Они добрели до центра инжиниринговых испытаний. Это был «новый район Фанчжан»[21], полное название – «Пилотная зона синтетического взаимодополнения для достижения зеленых целей развития на основе высокотехнологичных инноваций», или, проще говоря, ПЗСВ ДЗЦР ВТИ. Это место было также известно как «вторая мандала мечтательных Неба и Земли». Здесь имелись комнаты для замены органов, а также операционные по замене всего организма и рабочие станции, которые реконструировали тела на базе цифровой реабилитации. Все это было призвано продвигать великий прожект долгой жизни без старения, что соотносилось с «большим праздником» лечения и задавало жизни новый смысл. Правда, все это оборудование стояло без движения.

Группа прошла в помещение, где находились огромные металлические устройства, на шестернях которых были установлены каплевидные отсеки-капсулы, где безмятежно спали походившие на коконы бабочек пациенты. Юндо пояснил, что это была камера темпорального лечения. Сымин изобрел машины диагностики и лечения больных светом и тьмой, которые позволяли застопорить ход времени или обратить его вспять, чтобы откатить болезнь на легкую стадию, до ее возникновения или по меньшей мере до какого-то этапа, когда можно было еще избежать осложнений. Тем самым больным де-факто обеспечивалась вечная жизнь.

Юндо заявил:

– Это самый затратный метод лечения на борту. Мы его не опробуем. Впрочем, вы, похоже, не особо огорчены этим?

Даже столь прогрессивные технологии врачевания светом и тьмой не позволяли добиваться ожидаемого эффекта из-за нехватки необходимых средств для изготовления приборов и закупки комплектующих. В дополнение ко всему в связи с перебоями энергоснабжения машины отключались, лечение прерывалось, а больные умирали.

Юндо заметил:

– Но дело не только в том, что не хватает ресурсов. Сымин и сам частенько размыкает сеть. Гибель больных некритического возраста вполне вписывается в его планы по смертности.

Гуляки запаниковали:

– А смысл-то в чем? – Им неожиданно показалось смехотворным, что они сами еще здравствовали.

Юндо говорил без околичностей:

– Мы только что замечали, что самое насущное – это наши тела. Сымину они осточертели. Ему кажется, что больных с телами ничего не связывает. Сознание и память – вот и весь пациент. Проще говоря, больной – это только мозг. А что такое мозг? Всего-то накопитель на 2,5 петабайта и сотня миллиардов нейронов. Считай, жесткий диск, которому красная цена триста монет. Одним словом, пустячок, а не мозг. Лечебным машинам уже вполне под силу полностью продублировать нейроны и связи между ними.

Следовательно, больше нет смысла лечить больные тела. Достаточно произвести обратное сканирование мозгов пациентов, сымитировать их виртуально, перекачать в клонированные юные тела или даже попусту в сделанные под заказ роботизированные оболочки. Только тогда это действительно будет район «нового развития», куда заказан вход всякой нерелевантной живности.

А гулящие этот запрет взяли и нарушили. И их глазам открылись хранившиеся в наполненных криогенной жидкостью лабораторных баках заготовки под клоны. Все как один – юнцы, бортовые инородцы. Были там и образцы, походившие на вышедших прогуляться. На каждого полагалось по меньшей мере одно тело. Все это были отштампованные молодые люди в возрасте двадцати лет, которым, по умолчанию, выставили в настройках абсолютное здоровье. Так что в любой момент можно было скачать человека, подгрузить его мозги на эти носители, чтобы те жили в молодых телах, не познавших боли. Подобная технология жизни развивалась и множилась прямо на глазах. Это вам не тупая смена головы. Имелись здесь и отдельные механизированные бренные тела, и формы под чудищ – тоже вполне себе нормальные проводники сознания. Мастерили и культивировали здесь эти компоненты, чтобы в один день закачать на них софт и направляться дальше, на третью мандалу, формировать жизнь под новую цивилизацию.

Своего клона или машину Ян Вэй не увидел. Может, его сознание и воспоминания уже перенесли в новую оболочку помоложе? И если это обстояло именно так, то как же получилось, что уцелело нынешнее его «я», хранившееся в оболочке слабой, болезненной, дряхлой и старой? Плоть его была сфабрикована или возникла естественным образом? От раздражения снова появилась мысль пойти и сдохнуть. Впрочем, Яну было неподвластно контролировать, когда у него в голове всплывали идеи о том, как хорошо было бы «покончить со всем».

