Прежде чем начать рассказ о событиях понедельника, я хочу сразу кое-что прояснить. Я абсолютно точно не влюбился. Я встретился с бисквитом, которая живет этажом выше, только потому, что считал ее единственным ключом к решению проблемы с шумом от соседей.

Есть и другая причина. Мне было любопытно, как человек с таким циничным и решительным характером мог стать настолько незаметным, что превратился в бисквита на второй стадии. Надеюсь, вы примете это во внимание, читая дальше.

Ее звали Жозе. Вчера я несколько раз спрашивал ее имя, и в конце концов она выцарапала «Жозе» острым камнем на земле. Видимо, решила, будто я не знаю, что главную героиню одного известного романа, по которому даже сняли фильм, зовут так же. Но я куда более эрудирован, чем могу показаться. Вряд ли Жозе ее настоящее имя, но раз хочет, буду называть так.

Арию, где высокие ноты должны были быть полны страсти, но превратились лишь в раздраженные крики, исполняла старшая сестра Жозе – у них разница в два года. Я даже был готов добыть волшебную флейту и вручить ее Жозе, если бы она смогла всерьез посоветовать своей сестре сменить направление ради блага оперного искусства.

Так или иначе, я решил отказаться от приема лекарств, чтобы лучше прислушаться и попытаться уловить звуки от Жозе. К сожалению, никакой конкретной информации о том, чем она занималась, я так и не получил. Но все же меня успокаивало осознание того, что среди шумных людей, живших наверху, хотя бы один отличался спокойствием.

Утром я подумал, что, возможно, Жозе снова отправилась сажать увядшие цветы, и поэтому направился в то место, которое в мыслях называл раем. Но ее там не оказалось, а сад был разрушен из-за начавшегося строительства. Я увидел Жозе только во второй половине дня. Она сидела на скамейке рядом с детской площадкой у нашего дома и слушала музыку. Когда я подошел ближе, она, не снимая наушников, подняла на меня взгляд. Ее очертания, еще вчера обретшие контур, снова размылись – девочка казалась прозрачной.

Хотя я не прекращал проявлять к ней интерес, ее присутствие так и не достигло уровня бисквита первой стадии. Это означало, что для восстановления самооценки Жозе не нуждалась во внимании сверстников. Ее уверенность исчезала не в школе, а в каком-то другом месте, где кто-то очень важный для девочки постепенно стирал ее существование.

Я присел рядом и протянул Жозе термокружку с кофе, она тяжело вздохнула.

– Нашел все-таки.

– Просто проходил мимо и заметил тебя.

Я решил не говорить, что на самом деле искал ее больше пяти часов. Жозе проигнорировала термос, убрала беспроводные наушники в кейс и продолжила молча смотреть перед собой. От громкого визга детей мне начало казаться, что мир вокруг сужается до размеров горки на детской площадке.

– Прогуляемся немного?

Жозе равнодушно посмотрела на меня и бросила в ответ на мое предложение:

– Я за сестрой присматриваю. Вон она. Только что пообедала и выбежала обратно на улицу.

Жеребенок с этажа выше радостно скатывалась с горки и, казалось, была громче всех остальных детей. Комплимент в духе «какая милая» я делать не стал – он все равно был бы неискренним.

– Она не ходит в детский сад? – спросил я, пытаясь заодно выяснить, когда в их квартире бывает тихо. На этот раз ответ последовал сразу.

– Приболела, поэтому пока сидит дома.

– Как-то она слишком бодро бегает для больной.

– Лишь притворяется, потому что не хочет ходить в садик. Часто так делает.

– Похоже, твои родители охотно ведутся на ее уловки.

– Она закатывает истерики, если не получает желаемого. И никто не может успокоить. Все в семье уже сдались перед ее упрямством.

Это действительно печальная новость. Когда переезжаешь из частного дома в многоквартирный, то, как правило, молча соглашаешься на определенные ограничения. Одно из таких ограничений – не позволять детям носиться по квартире. Но если из-за упрямства ребенка они не могут научить его соблюдать эти правила, то страдать будет не только наша квартира, но и весь комплекс.

