Все пациенты едят в столовой. С недовольным выражением они медленно жуют простые пресные закуски. Среди них, желающих хоть какой-то стимуляции даже во время застолья, я на автомате ковырялся в пище, настороженно оглядываясь по сторонам. В этот момент я пересекся взглядом с уборщицей. Она кивнула раз и тут же ушла со своего места. Это был наш кодовый сигнал. Один кивок означал: «сдай поднос и как можно естественнее направляйся в прачечную».

Уборщица предложила сбежать во время ужина. Я спросил, почему мы не можем выбраться ночью, когда охрана будет спать, как обычно делают в фильмах про побеги. Она ответила, что ужин подходит идеально, потому что в это время ей самой пора уходить с работы. Так что наш план был полностью подстроен под ее расписание.

Я не спеша направился к прачечной. Уже поужинавшие пациенты, как обычно, бесцельно бродили по коридорам, так что мои передвижения не привлекали внимания. Но полностью последовать совету уборщицы держаться естественно у меня не получилось, потому что я невольно косился на установленные во всех коридорах камеры наблюдения каждый раз, когда проходил мимо.

Я приоткрыл стеклянную дверь прачечной и проскользнул внутрь. Уборщица уже была там. Прачечная выглядела, как и прежде. Я ожидал, что там будет что-то полезное для побега, но вокруг уборщицы валялись лишь фантики от шоколадных конфет, будто все это время она была занята только их поеданием. Может, это ловушка? Неужели уборщица действует по указке старого шарлатана? Я вдруг начал сомневаться, для чего она позвала меня в пустую прачечную.

– Знаешь, как делать растяжку? Разомнись немного.

– Чего это вдруг?

– Для твоей же пользы.

– Благодарен вам за помощь, но мне нужно знать план, чтобы ему следовать.

Я не собирался вслепую выполнять ее команды. Вдруг это какая-то западня. Уборщица развернула пухлыми пальцами еще одну шоколадку и закинула ее в рот.

– Хочешь выбраться отсюда, чего бы тебе это ни стоило, так?

Я кивнул, готовый на все ради спасения бисквита. Судя по всему, моя решимость достигла цели – уборщица с серьезным взглядом указала пальцем на корзину для грязного белья.

– Мне спрятаться в ней?

– Прояви воображение. Это не просто корзина для белья, а тайный проход.

– Тайный проход?

– Да, по нему ты можешь выбраться из здания больницы.

– Но, если он ведет не за пределы территории, а просто во двор, разве не проще воспользоваться выходом? К чему корзина?

– У всего есть история. Ты знал, что здание больницы принадлежит семье главного врача еще со времен японской оккупации? Говорят, борцы за независимость устроили в нем базу. Поэтому оно было спроектировано с учетом путей для эвакуации, чтобы можно было избежать внимания японских солдат. В Корейскую войну отец главного врача использовал больницу как укрытие от северокорейских бомбардировок. Во времена диктатуры сам главврач участвовал в демократическом движении и укрывался здесь от тайной полиции. Так что этим секретным проходом пользовались три поколения.

История больницы всплыла внезапно. Получается, старый шарлатан – потомок борца за независимость? Участника Корейской войны? Да и сам он участвовал в движении за демократию? Это изменило мое мнение о нем. Но больше меня волновало то, как я перелезу через забор, когда выберусь из здания.

– Проход ведет на парковку. На выходе ты заметишь свет, идущий снаружи. В самом конце прохода стоит большая картонная коробка. Спрячься в ней, когда выберешься из тоннеля. Я встречу тебя на машине.

Я открыл корзину для белья и увидел, что на дне действительно есть квадратное отверстие прохода. Как все тщательно продумано. Даже построили тоннель, чтобы выжить во время непростых исторических событий. Я был благодарен предкам врача-шарлатана. Переняв их благородные идеи, я почувствовал, что должен справиться с побегом.

– Проход будет сужаться, так что тебе придется немного потрудиться.

Теперь стало ясно, зачем уборщица посоветовала сделать растяжку. Я начал приседать, чтобы размять ноги, а она тем временем поделилась информацией о камерах наблюдения.

– На парковке установлено шесть камер. По одной на каждом углу забора, одна направлена в сторону больницы. Две камеры, установленные снаружи больницы, направлены на парковку. Еще одна следит за выездом с парковки. Когда выберешься из тоннеля, попадешься сразу на четыре камеры. Поэтому нужно быть максимально осторожным и неподвижным, иначе тебя поймают еще до того, как сможешь перелезть через забор.

