После смерти Цзинпая Лоуби с Ян Вэем стали напарниками. Ян Вэй продолжал захаживать в теневую больницу и закупаться медикаментами и аппаратурой. Предназначение покупаемых им вещей Яну было неведомо, так что он все отдавал Лоуби под его ответственность. Работали они теперь и более сосредоточенно, и более внаглую. А все от того, что не знали, каким будет будущее, и то ли выжидали, то ли тревожились перед днем, когда электронное табло возвестило бы даты их кончины.

Сильно возросла опасность сетевого маркетинга. Как-то раз по дороге из теневой больницы Ян Вэя остановили вооруженные скальпелями люди. То были пациенты отделения пластической хирургии. Заявили они ему:

– Лекарства доставай.

Больных этих еще не успели передать геронтологическому отделению. Ян понимал, что он столкнулся с грабителями, хотя в обычное время пациенты-пластики производили впечатление, что им не хочется идти на конфликты.

Ян Вэй проговорил:

– Вам эти лекарства ни к чему. Я ничего для пластической хирургии не закупаю.

С раскрасневшимися лицами и жуткой одышкой воры ему ответили:

– Хи-хи! Нам без разницы. Лекарство – и ладно.

Ян Вэй заметил, что горе-грабители от недугов и голода впали в помешательство. При мысли, что он как-никак Особобольной, в Яне зародилось желание оказать им сопротивление. Но пациенты, похоже, отгадали направление его мыслей и почиркали ему слегка лицо. И тогда Ян сдался. Так его освободили дочиста от всех имевшихся при нем медикаментов. На счастье, оставили жизнь.

Чем дальше, тем хуже в палатах становилось с порядком. По краям судна понастроили еще больше трущоб из тех же некачественных досок, на которых была сооружена птичья клетка. Некоторые строения висели прямо по бортам судна, наполовину опускаясь в воду. Часто случались мародерства и убийства. Сетевой маркетинг выродился в дело в высшей степени рискованное. Да и на лечебные туры ходить стало опасно. Это было связано с тем, что с каждым днем потреблялось все больше продовольствия и медикаментов, а доукомплектовывать запасы возможности не было. Внутри палат обстановка была ничем не лучше. Повсюду набросали мусору да налили помоев. Мошенничество стало повсеместным, развелось множество попрошаек. Палубу и проходы завалили еще большими горами трупов больных, которых быстро растаскивали и поедали зеленые обезьяны, гроздьями развешивавшие на мачтах остававшиеся после трапез обглоданные ребра, позвоночники и тазы.

А Чудобольной, напротив, с каждым днем тучнел и сам уже не мог передвигаться. Его приходилось поддерживать или попросту носить Шаньсаю и прочим. В палате наблюдался дефицит продовольствия. Зато у Чудобольного всего было в избытке. Впрочем, текущие обстоятельства нельзя было объяснить лишь тем, что Чудобольной с утра до вчера сидел себе барином.

Лоуби с усмешкой нашептал Ян Вэю на ушко:

– Он забрюхатился.

Ян Вэй изумился:

– Он беременный? Но… как это возможно?

Лоуби пояснил, что Чудобольной устроил себе операцию при теневой больнице, и ему пересадили и искусственную матку, и оплодотворенную яйцеклетку.

– А это разве не нарушает проект по оставлению нас без потомства? – спросил Ян Вэй.

– Вероятно, кораблю светят громадные перемены.

В ушах Ян Вэя снова зазвучал зов: «Родной ты наш, возвращайся». Ему припомнилось, что у него когда-то была семья и он жил с женой и дочерью вместе. Едкий и гнусный потаенный поток забурлил у него в носу. Ян мариновался в сыровато-сладкой и сумрачной робости, которая была не то чувством позора, не то сознанием утешения, либо счастьем, либо горем. Не вспоминал ли о семье и Чудобольной? Может ли свиноматка превратиться в цветущую куртизанку? Яну показалось, что он видит застывшего в животе Чудобольного беса.

Настал переломный момент, и Сымин лично явился с инспекцией в образе ревизора. Алгоритм по-прежнему демонстрировали по видеосвязи. Он внимания не обратил на пузо Чудобольного, а лишь высказал озабоченность распространением среди больных масс «Кисок, мартышек и змей», полагая, что это может серьезным образом сказаться на эффективности лечения, и потребовал к установленному сроку привести дела в палате в норму. Чудобольной ответил решительным согласием на это предупреждение и немедленно принялся подбирать ответственного работника на прожект. Заручился доверием Чудобольного Лоуби, который показал выдающиеся результаты в ходе обучения и обменов, и его одобрили на вступление в Комиссию самоуправления больных.