Хватаясь за спасительную соломинку почти со слезами на глазах, я попросил:

– Может, тебе стоит поговорить с родителями, чтобы они как-то правильно воспитывали твою сестру?

Но, к моему удивлению, за другой конец соломинки уже держалась Жозе.

– Папа – пилот, и он редко бывает дома, а мама постоянно занята старшей сестрой. Она и сегодня поехала с ней на консультацию. Попросила меня проследить за младшей, а когда вернулась, позвала ее обедать, а про меня забыла.

– Они обедали без тебя?

– С тех пор как я стала невидимкой, они иногда вообще забывают о моем существовании. Хотя вряд ли на самом деле когда-либо интересовались мной.

Бисквит на второй стадии заметен не всегда – даже если сосредоточить взгляд, то увидеть удасться лишь в пяти случаях из десяти. А значит, мама Жозе не позвала ее обедать не из злого умысла. Оказавшись между старшей сестрой, получавшей всеобщее внимание перед поступлением в университет, и вредной младшей, требовавшей постоянного ухода, Жозе все больше и больше ощущала себя чужой. Поскольку ей не уделяли должного внимания, ее чувство собственной значимости ослабевало. Теряя значимость, она становилась менее заметной. Это был замкнутый круг, в котором причина и следствие питали друг друга.

– Ты, наверное, голодная. Не хочешь поесть?

– Мне надо за сестрой присматривать.

– Но твоя мама даже не знает, что ты сейчас с ней.

– Не важно. Я просто буду делать свое дело.

– Ты понимаешь, что случится, если твоя семья продолжит тебя не замечать?

– Мне все равно.

Очередной циничный ответ. В школе с таким характером легко стать изгоем. Но как подобное возможно дома? Родителям такая манера общения действовала бы на нервы, из-за чего они бы часто ругались. А с сестрами у нее случилась бы нешуточная борьба за внимание – были бы готовы сожрать друг друга. Если Жозе говорила и вела себя как обычно, ее присутствие легко бы заметили. Почему же она все-таки стала чужой для собственной семьи? Это оставалось загадкой.

– Ты никогда не задумывалась, каково это, когда никто не замечает тебя? Насколько это одиноко, грустно, мучительно, ужасно и неприятно? Если подумать, то не так-то просто дать однозначный ответ.

– Я не собираюсь никого умолять обратить на меня внимание.

И тут мне стало ясно, почему Жозе стала бисквитом. Она чувствовала себя преданной родителями. Сестрам внимание доставалось без особых усилий, и она считала несправедливым то, что ей для этого приходилось усердно стараться. Она хотела быть такой же важной для родителей, какими они были для нее, но сталкивалась с разочарованием, когда понимала, что в реальности все не так. Поэтому Жозе сама решила изолироваться, увеличивая дистанцию между собой и семьей. Она не хочет выпрашивать внимание, и даже если она навсегда останется бисквитом – значит, так тому и быть.

– Кстати, а как ты меня увидел?

– Если ответишь на мой вопрос, я отвечу на твой.

– Нет.

– Тогда тоже не скажу.

– Ну и что же ты хотел узнать?

– Почему ты не улыбаешься?

– А я обязана, что ли?

– Сейчас я задаю вопросы.

Жозе так тяжело вздохнула, что ее плечи слегка поднялись.

– Забыла, как это делается.

– Разве улыбке нужно учиться?

– Так, все. Теперь моя очередь. Ответь на мой прошлый вопрос.

– Не думаю, что меня устраивает твой ответ, но так и быть, буду снисходителен. На самом деле я слышу бисквитов.

Не обращая внимания на ее просьбу говорить только по сути, я рассказал Жозе все о своей болезни и о бисквитах.

– Ты всегда так много говоришь? Настоящий болтун! – высказалась Жозе после того, как я закончил. Она и правда непростой человек. Обычно люди пытаются утешить меня – говорят, что посещение психотерапевта еще не приговор. Кто-то интересуется, вижу ли я бисквитов до сих пор, другие пытаются проверить мой слух. Но Жозе была первой, кто указал на столь неожиданную деталь. Похоже, она не очень-то хорошо умеет общаться.

