В ту ночь на небе не было ни звезд, ни луны, но наблюдалось яркое сияние. Внезапно грянул шторм, и корабль замотало как на качелях. Сюаньцинь встретил это событие с воодушевлением. Он стал подбивать товарищей по болезни на выход из палаты с целью любования красивыми видами. Сюаньцинь хорошо знал судно-клинику. Ян Вэй тоже прилично ориентировался, но к тому моменту перестал верить в свои силы. Если уж и покидать палату, то только с провожатым, чтобы не сбиться с дороги. При всех сомнениях, Ян мог лишь идти вслед за Сюаньцинем. И так было со всеми. Словно действительно в действие вступала черная магия, и никто, дерзко устремляясь наружу, навстречу ветрам и дождям, уже не был сам себе хозяином. По меньшей мере сердца и умы пациентов оставляли тревоги, и они на время забывали о жизни и смерти.

Ян Вэй вымок насквозь, зато в голове у него будто закружилась подсвеченная фонариком каруселька с лошадками, в которой извивались разгоряченные и смятенные оборотни самого отталкивающего вида. Яну показалось даже, что он там увидел измазанных в крови Юдина и Цзинпая, которые, улыбаясь в оба рта и держась за руки, шли к нему навстречу из-за стометровой стены воды. Товарищи по болезни предупредительно крикнули ему, чтобы он посторонился. Ян поспешил уступить путь, и парочка миновала его. Когда Ян повернул голову, чтобы поглядеть им вслед, то увидел лишь угрюмый ветер, густые облака и сплошной ливень. Ни души.

Корабль-госпиталь то попадал в ложбины волн, то взмывал к небу. Ураганный ветер стащил нескольких беспечных больных в море. Ян Вэя и самого чуть не сдуло. Но он в первую очередь озаботился тем, не случилась ли беда с Сюаньцинем. А Сюаньциню все было нипочем. Он весь – от макушки до пят – блистал, словно птица в небесах. Партнерам по забавам Сюаньцинь заявил:

– Жить мне осталось недолго, но мне не хочется сдохнуть, как Юдин или Цзинпай. На борту корабля-госпиталя неотвратимо упрешься во врата между жизнью и смертью. Но даже перед лицом этой необратимости не стоит забывать, что можно сменить способ смерти, чтобы жизнь человеческая не была в этот раз прожитой зря. – Сюаньцинь было пошел дальше, но тут же остановился. Задрав голову вверх, он заявил, что за бурей скрывается много светил, на которых живут человечки причудливых форм. И отныне, дескать, больные могли отправляться на прогулки по звездам. Это называли «лечением подобающими землями».

В силу того что все принимали разные медикаменты, у каждого больного перед глазами представал несколько отличный Космос. Что именно представлял собой Космос, никто среди живых не знал. Только после смерти это становилось чуточку понятнее. Вот только нельзя было, уподобившись разыгрываемому Сымином главреду «Новостей медицины и фармацевтики», хорошо поставленным голосом доложить об этом всем посторонним. Ян Вэй задумался: а на всех ли планетах плавают корабли-госпитали? Нет, точнее будет сказать, что все светила и есть корабли-госпитали! Вот, вероятно, истинный лик Космоса. Но что будет, если буря утихнет, а за ее пологом не окажется никаких звезд? Возможно, там зияет одна пустота. Но, по крайней мере, перед глазами все еще имелось бы походившее на небосвод Большое море, с которым, правда, нельзя было быть уверенным, что на том его конце в действительности можно достичь «той стороны». Преодолев рубеж, смогут ли они добраться до мира, где нет смерти?

В ту ночь этой земной жизни все не заладилось. Завеса дождя отделила Ян Вэя и Сюаньциня ото всех остальных больных. Между Небом и Землей будто только они вдвоем и остались. Сюаньцинь, смахнув капли с лица, заметил, разглядывая помрачневший мир:

– Древние говаривали, что у весны – сто цветов, у осени – луна, у лета – прохладные ветры, а у зимы – снега. И если нет на душе ничего такого, о чем будешь тосковать, то для человека круглый год будет отличная пора[33]. Но мы же всего этого не видим и не знаем, где можно отыскать такое место. Давай и для нас эта буря с ливнем будут отличной погодой.

– То есть можно поменять себе исход и дать другим умереть вместо себя? – спросил Ян Вэй.

– Дело даже не в том, помирать или нет. Разве не достоин строф поэта человек, который не в койке подыхает, а на дороге падает замертво?

– А, ты про то, чтобы уподобиться древним и их причудам… – Ян Вэй вспомнил про царство Чу. – А на тех планетах смерть-то есть?

– Смерть в обязательном порядке будет и на всех планетах. Смерть пусти по четырем морям и найдешь ее везде, говорилось в одной древней книге. То есть не бывает такого, чтобы что-то не умирало. Все, что мы видим, – смерть. Свет преломляется в материальной оболочке. У нас перед глазами – одни трупы. Большое море хотя бы возьми для примера. Живем мы среди груд тел и не осознаем это.

– Не осознаем… Получается, что смерть мы уже позабыли… И что же тогда смерть? – снова поинтересовался Ян Вэй.

