чтобы разглядеть истинное обличье огней. Свечение складывалось из несметного множества всепроникающе блистательных и прозрачных червей извивавшейся мелюзги, походившей на мелкие язычки пламени. Однако при внимательном осмотре и это ощущение полностью испарялось, будто проваливаясь в беспросветные морские топи. Прямо у них на глазах пламя обернулось высоченной стеной и, наконец, в отдалении от небесных чертогов сгустилось в душераздирающий красный крест, напоминавший вплетенный в прическу красавицы свежесрезанный цветок.

Ганьцзо величался художником по похоронам. Ожоги покрывали 90 % его тела. Мальчик с головы до пят был забинтован. От лица его оставалась лишь узкая полоска, а волосков у него не наблюдалось вообще, от чего возникала ассоциация с золотыми воронами, связанными с Солнцем[41]. Если бы кто-то подумал снять все повязки, то под ними обнаружилось бы беззубое созданьице с выпадающими кружками волосами, обвисшими кожными складками, приплюснутым, сморщенным носиком, узенькими лицом и подбородком, в высшей степени не гармонировавшими с перегруженной башкой, обилием старческих пятен, впавшими глазами, в которых отмечался избыток белка, и при всем этом обилии талантов, позволявших мальчику считаться Великим мудрецом, равным Небу.

От прибывших издалека гостей Ганьцзо оживился донельзя и начал рассказывать о себе впервые оказавшимся в крематории Сюаньциню и Ян Вэю:

– Первое время я работал в бортовом отделе тепловой энергии, телом замерял температуры разных вещей вместо градусника. Дети же к теплу наиболее чувствительны. Многие погибли от ожогов или замерзли от холода, да и я сам лег с тяжелой травмой, но, по счастью, выкарабкался. Я пал духом. Боль терзала мне сердце и рвала легкие, а когда ты предаешься таким мыслям, то как же тебя больница спасти может? Хоть ложись и помирай. А потом я прознал, что в крематории не хватает людей. Я скрепя сердце стал изучать кремационное дело и неожиданно позабыл о боли. Крематорий изначально был механизированный. Для работы вручную здесь места не было, и это, конечно, тоскливо. Профессор Ваньгу нас поставил сюда. Будете, говорит, перенимать опыт у студии «Гибли».

И снова всплыл профессор Ваньгу. Ян Вэй задался вопросом: не одного ли мальчик был поля ягода с Гидролокатором? Ганьцзо Яну понравился. В нем было больше тонкости в сравнении с игравшимися в войнушку пациентами геронтологического отделения, больше ослепительной жизнерадостности. Если бы не ожоги, то мальчик мог бы расти изящным юношей. А так он выглядел старше, чем подлинные старики. Боязлив же он был именно потому, что был истинно молод. Не разродился ли им какой-то старикан наподобие Чудобольного? Как бы то ни было, Ганьцзо был детищем новой эпохи, не продуктом процесса обращения старости во вторую молодость, а результатом дополнительного прироста населения судна, снижавшего средний возраст пациентов.

Неуверенно покачиваясь из стороны в сторону, Ганьцзо повел трех гостей, добравшихся к нему издалека вопреки всем трудностям, на экскурсию по центральной части крематория. Место это было устроено чисто и аскетично. Яркий свет пронизывал все вокруг. Называлась эта зона «клеткой самадхи»[42], и горела она все 365 дней года и все 24 часа суток. Из-за шаровидной пламенной завесы Небеса и Большое море походили на заснеженные горы и заливные луга. Или же на пространные леса, в которых укрылось покойное святилище. На конвейерах аккуратными штабелями были разложены трупы, тянувшиеся непрерывно чинной, стройной, организованной чередой в полном умиротворении и тишине. Чем не бодхисатвы, собравшиеся со всех восьми концов света? Однако стоило приглядеться, и становилось понятно: не все здесь были трупами. Среди мертвых тел периодически обнаруживались и еще живые, которых, в силу отсутствия ценности в качестве медицинского сырья, прекратили лечить, чтобы сэкономить ресурсы, и сразу отправили в крематорий. Вопреки тому, что всем впрыскивали анестетики, некоторые люди продолжали бодрствовать с широко распахнутыми глазами, хотя в зрачках их наблюдалась пустота, словно они уже обрели некую иную жизненную форму. Помимо человеческих особей, на конвейерах еще наблюдалось множество белых и серых морских птиц. Пернатые, полагаясь на тщедушные силы, залетели на такие высоты и вертелись спиралью вокруг мерцания от сжигаемой человечины, будто та была теплым солнцем. И сами птицы, издавая душераздирающие крики, беспрестанно устремлялись внутрь светила.