Я спросил, с каких пор она забыла, как улыбаться, – Жозе ответила, что не помнит. Я настойчиво продолжил расспрашивать, но она попросила меня уйти домой. К сожалению, несмотря на все усилия, я не смог получить больше информации и в итоге попрощался с ней. Что ж, я был доволен тем, что теперь у меня был ее номер телефона.

Дома стояла тишина, и я немного вздремнул. Впервые за долгое время чувствовал спокойствие. Я собирался спать до тех пор, пока сверху не начнет грохотать жеребенок, но проснулся из-за вибрации от входящего сообщения. Чхансон написал, что ждет меня у дома, и попросил спуститься на минуту.

– Я на занятиях, – отправив ему ложную информацию, я попытался снова заснуть. Но вскоре телефон опять завибрировал. Дайте мне поспать! Я слегка ударил кулаками по кровати и прочитал сообщение.

– Братишка, я знаю, что ты прогуливаешь. Выходи давай.

Что за кровь течет в семье Хёджин, раз у них у всех такая хорошая интуиция? Понимая, что, если и дальше буду упираться, он может заявиться в школу, я решил отказаться от сна и неторопливо вышел из дома.

Чхансон ждал рядом с велосипедной парковкой. Он выхватил у меня термокружку, как только увидел ее.

– Ты это мне принес? Как трогательно.

Вот черт! Я так привык везде носить с собой термокружку, что не заметил, как прихватил с собой. Упустил момент сказать, что это не для него, и просто оставил все как есть. Чхансон выпил кофе, на который Жозе даже не взглянула.

– Что тебе нужно?

– Ну не стоя же нам говорить, давай присядем.

Я хотел остановить Чхансона, когда тот направился к игровой площадке, но заметил, что Жозе на скамейке уже не было. Куда она делась? Я искал ее глазами и встретился взглядом с жеребенком, которая весело резвилась на площадке.

– На кого ты смотришь?

– Что?

– Неужели на бисквита? Он здесь? Где? Вон там? Эй, ты меня видишь? Я самый близкий друг Джесона. Хан Чхансон. Видишь меня?

Чхансон помахал руками в воздухе, затем достал телефон и включил на нем камеру.

– Что ты делаешь?

– Хёджин мне все рассказала. Бисквиты не призраки, но их так же сложно разглядеть, верно? Выходит, ты видишь их? Почему раньше не говорил о таком крутом таланте? Мы можем сделать из этого нечто потрясающее!

– Что ты вообще несешь? Объясни нормально.

Чхансон схватил меня за руки.

– Давай создадим канал на Ютубе! Я даже название придумал: «Призраки замка братьев Сонсон». Как тебе? Клево звучит, правда? Но чтобы канал был успешным, нам стоит называть бисквитов как-то иначе. Более жутко, чтобы добавить саспенса.

Где там у меня был номер Ким Хёджин? Я хотел написать ей, чтобы готовилась отправиться на тот свет, когда мы встретимся, но передумал – она и в этом мире живет с тем же настроением, так что, скорее всего, даже не почувствует разницы.

Чхансон тем временем превратил бисквитов в смесь призраков, демонов и инопланетян, продолжая настаивать на добавлении саспенса.

– Пожалуйста, успокойся и говори потише.

– Я абсолютно спокоен! Готов ко встрече с любым существом и приму любую ситуацию!

Ну надо же, какой надежный!

– Что бы тебе там ни рассказывала Хёджин, забудь об этом и послушай меня. Во-первых, бисквиты не призраки, они люди. И что самое важное, я не собираюсь становиться ютубером! – я старался не говорить язвительно.

– Братишка, ты еще совсем наивный и не понимаешь, как устроен бизнес. Даже если бисквиты окажутся людьми, мы все равно сможем завлечь аудиторию твоей внешностью. Так что не сомневайся в себе!

Эта скамейка на площадке излучает какие-то низкие частоты, перебивающие разговор? Почему никто не может придерживаться сути? Я уже устал объяснять по сто раз.

– Ты и так обречен на успех и можешь привлечь достаточно внимания своими видео с едой. Не буду мешать и просто откажусь. Думаю, на этом разговор окончен, я пошел.