Юндо продолжил:

– Больница потратила так много времени и денег на изучение рака, СПИДа, бокового амиотрофического склероза и прочих неизлечимых хворей, а результатов совсем не добилась. Тогда к чему лечение? Почему бы не отказаться от немощных тел и не сменить их на новенькие и хорошенькие? Таковы бесхитростные помыслы алгоритма. Он так с самого начала думал. Он вообще никогда не рассчитывал лечить больных. С его точки зрения, спасать от смерти и избавлять от хворей – самое неэкономичное, самое ненаучное, самое негуманное из всех дел, которые когда-либо предпринимало человечество.

Сюаньцинь заметил:

– Вот больных и вырежут под корень. А сознание и память скопируют и заберут.

Цзинпай отозвался:

– Но ведь на борту что-то не видать резвящийся молодняк…

Лоуби стал отнекиваться:

– Нет, нет. Алгоритм не может убивать людей. Он их только оберегает.

Снова поглядели они на лежавшие штабелями туловища, словно всматриваясь в зеркало. Стряслось же что-то, что даже такой изумительный проект заглох.

Юндо усмехнулся:

– В интересах приема красных конвертов Сымин клонирует только людей при деньгах. Но он пришел к неутешительному выводу: после того как закачиваешь в носители сознание и воспоминания, получаются сплошь и рядом китайские комнаты[22]. Души в этих бренных телах нет. Они могут думать и на словах и делах уподобляться умершим исходникам, но по факту не понимают, что и зачем делают. Вспомните цирковых собак, которые протягивали вам лапку, отвешивали поклоны и изображали умение считать. Зверушки не понимали смысла того, что делали. Такого Сымин вообразить себе не мог. Алгоритм не предполагал таких итогов. Так что Сымин засомневался в собственных компетенциях. И ему казалось, что это наивысшая тайна Космоса…

Ян Вэй предположил, что лаборатория, мягко говоря, сбойнула. Юндо словно сдернул кожуру с плода и показал им, насколько прогнили все его полости.

В палату Лоуби вернулся расстроенный. Эмоции в нем клокотали. Отношения с товарищами по болезни складывались сложно. С кем бы ни сближался Ян Вэй, того обязательно охватывало недомогание. Лоуби и ревновал, и злился на то, как Ян с Сюаньцинем скорешился. А Цзинпай ему вовсе не нравился. Лоуби наказал Яну:

– Тебе любыми правдами и неправдами надо попасть в Комиссию самоуправления больных, только так обеспечишь сохранность жизни и имущества. – И на этих словах жестами изобразил, как прочищает себе брюхо от личинок.

Ян Вэй взирал на этот перформанс с ужасом, но и сам отлично понимал, что так и не вошел в Комиссию. А если и вступит, то даже те малые суммы, которые у него оставались, пришлось бы продувать в карты Чудобольному. И на какие шиши он тогда будет закупаться болеутоляющим в теневой больнице? Впрочем, и Лоуби не состоял в Комиссии. На корабле-госпитале пациентов подразделяли на различные классы и группы в зависимости от видов, стадий и симптомов болезней. Здесь максимально презирали тех, кто из-за проблем с конечностями утратил дееспособность. А вот смертельно больные, которые еще могли драться, были как раз, наоборот, в почете. Вот почему Лоуби силился сойтись с Чудобольным, готов был голову расшибить вдребезги, чтобы выслужиться, вступить в Комиссию самоуправления больных и получить доступ к настоящим препаратам, а не плацебо.

Лоуби взял Ян Вэя за обе руки, подтянул их к себе под нос и вдохнул, словно принюхиваясь к паре свиных копытец, и заявил:

– Ты не такой, как все мы. От тебя веет нечистой силой. Только ты сможешь вырваться из лап Чудобольного. Настанет день, и ты окончательно покинешь нас и отправишься на поиски своей подлинной жизни. И еще во имя спасения больницы можешь совершить много ужасного. Мне тоже навредишь, сведешь в могилу. Но пока что, как бы тебе ни хотелось, никуда ты не денешься.

Лоуби обхватил Яна под поясом. Самое время было Яну делать ноги, но он не осмеливался двинуться. Стоял он во тьме и лепетал какие-то хвалебные песенки. Остро боялся Ян засевших ему в мозги скептических настроений, от которых и волки бежали прочь, и кабаны рвались вон. Эх, скорее бы, что ли, на новую прогулку…