Ганьцзо обозревал свою кормушку с явной любовью. В облике мальчика, напоминавшего маленького принца пера одного сказочника, причудливо сочетались пошлость и чистота, хотя дыхания молодости в чертах Ганьцзо не чувствовалось. Мальчик заявил:

– Крематорий спроектировал профессор Ваньгу. Если не открывать новые районы развития, то обстановка станет опасной. Ваньгу считает, что больнице нужен единый флаг. Только сжигая трупы высоко в Небе, можно организовать все так, чтобы наш пароход был виден издалека и сирен можно было удерживать на расстоянии.

На посетителей снизошло прозрение.

– А, так вы все-таки прогоняете сирен! Получается, что они в самом деле составляют главную угрозу кораблям-госпиталям, – предположил Сюаньцинь.

Задыхаясь, Ганьцзо продолжил:

– Крематорий также называют «искусством от безысходности». Лишь так можно противостоять поэтическому творчеству алгоритма. Крематорий вообще-то относится к модулю военного дела. Ведь война и медицина суть одно и то же. Еще крематорий можно сравнить со святилищем прежним богам земли и злакам. Здесь люди могут пройти через леденящий душу, но все же бравый ритуал принесения себя в жертву высшим силам. Крематорий – еще и конечное прибежище человека. Это место восполняет брешь, оставшуюся от заброшенных операционных.

Он помахал рукой карабкавшимся к ним толпам людей и зверей и прикинулся, что зазывает их к себе. В сердца экскурсантов закралась восхищенная мысль: считай, здесь восстанавливают державность? Раз уж главный – тот, кто себя главным величает, то почему бы главным не быть Ганьцзо, ребячливому наследнику с не по годам старым лицом? Так что можно было не опасаться, что Сымин сам себя прикончит. Угрызения совести Ян Вэя по поводу гибели Гидролокатора пошли на спад.

Видя, что вся компания успокоилась и чувствовала себя в безопасности, Ганьцзо приосанился, напуская на себя вид опытного эксперта. Рассмеявшись во весь шамкающий рот, мальчик заявил:

– Алгоритм такого не сотворит. Он даже не понимает, что такое смерть… Что же до крематория, то действующие здесь эстетические принципы выстраиваются с упором на функциональность и практическую целесообразность. Главное – оптимальным образом сжигать трупы. Недопустимо их пережигать или недожигать. Скажете, почему мы так заморачиваемся? Так это все для того, чтобы преодолеть отклонения и погрешности! Во всех отраслях допустима определенная доля ошибки. Больница же относится к девиациям с нулевой терпимостью. Больные вверяют собственные жизни в руки врачей, а от малейшего недосмотра со стороны последних наступает полная неразбериха, которую назад уже никак не отмотаешь. И вот поэтому в нашем деле, как и в искусстве, надо делать все точно и без изъяна. Так были устроены больницы в прошлом. Однако доктора сбились с пути, заделавшись пиратами на джонках. По теликам крутят бред собачий, который, по крайней мере, зрители сподобились как-то сглатывать. Но все должно быть устроено иначе в том, что касается жизни и смерти – вопросов небесного масштаба. В этом заключается и самая славная, и самая проблемная особенность больниц. Прежде врачи постоянно вели себя так, будто ступали по тонкому льду… Придя к власти, умные лечащие машины нивелировали весь престиж профессии. Крематорий именно тем и занимается, что возрождает доброе имя врачебного дела, возвращая медицине эстетические стандарты. Все должно производиться с дотошностью, достойной военного дела. Врачом может считаться человек, максимально соответствующий идеалу военнослужащего. Спасение человека есть уничтожение человека. Это искусство, а искусство нельзя творить небрежно… В этом вся сущность, материя и дух больниц. И если, предположим, завтра придет беда, то от крематория будет зависеть, спасутся больные или нет. Ну как вам такое, господа? Полегчало на душе? Уже не так больно телам вашим?