Я попыталась поскорее уйти с площадки, однако Чхансон крепко схватил меня за запястье.

– Почему ты такой бессердечный? Мы же встретились, чтобы все обсудить! Не бросай меня!

Чхансон вцепился, громко крича, и все дети на площадке обернулись в нашу сторону. Я попросил его быть потише и перестал вырываться.

– И что теперь? Малышня шумит громче меня.

Его слова будто сняли засовы – дети расхохотались во весь голос. Плохо дело. В этот момент жеребенок, бегая по площадке, споткнулась о свои ноги и, упав, громко разрыдалась. Я невольно огляделся вокруг в поисках Жозе.

– Что такое? Бисквит появился?

– Нет, дело не в этом. Просто ребенок плачет…

– Вон та девочка? Это из-за нее бисквит не появляется? Подожди-ка! Эй, малышка, подойди сюда! Быстрее! – Чхансон вдруг подозвал жеребенка. Та, горько всхлипывая, замерла и подошла к нему.

– Эй, малышка, не рыдай из-за падения. С таким слабым характером ты не вынесешь трудности этого мира. Если хочется плакать, просто стисни зубы. Вот так, повторяй за мной.

Поверить не могу, он наказывает упавшего ребенка? Увидев, как жеребенок пытается подражать Чхансону, я попросил того прекратить и сказал жеребенку, что, если она не поранилась, пусть бежит играть дальше. С трудом выпроводив сопротивляющегося Чхансона, я набрал пароль от входной двери и вошел в подъезд. Даже короткая встреча с ним вымотала меня.

Пока ждал лифт, в подъезд, громко топая ногами, забежал тот самый жеребенок. Ее уже не исправить. Мы зашли в лифт, она, повиснув на поручне, глянула на меня краем глаза, и тут мои мысли вырвались наружу.

– Ты ведь живешь на шестнадцатом этаже, да? А я на пятнадцатом. Ты любишь бегать по дому, верно? Когда ты так делаешь, у меня в голове все звенит. Может, потренируешься ходить потише?

Жеребенок позвала меня маленьким пальчиком. Неужели она собирается извиниться? Я присел на корточки следуя ее жесту, как вдруг она выплюнула жвачку и прилепила ее мне в волосы.

– Как ты с таким слабым характером собираешься справляться с трудностями этого мира?

В словах четырехлетнего ребенка таилась вся истина жизни.

В парикмахерской мастер с длинными волосами встретила меня, жуя жевательную резинку.

– Давно ты к нам не заходил!

– Можете меня подстричь?

– Боже! Да у тебя жвачка в волосах. Где ты так умудрился? – спросила она, набрасывая на меня шелковую накидку.

– В лифте.

– Ах, не заметил и прислонился к стенке? У меня тоже такое было! Не в лифте, конечно, а в кинотеатре. Кто-то приклеил жвачку к креслу. Это же вопиющая невоспитанность! Как вообще так можно? А у меня как раз тогда было свидание. Пока пыталась ее отодрать, так разозлилась, что в итоге разругалась с парнем, и мы расстались. Хорошо, что ты сразу пришел в парикмахерскую.

Я закрыл глаза и представил, как наслаждаюсь умиротворением в раю. Но вдруг в него ворвался жеребенок и устроил строительство. Цветы вокруг меня начали уменьшаться, их корни сжимались, пока не превратились в сгнившие семена, которые в итоге оказались на моей ладони. Мне было обидно от осознания, что я попался на уловку этой мелюзги.

– Все готово, Джесон!

Я открыл плотно сжатые веки и встретился взглядом со своим отражением в зеркале – на меня смотрел нахмурившийся мальчик с короткими волосами.

– Что такое? Не нравится? Эй! Вообще-то, так сейчас модно, – смутившись, парикмахер еще немного подровняла мне волосы.

– Дело не в прическе. Она красивая, спасибо.

– Тогда в чем? – поинтересовалась она, надувая пузырь из жвачки и стряхивая упавшие мне на плечи волосы.

– Просто… это из-за моей ладони.

– Ладони?