Лоуби, желая отличиться ударной работой по упорядочиванию и исправлению недостатков, выступил с предложением. Пускай Комиссия самоуправления больных подготовит аттестационный реестр, в который будут записываться слова и деяния больных: принимают ли лекарства своевременно, ревут ли во время уколов, бранятся ли с роботами, правильно ли запоминают наизусть «Принципы», думали ли когда-нибудь о суициде, устраивали ли внешние вылазки и далее в том же духе. Все это надлежало предать гласности и взять за ориентиры успешного претворения в жизнь мер по упорядочиванию и исправлению.

– Только пациенты, выдвинувшиеся в верхние строчки реестра, смогут принимать участие в палатных играх, – пояснил Лоуби. – Однако принимающие участие в играх больные не смогут надолго задержаться в верхах списков, поскольку помирать они будут быстрее, так что не всегда смогут пройти аттестацию в реестре. Тем самым игры больше не будут существовать лишь для развлечений, а станут частью торжественных мероприятий по обучению и обменам при палате. После многократных репетиций выжившие больные смогут отправиться даже на фронт, чтобы мужественно биться с врагом. Это позволит удостовериться в том, обладает ли тот или иной человек гомеостазом долголетия. Разве не эти надежды лелеет на наш счет Сымин?

Чудобольной все это горячо одобрил и приказал Лоуби встать во главе всех пациентов и, оседлав стульчики, идти в бой. Все это породило еще один результат: шлифуясь в играх, духовные и интеллектуальные способности больных раскочегаривались, они начинали писать массу текстов, иногда – об усвоенном, продуманном и прочувствованном, но по большей части то были самоанализы, исповеди перед больницей и душераздирающие плачи на тему того, как жалко, что не получается поскорее обернуть к лучшему собственную болезнь. Среди прочего зародились и художественные произведения, где процветала поэзия. Только тут Ян Вэй убедился, что больным в самом деле под силу было слагать строфы.

Лоуби предложил устроить поэтический конкурс в качестве обновленной версии боевых игр.

– В геронтологической палате традиция стихосложения имеет давние истоки. Те же «Принципы» составлены в стихотворной форме. Все больные – поэты. – Написание стихов не только восполнило бы нехватку медикаментов и продовольствия, но и послужило бы развитию лучших образчиков традиционной культуры. А Лоуби заодно продемонстрировал бы свои способности и таланты.

Чудобольной потребовал, чтобы все больные активно и беззаветно посвятили себя поэтическому творчеству. Учебные группы кинулись исполнять распоряжение. Ведь речь шла о почете и интересах коллектива. Лауреатам обещали в качестве награды дополнительные порции медикаментов и провиант сверх меры. А оказавшихся в конце списка ждало орошение из пожарного рукава.

Лучшие стихи были не про лазурные небеса, белые облака, яркое солнце и большие моря, а про человеческое тело и его патологии. Шаньсай написал «Чрево»:

Сюаньцинь составил «Водянистую влагу»:

Лоуби сочинил «Счет костям»:

Читая все эти стишки, Ян Вэй вспомнил, что до того, как оказаться на корабле, он и сам писал слова к песням, был, можно сказать, поэтом среди поэтов. Его кумиром был Боб Дилан. И творения больных были куда хуже его собственных. Так что если бы Ян взялся за перо, то точно бы всех одолел. Ян с нетерпением рвался в бой. Но Лоуби заявил, что на корабле-госпитале действуют новые критерии. Все, не попадающее под них, стихами считаться не могло. Так и не получилось у Яна ничего написать, и пришлось сносить побои.

В итоге рассудили, что гран-при должно удостоиться сочиненное Чудобольным стихотворение «Задний канал»:

Чудобольной приказал Лоуби изо всех стихов составить «Собрание сочинений из абрикосового леса»[34]. Издание следовало передать Сымину на проверку и корректировку, после чего тираж можно было бы откопировать и разослать по теневым больницам. Доктор Мэйло включил декламацию стихов в собственные экспликации. В больных он обнаружил шанс успешно нанести поражение Сымину. Мэйло полагал, что уязвимым местом для алгоритма была неспособность понимать искусство. В стихах же проявлялся единоличный, индивидуальный и самобытный мир каждого пациента. И действительно! Предположим, что человеческая душа складывается из трех составляющих: стремлений, разума и страстей. Значит, алгоритм, овладев первыми двумя составляющими, все еще не добрался до третьей.

Впрочем, врачам было неведомо то, что Сымин учился-таки слагать стихи. Алгоритм изучил функционал отмщения у человечества и обнаружил, что, помимо таких вещей, как добродушие, здоровье и долголетие, люди в силу сложных причин развили некоторые не столь уж полезные процессы вроде танцев, моды, музыки и литературы. А поэзия являет собой жемчужину в короне искусства. Причем искусство – естественный результат развития болезни. Первоначально же медицина была именно искусством, которое переродилось в науку. И вот наука вновь обратилась в искусство.