В фильмах охранники часто едят, дремлют или просто сидят без дела с закинутыми на стол ногами и упускают важные моменты. Но что произойдет в реальности, предсказать невозможно. Если не повезет, то охранник может смотреть как раз на те камеры, где виден проход. Так что предки шарлатана – вернее, главного врача, прошу вас, дайте мне сил, чтобы я смог спасти бисквита!

Закончив с молитвами, я залез в корзину для грязного белья вперед головой. И как только борцы за независимость тут умещались? Даже худому мне было тесно. Должно быть, их тела были такими же гибкими, как и мысли.

Я услышал звук капающей воды и почему-то занервничал. Мне показалось, что я могу начать зацикливаться на этом звуке. Может, стоит выпить таблетки и попробовать еще раз?

– Уверен, что продержишься до конца?

– У нас действительно больше нет вариантов?

– Этот самый лучший.

– Но я слышу, как там капает вода. А если произойдет обрушение, и тоннель затопит?

– В больнице запутанная водопроводная система, отсюда и звук. Ты принял свои лекарства?

– Нет. Умирать так умирать… Постараюсь перетерпеть.

Сужение пространства от осознания звуков – это то, что я обычно испытываю в открытом мире. Сложно предсказать, как поведет себя моя болезнь в замкнутом пространстве.

– Кстати, наш пароль – «бисквит». Будь наготове. Как только я скажу «бисквит», ты тут же сядешь в машину, понял?

Уборщица передала мне налобный фонарь. И когда только успела его подготовить? Казалось, она полностью наслаждалась побегом, не упустила ни единой детали. Уборщица держала крышку корзины открытой, пока я залезал, после чего кивнула и закрыла ее. Сердце забилось сильнее, как только я оказался в темноте. Мне не особо нравилась эта миссия, но, раз уже залез, деваться некуда – нужно идти вперед.

Я встал на колени, опираясь обеими руками об пол тоннеля, и потихоньку пополз вперед. Снаружи не доносилось никаких звуков, а в тоннеле стояла ужасная вонь. Похоже, им давно никто не пользовался, повсюду висела паутина. Я зажал рот, стараясь не закашляться. С каждым шагом чувствовал нарастающую тревожность и духоту.

Моя спина болела, а свет фонаря качался из стороны в сторону. Как далеко я зашел? Обнаружили ли, что меня нет в палате? Возможно, у них там вовсю паника. Не сдала ли меня уборщица? Что, если охранники уже поджидают меня на другом конце прохода… Мне не хотелось даже думать об этом.

Звук воды в трубах и металлический скрип от моих шагов становились невыносимыми. Даже этот секретный проход оказался шумным! Видимо, его тоже строили кое-как. К счастью, тоннель был настолько узким, что у меня не было возможности развернуться, как бы сильно меня ни раздражали звуки. Возможно, из-за замкнутого пространства мой мозг уже воспринимал тело сплющенным.

Наконец я заметил свет вдали. На самом деле я боялся, что не смогу выбраться из тоннеля. Каждый раз при новом шаге становилось страшно, что наткнусь на чей-то забытый скелет, но, к счастью, я добрался без происшествий. Я увидел картонную коробку, о которой говорила женщина. Теперь оставалось лишь незаметно скользнуть под нее и выбраться на свободу.

Присев на выходе из тоннеля, я сначала засунул в коробку голову, а затем быстро залез всем телом. Сидя под коробкой, я заметил, как сильно ее раскачивает. Что же делать? Вдруг меня обнаружат? Все усилия по преодолению секретного прохода могут кануть в Лету. Если охранник решит проверить коробку, то я притворюсь, что у меня амнезия, и на все вопросы буду отвечать, что ничего не знаю, а затем спокойно вернусь в палату.

Пока продумывал план на случай провала, я услышал шум заведенного мотора. Кто-то подъехал к моему укрытию. Со скрипом шин машина остановилась, и раздался щелчок открывающейся двери. Затем шаги и снова хлопок дверью.

– Бисквит.

Голос принадлежал не уборщице, а медсестре Пак. Не успел я задаться вопросом, что она здесь делает, как ее настойчивый голос прозвучал вновь.

– Я сделаю вид, что поднимаю коробку, а вы на счет три пересядете в машину.

Оказывается, она тоже была участником операции по побегу через секретный проход. Уборщице следует сменить свою профессию – ей в самый раз работать в Национальной разведывательной службе. Я был впечатлен ее вниманием к деталям – она хранила в секрете даже информацию о членах операции.