Троица больных закивала в унисон. Возникло ощущение, будто их тела стали легкими, как у ласточек. Несмотря на юный возраст, Ганьцзо отличался большими познаниями и зрелостью, чем все они, вместе взятые. Достоин был мальчик звания истинного старца. Телу ребенка и заключенному в нем сознанию было уже за сто лет, а они будто уже прошли через многие поля брани и закалились во многих боях. Гулеваны сильно расширили кругозор и не без сожаления признали собственную неполноценность в сравнении с главой крематория. Сердца их охватили и желание заручиться благосклонностью малолетнего старца, и некоторая зависть к нему.

Сюаньцинь заметил:

– А печи-то у вас керамические! – Сказано это было немного грустно и растерянно, словно Сюаньцинь тем самым пытался показать, что его прежде всего заботит форма.

– Керамика – самое успешное произведение искусства за всю историю человечества. Намного превосходит она кремний, – ответил Ганьцзо. – Но искусство это потом подрастеряли. В крематории восстанавливают воспоминания о древних уставах. Тем самым закладываются основы под возрождение цивилизации. Искусство же существует не только для того, чтобы им восхищались, это само по себе высокопроизводительная деятельность. Так что очень правильно, что именно здесь использовали керамику. Искусство кремации имеет общие истоки с искусством кулинарии. Ведь посуду для приготовления и приема пищи всегда делали из керамики.

Ян Вэй спросил:

– А разве при помощи одной керамики можно разобраться с проблемой боли? – Ему припомнились древние сосуды, захороненные на дне вод.

– Ты, видимо, имеешь в виду технологии полного искоренения боли. Я могу лишь сказать, что искусство долговечнее трагедии. – На вотчине паренька, судя по всему, трагедия не считалась искусством и, соответственно, кончины Цюй Юаня и Хай Цзы были верхом пошлости.

– Сфоткаемся на память, – вставил Юндо.

Он притянул всех к себе. В руке у Юндо сверкнул фотоаппарат, на который он, приняв позу, стал сам себя фоткать. Вся четверка расплылась в будто направляемых в воздух неясных улыбках. Вот он, Новый мир, на дне мелкого прямоугольного бассейна, с бушующим пламенем мертвечины вместо фона. В силу того как сиял Ганьцзо, с троицей пациентов случилась необычная метаморфоза. Они приняли почти что вид сожженных дотла. Поседевшие больные мужики были чужды завернутому в белый саван юнцу с обликом и мыслями куда более старыми, чем их собственные. Однако в том была особая гармония. Ведь если тебя в цифровом формате закрепили на электронных фоторецепторах, то, считай, ты уже умер, но продолжительное время не будешь меняться, и будет твое изображение доказательством того, что и ты побывал в дурманящем и поражающем воображение новехоньком местечке, лучшем из всех мест.

Ян Вэй снова глянул на Ганьцзо и отметил, что в мальчике ощущалась прямота с необузданностью нечистой силы. Ребенок чахнул и сох, но при этом светился как самый яркий самоцвет. И Ян предположил про себя, что и этому детенышу больно, причем сильно, но боль ему была нипочем. Мальчик будто сразу из преисподней вознесся в рай, не проходя, в отличие от рядовых больных, промежуточные состояния на этом пути.