Сюаньцинь неохотно ответил:

– Это избитый и банальный вопрос. И я на эту тему не особо хочу распространяться. Да и тебе не к чему время терять… Но все же скажу, чтобы ты потом не заговаривал об этом. С точки зрения медицины смерть – это когда останавливается дыхание, прекращает биться сердце, больше не двигаются зрачки. Но есть еще проблема смерти головного мозга, когда мозговой ствол необратимо и навсегда утрачивает все свои функции. При этом сердце может еще продолжать трепыхаться. Вот тебе и еще одна придурь, каких немало на свете.

– Думаю, смерть – свойство нашего замедленного мира, – обескураженно выпалил Ян Вэй.

Сюаньцинь усмехнулся:

– Самое смешное, что на этом свете нет ничего быстрее света.

– Я еще слышал, что смерть – проявление теории относительности, – сказал Ян Вэй. – Смерть ста тысяч голов свиней ни в какое сравнение не идет со смертью одного человека. Смерть десяти тысяч человек в бедной стране равнозначна смерти ста человек в стране богатой. Смерть тысячи деревенских равна смерти десяти городских. Смерть сотни рядовых граждан равносильна смерти одного знаменитого человека…

Ян Вэй завидовал, что у Сюаньциня было такое небывало циничное отношение к смерти, и очень хотелось внести раздрай в его размышления. Не по душе было Яну это «пусти по четырем морям и найдешь ее везде». О кончине одного рода они не заговаривали: когда человек умирает душевно. И Яну казалось, что по внутренней смерти он превзошел многих. Это смерть будет пострашнее, чем смерть человека наяву. Можно ли после такой кончины считаться человеком?

Сюаньцинь заметил:

– Страны? Деревни? Города? Странные ты вещи говоришь, не понимаю, о чем ты. И что такое «теория относительности»? – Через калейдоскоп, в который складывались дождевые пороги, Сюаньцинь настороженно глядел на Ян Вэя, словно заново оценивая товарища по болезни и партнера по досугу. Как будто тот был живым мертвецом.

Ян Вэй и сам не знал, что такое теория относительности, и только беспомощно промямлил:

– Ладно, назовем это Колесом бытия.

Он вспомнил, что среди неразборчивой писанины в «Принципах больничного инжиниринга» было вот такое описание смерти. Все живые существа столь же долговечны, как подводные пузыри: покинул их воздух – и не стало их. Жизнь – продолжение смерти, а смерть – преобразование жизни. Жизнь никогда не зарождалась, а смерть никогда не умирала. Ни грусти, ни радости не заслуживает неизменный постулат жизни и смерти. Человек существует в этом мире, подобно черепахе под крепким панцирем. И только умирая, человек сбрасывает с себя многотонное бремя и ощущает ни с чем не сравнимую легкость.

Соответственно, смерть несущественна. Существенно другое: куда смерть ведет? На этот вопрос больные ответа дать не могли. Выходил этот вопрос и за пределы категорий, которыми манипулировал Сымин.

Ян Вэй беспокоился, не получится ли после смерти так, что он превратится в обезьяну или какого-нибудь гомункулуса. Как и у людей, у таких существ были психика и сознание. Кто принимает решения по данному вопросу? Чем это отличалось от загрузки сознания и воспоминаний после реверсивного сканирования мозга? И значило ли все это, что у этих созданий имелась душа?

Сюаньцинь вставил:

– Говорят еще, что есть штука, которая может быть и жизнью, и смертью.

– Ну это уж совсем уму непостижимо, больные мозгами не вышли, чтобы такое уразуметь, – отозвался Ян Вэй.

– Наши идеи определяют, когда будет жизнь, а когда наступит смерть. Впрочем, это физика на метафизике, поломаешь немного голову – и кранты. А вот если говорить о нравственности… Какой бы мистичной ни была смерть, это тоже в некоторой мере милосердие. Смерть освободила от жизни несметное множество бедолаг, открывая пространство под новорожденных. Смерть принципиальна, и, наверно, так и должно быть. Больница дает возможность продлить жизнь людям, которые должны сдохнуть. И это беспринципно. Вот главное отличие смерти от людей. Люди любят плевать на принципы. И потому люди должны умереть, а смерть обязана жить.

Ян Вэй возразил:

– Смерть милосердна? Не слыхивал такого. Сколько злодеяний свершалось, прикрываясь милосердием? Был такой человек в древности, звали его Цинь Шихуаном. Когда он пересекал реку Сяншуй, ему воспротивились ветер и волны. Спрашивает правитель: «Почему так?» А ему отвечают: «Потому что в чаще на берегу живут духи». Цинь Шихуан в порыве гнева приказал вырубить всю рощицу, чтобы феи с деревьями передохли. И когда беззащитные духи вышли на свет, их умертвили прямо на месте. Произошло это много тысяч лет назад, а я все еще терзаюсь той болью. Может, я переродился из одного из тех деревьев…

Сюаньцинь занервничал:

– Мы с тобой говорим о совершенно разных вещах. Ты вот упомянул некие «деревья». Что это такое? Никаких деревьев и травок на борту у нас нет! Я ни лесов, ни садов нигде не видывал. И еще: Цинь Шихуан – это кто? Тоже в первый раз слышу. Мы будто в разных мирах живем. И если ты действительно с той стороны явился, то выкладывай, что у вас там интересного можно повидать.