По команде медсестры Пак я забрался в машину. Чтобы со стороны выглядело так, будто коробка просто лежит на заднем сидении, я на корточках сел на пол и сжался.

– Молодец. Тяжело тебе, наверное, пришлось в тоннеле? – похвалила меня уборщица.

– Да, было так себе. Но я ведь очень упорный.

– Не сомневалась в этом. Так, подожди-ка.

Медсестра Пак уже собралась тронуться, как вдруг уборщица попросила остановить машину. Что-то случилось? Я сосредоточился на звуках, но слышал только гул двигателя.

– Джесон, ты извинился перед медсестрой Пак?

Голос уборщицы был расслабленным, что не соответствовало напряженной ситуации. Шепотом, как можно тише, я ответил из коробки:

– Еще нет. Извинюсь позже. Давайте побыстрее уедем отсюда. Мало ли нас кто-то увидит.

– Джесон, у всего есть свой порядок. Если хочешь уехать, ты должен извиниться сначала.

Уборщица вдруг стала непривычно настойчивой. Вряд ли она знает, что я сожалею о произошедшем с медсестрой Пак. На самом деле у меня было поганое настроение. Сначала провел старый шарлатан, затем я поругался с реабилитологом, а потом еще наслушался сплетен от медсестер. Если бы было чуть больше времени, то я бы не стал вести себя так грубо по отношению к медсестре Пак, оправдываясь ее спасением. Сколько бы ни думал об этом, я однозначно был виноват.

– Извините, что связал вас без разрешения. И что унизил на людях, я был не прав.

Какое счастье, что на мне была коробка. Я бы не смог извиниться, глядя ей в глаза. Проблема в том, что, даже не глядя на медсестру Пак, я все равно видел мысленно ее плачущее лицо.

– Мне уже рассказали. О том, что я была бисквитом. И что вы, Джесон, помогли мне справиться с этим состоянием. Я стала невидимкой из-за того, что больничный персонал игнорировал меня. Но если обрету уверенность в своем существовании, то больше никогда не исчезну. Поэтому я должна стать уверенной медсестрой, в которой нуждаются пациенты. Спасибо вам, правда. Буду пациентам опорой.

В словах медсестры также крылся совет от уборщицы для меня. Она хотела, чтобы я понял, что у Пак был свой способ вернуть себе значимость, и для этого не нужно было прибегать к радикальным методам. В конце концов, жить без ощущения собственной значимости – необязательно плохо. Гораздо важнее – сохранить самооценку и уверенность в себе.

Манера вождения у медсестры Пак была такой же аккуратной, как и ее характер. Она сказала, что в больнице еще не в курсе о моей пропаже. Возможно, думали, что, если я не в палате, значит, нахожусь в реабилитационном зале, и не переживали.

– А вот и главный въезд. Не шевелись там.

Мое тело, видимо, любит бунтовать, потому что в самый неподходящий момент у меня начали затекать ноги. Покалывающие ощущения перешли на остальные части. Когда машина остановилась, охранник и уборщица поздоровались друг с другом. Скорее всего, они уже виделись утром, но почему-то именно сейчас им так понадобилось душевно побеседовать. Мои ноги болели, поясница тоже затекла. Я был на пределе. Уборщица быстро попрощалась, видимо ощутив мое легкое шевеление.

В этот момент раздался громкий сигнал автомобиля.

– Ох! Это же машина главного врача…

Медсестра Пак еще не успела закончить предложение, а главврач, хмурясь, уже вышел из своей машины и направился в нашу сторону. Неужели этот шарлатан узнал о моем побеге? Я услышал, как медсестра Пак нервно сглотнула. Он постучал в окно, отчего уборщица засуетилась и опустила стекло.

– Я везде вас ищу, а вы, оказывается, с медсестрой Пак. Старшая медсестра сказала, что вы ушли с работы вовремя. Так почему же еще не уехали?

– Да, все так. Пришлось задержаться из-за неполадок с машиной. Вы что-то хотели?

– Я просил вас пополнить корзину со сладостями, но вы этого не сделали. У нас закончились конфеты?

Уборщица явно занервничала – похоже, весь тот шоколад, который она съела, должен был пойти в корзинку с угощениями в кабинете главврача.

– Ох, извините, совсем позабыла. Я такая рассеянная в последнее время. Вернее, столько мыслей и дел навалилось. Завтра приду пораньше и первым же делом все исправлю.

– Ладно. А что это у вас в коробке? Одежда для пациентов?