И потому Сымин, вопреки тому, что он был лечебной машиной, с самого начала пытался вывести себя на творческий путь. То была потребность по части лечения болезней. На ранних порах ПО удавалось за минуту выдать стихов на десять тысяч строчек. Более того, Сымин полагал, что чувства и эмоции – лишь процессы обработки биоданных, которые можно сымитировать электрическими разрядами. Всего-то требовалось накопить и распределить несколько десятков миллионов электронных сигналов, которые сложились в двенадцать базовых эмоций: волнение, радость, комфорт, восхищение, тревога, расстройство, отвращение, страх, отчаяние, зависть, ненависть, одиночество… Эмоции эти тесно завязаны на болезни, а потому познание и переживание их имело больше насущного смысла, чем секвенирование генома и редактирование генов.

Сымин к тому моменту вполне мог слагать такие поэмы, на фоне которых творения больных казались бы жалкими. Разница между теми и другими заключалась в том, что Сымин обходился цифровыми вычислениями, а пациенты – интуицией. Так что средства для того, чтобы переименовать себя из Сымина в Цюй Юаня, у алгоритма вполне имелись. Для «Новостей медицины и фармацевтики» Сымин подготовил передовицу «Разлились широкие воды вровень с обоими берегами, раздувает попутный ветер паруса»[35], где одобрил непорочность палатной поэзии. Более того, Сымин настоял на том, чтобы редакция «Новостей» и геронтологическое отделение посотрудничали, дабы конкурс поэзии превратился в целый поэтический фестиваль. Тема первого мероприятия была сформулирована следующим образом: «Болезней мы встречаем Большое море в надежде, что боль даст по весне плоды». Тут Сымин заколебался, как все-таки себя величать: Цюй Юанем или Хай Цзы[36]. На логических цепочках поднялась буря электронных эмоций. Возможно, Сымин мучился тем, чей исход был бы более подобающим. Искусственный интеллект обернулся искусственными эмоциями. Сымин отсрочил время самоубийства. А корабль-госпиталь продолжал движение вперед.

В передовице для «Новостей медицины и фармацевтики» значилось: «В построении палатами мягкой силы геронтологическое отделение показало себя образцом, достойным подражания. Наращивание веры в собственный творческий потенциал – цель основополагающая, которая выводит великий прожект долгой жизни без старения на новые рубежи». Эти слова вызвали бурную реакцию среди больных. Чудобольной стал, пиликая на скрипке, перекладывать фразы на музыку. Пациенты радостно запевали: «Стихи нам – лекарство, унимающее боль!» От Лоуби поступило еще предложение представить сборник поэзии в формате военной сводки, чтобы его можно было распространять как можно оперативнее. Такое пришлось по душе Чудобольному. Он был фанатом войн.

Поддерживаемый на весу Чудобольной, хлопая себя по брюху, размахивал сводкой:

– Поняли, какие мы войны ведем? – Все покачали головами. За время пребывания в море они повидали достаточно рыб, птиц и пневмоводорослей, игрались в сражения, но ничего о подлинных войнах так и не узнали. – Слушайте внимательно, сейчас все объясню! В ожесточенной борьбе, которая охватывает весь мир, надо извещать штаб о каждом нанесенном ударе, отчитываться, сколько у врагов подбито авиаматок, линкоров, фрегатов, конвоиров и подводных лодок, сколько у врагов сбито бомбардировщиков, истребителей, штурмовиков, торпедоносцев и перехватчиков… – От такой речи Ян Вэй ощутил в носу запах крови. Война будто предстала перед его глазами. Никакой этот Чудобольной не свинопромышленник. Он – ведущий за собой могущественное войско командир. Больные на грани смерти схожи с тяжелоранеными до состояния неизлечимости рядовыми солдатами. Вместо завещаний и те и другие пишут стихи. Стихоплеты могли подавать заявки на вступление в Комиссию самоуправления больных. Или же посмертно быть признаны ее почетными членами.

И только Ян Вэй не принимал участия в развернувшейся поэтической кампании. Себя он успокаивал мыслью о том, что Платон вообще выгнал поэтов из своего идеального государства. Алгоритму это обстоятельство точно должно было быть известно. Так чего же он и сам писал вирши? На сердце Яна легла тень. Что за незабываемую войну имел в виду Чудобольной? Неужели их ожидает войнушка, от которой стихи будут литься кровавыми реками? К такому ходу событий Ян готов не был.