Ян Вэй продолжил:

– Да я изо всех сил пытаюсь припомнить, а все не припоминается. А так я бы принял смерть прямо сейчас. Хоть бы избавился от боли в этой жизни.

Зародилось сомнение, что Сюаньцинь что-то скрывал. Он же ранее упомянул Эпангун? Откуда ему самому было известно про дворец, построенный Цинь Шихуаном? Пожалуй, товарищ этот действительно ходил по одной дорожке с бесами. Ян снова ощутил боль и проглотил таблеточку.

Сюаньцинь постарался казаться спокойным.

– Наша с тобой боль – ерунда. Не только человечество, но и все в Космосе находится в постоянном движении, и оттого возникает боль. Космос – еще и жизнь. Активность бесконечного множества частиц сформировала субъективные переживания в Космосе. Надо привыкать к боли, а не пытаться избавиться от нее. А то ощутишь еще большую боль, как набухающие в море пузыри, которым конца не будет никогда. Раз уж твоего Цинь Шихуана не удалось обойти духам, то и от корабля нам никуда не деться и не спрыгнуть. А потому мы и забавляемся как можем, превозмогая страдание. Так вот.

Накатившая на Ян Вэя боль пришла непонятно откуда и неизвестно к чему. И ему казалось, что за ней будет еще одна волна муки, которая была истоком всех остальных страданий. Ян участвовал в прогулках, чтобы отыскать эту боль. Только увидев ее воочию, он смог бы раз и навсегда отделаться от нее. Сюаньцинь был ему не в помощь.

Ян Вэй крикнул в небо:

– Эй, эй, Космос, знаешь ли ты о боли этого корабля? – Он и сам не понимал, был ли это крик восхищенный или негодующий. К возгласу примешалась вопиющая жажда отмщения.

Сюаньцинь голосом, в котором звучало смирение в отношении неизбежного, заявил:

– Космос – тот же больной, он тоже ощущает глубокую, всепроникающую боль, боль, сопоставимую с той, которую Всевышний ощущал, когда терял сына. Но Космос, в отличие от нас, не будет орать от того, что ему приходится чуточку мучиться. Космос страдает молча. И ему прогуливаться некуда. Этот господин по жизни устал и горевал посильнее нашего. Правда, он в сравнении с нами и покрепче, и поупрямее будет.

Однако Ян Вэй все еще был в раже:

– Крепче и упрямее? Настанет день, и Космос не выдержит и устроит нам самый что ни на есть безответственный Большой взрыв. Бах! И подорвет себя. И тогда все кончится. И тогда боль уйдет.

Тут он вспомнил, что Космос можно назвать больницей в космическом масштабе. Только при бытии подобного охвата можно было фундаментально покончить с самим собой. При всех остальных опциях, похоже, следовало терпеть и сносить все как есть. Не каждый больной располагает способностями, условиями или удачей для того, чтобы самоустраниться. Не пытался ли Сымин с собой поквитаться за то, что он самого себя признал за Космос?

Рот у Сюаньциня открылся настежь, как пасть у кита. На лице у него проступила преувеличенно болезненная мина. Казалось, Сюаньцинь всем этим наслаждался, беспрерывно заглатывая летевшие в него морем стрел капли дождя. Полость его рта сияла ярким светом, будто там плодились вирусы. Ян Вэй подумал: «А не это ли братец-больной, который ведет упрямую, но тщетную борьбу с болезнью?» Да и походил Сюаньцинь по виду на обезьяну. И если уж Сюаньцинь намеревался стать Чудобольным, то как он собирался этого добиваться? И Ян не был уверен, как будут складываться начиная с этого дня его отношения с Сюаньцинем. И если тот сдохнет, то что будет с ним, бедным Яном? Ян почувствовал, что весь их диалог не имел никакого смысла, что они не откровенны, а наобум заговаривают друг другу губы и зубы под действием темной сверхъестественной силы бестолково упорядоченного времени и пространства. Но пожалел он о том, что вообще затеял этот разговор, когда тот уже закончился.

В то мгновение через шторм с фырканьем пробился метеорит, разбившийся о море, как камушек о сталь, подымая вокруг себя водные валы. Ян Вэй принюхался. Он не ощутил запаха антисептика. Ему хотелось спросить у павшей звезды: «Тебе больно?» Однако метеорит – бах! – и прыжком выскочил из Большого моря. То был вовсе не метеорит, а металлический объект в форме тарелочки. Что-то из потустороннего мира.

К ним с Сюаньцинем через дождь и туман пробились товарищи по болезни. У Лоуби все лицо было в воде. Не то капли дождя, не то слезы. Размахивая высоко над головой «Принципами», Лоуби, взвиваясь на инвалидной коляске, вопил во всю мочь:

– Товарищи-больные, вы что, в самом деле решили меня бросить?!