– В ней семена цветов, и они погибают.

Она с понимающим вздохом сняла с меня накидку, а затем предложила пройти к мойке. Когда я устроился в кресле для мытья головы, мастер, подбирая подходящую температуру воды, начала с силой массировать мне голову, точно стирала белье.

– Ай!

– В чем дело?

– Шампунь в глаз попал.

– Ой! – женщина воскликнула и быстро вытерев мое лицо полотенцем, продолжила растирать мне голову.

– Подождите!

– Опять шампунь попал?

– Нет. Зачем вы так сильно трете мне голову?

– Это единственное, что я могу для тебя сделать.

Она промывала с таким усердием, что я чуть не расплакался. Мастер уложила феном мои короткие волосы и даже нанесла на них воск, после чего начала копаться в ящике на кассе, достала тюбик солнцезащитного крема и протянула его мне.

– В этом месяце шел в подарок к журналу. Ты слишком бледный. Наноси крем и гуляй побольше, загорай хоть немного. Учеба важна, но в твоем возрасте нужно еще и развлекаться.

Видимо, парикмахер неправильно поняла и решила, что я страдаю из-за стресса от учебы. Я попытался отказаться – уверил, что не стоит, но она настойчиво сунула крем мне в руки. Глядя на него, я вдруг осознал, что держу в своих ладонях несгнившие семена.

– Спасибо.

– Со стрижкой ты стал похож на айдола! Заходи почаще, – мастер ярко улыбнулась и надула пузырь из жвачки.

Выйдя из парикмахерской и стараясь успокоить мысли, я шагал по унылым улицам к дому. Наверное, из-за короткой стрижки я ощущал себя уязвимо даже с капюшоном на голове. Думал, что хуже быть уже не может, но, придя домой, обнаружил, что меня ожидало нечто более ужасное.

Как только вышел из лифта, первым, что увидел, было смущенное лицо мамы. Получается, она уже вернулась из поездки. В тот же миг женщина, стоявшая перед ней, обернулась и взглянула на меня. Это была соседка сверху – любительница нажимать на кнопку нашего домофона. Не хочу вспоминать ее преувеличенные претензии, так что пропущу этот момент.

Но, если так уж интересно, скажу, что смысл ее слов был предсказуем. Изначально она пришла пожаловаться на то, что вчера я якобы чуть не пробил потолок, но к этому еще добавились обвинения в том, что я довел до слез ее младшую дочку. В итоге весь разговор снова и снова, как по спирали, возвращался к вопросу моего воспитания. Похоже, соседка живет только для того, чтобы издеваться надо мной.

После того как она ушла, я зашел в квартиру вслед за уставшей мамой. Ее чемодан все еще стоял в гостиной – видимо, стоило маме переступить порог, как соседка набросилась на нее. Отец сидел на диване, скрестив руки и широко расставив ноги. По его плотно сжатым губам я мог догадаться, в каком он был настроении.

– Твой паршивец и пары недель не смог продержаться, что уж говорить о нескольких месяцах? Уже закатывает истерики, хочет поскорее вернуться туда.

По некоторым обвинениям соседки я мог оправдаться. Ведь со мной тоже поступили несправедливо. Я осторожно начал объяснять:

– Я не доводил их дочку до слез. Сама упала. И вообще, она мне в волосы…

– Замолчи! Зачем мне слушать твои оправдания?

Дальше последовал жесткий словесный конфликт, который я предпочел бы опустить. Отец начал с воспоминаний о том, каким он был примерным сыном, и закончил фразой: «Не знаю, в кого ты такой уродился». Боюсь, я умру от злости, если стану расписывать разговор в подробностях. Не то чтобы я собирался прожить долгую жизнь, но и умирать таким молодым мне не хотелось.

В итоге из-за слез мамы наш спор со взаимными обвинениями закончился на странной ноте. Но отец, похоже, уловив и без того напряженную атмосферу, решил, что сможет спать ночью спокойно, только если поставит окончательную точку, и издал указ о моем изгнании.

– Немедленно убирайся с моих глаз!

Всего одна фраза, пропитанная смертельным ядом, отправила меня в ссылку.