Медсестра Пак резко вдохнула, явно удивленная. Это означало, что директор сейчас смотрит прямо на коробку. С точки зрения руководства больницы стопка больничной одежды в коробке могла показаться подозрительной. Я задержал дыхание, боясь, что случайно пошевелюсь.

– Ха-ха! Да, одежда… для пациентов. Знаете, она сильно износилась. Я хотела забрать ее, чтобы зашить.

– Насколько мне известно, по внутренним уставам изношенную одежду положено выбрасывать.

У меня выступил холодный пот. Вдруг он решит открыть коробку и проверить одежду? Если меня поймают, у уборщицы и медсестры Пак будут большие неприятности. В худшем случае их даже могут уволить.

– Я сам проверю одежду, дайте ее сюда, – произнес главврач с подозрением.

Вот и все. Побег почти удался, но провалился в последний момент. Я зажмурился, тут же придумывая оправдания, как забрался в машину, пока уборщица и медсестра Пак не видели. Но вдруг раздался щелчок замка, а затем охранник снаружи приказал открыть дверь – кажется, уборщица заблокировала их все. Шорох поднимающихся стекол последовал за ее тихой просьбой закрыть окна. Внезапно охранник закричал от боли. Стекло опустилось и снова поднялось. Судя по всему, он сунул руку в щель и ее зажало. Стекло на мгновение опустилось, чтобы он cмог вытащить руку.

– Что вы себе позволяете? Немедленно откройте дверь!

На этот раз по окну постучал старый врач-шарлатан. Сиденье медсестры Пак дергалось – она оказалась между уборщицей и стариком и теперь нервно поглядывала на них по очереди. В конце концов уборщица, не моргнув и глазом, сказала:

– Что-что? Не слышу вас!

– В коробке на самом деле больничная одежда? Почему вы так себя ведете? Неужели… вы что-то украли?

Ситуация набирала обороты, и я вздрогнул от нервов. Коробка тут же слегка пошатнулась. Я почувствовал на себе пристальные взгляды всех вокруг, пусть даже сидел, накрытый коробкой. Конечно же, старик, недовольно фыркнув, потянулся к ручке задней двери.

– Эй, кто там? Кто, я спрашиваю?

Уборщица тут же постучала по коробке, словно подсказывая мне, что пора вылезать. Сняв с себя коробку, я увидел, как шарлатан прижался лбом к окну и отшатнулся, когда узнал меня.

– Ты… Это же ты, Сон Джесон?

Обычно он старался казаться вежливым, но теперь, потеряв самообладание, грубо обратился к пациенту на «ты». Врач спросил, нарочно ли я тяну время и пытаюсь сломить его решимость, однако вместо ответа я просто улыбнулся, а старик, проявив вовсю свой скверный характер, начал сыпать оскорблениями. Разве я заслужил такое отношение за то, что просто улыбнулся? Как же суров бывает мир.

– Погнали! – скомандовала уборщица, и медсестра Пак резко нажала на педаль газа. Машина рванула с места, а позади нас, задыхаясь в облаке выхлопных газов, старый шарлатан кричал мое имя. У моего имени есть два значения: «крик сразу нескольких человек» и «надрывной вопль». Прямо как тот, что сейчас издавал врач.

Убедившись, что упрямый старик, не верящий в существование бисквитов только потому, что никогда их не видел, не гонится за нами, медсестра Пак сбавила скорость. Они переглянулись с уборщицей и внезапно разразились смехом. Когда я спросил, что же их так развеселило, ведь они рискуют остаться без работы, уборщица, пристегнув ремень поверх дергающегося от смеха живота, ответила:

– Мне не просто весело, дух захватывает! Ты только подумай! Чтобы я и сказала кому-то гнать? Да я за свои пятьдесят лет даже ни разу этого слова не произносила!

– А я никогда так быстро не ездила. Сердце колотится, спина вся в мурашках, но мне на удивление нравится!

– Послушайте, у вас такой способ бороться с отчаянием от возможного увольнения, да? Пытаетесь сбежать от реальности, верно?

– Больнице же только хуже будет, если они потеряют такого опытного сотрудника, как я, кто в одиночку справляется за нескольких. Я ни о чем не жалею.

– Я тоже. Мне поступало несколько предложений из других мест, так что могу спокойно перейти в одно из них.

Значит, взрослые, которые уверены в своей работе и хорошо ее выполняют, могут свободно распоряжаться жизнью. Видимо, когда мне сказали вылезти из коробки и спровоцировали тем самым старого шарлатана, они уже решили, что больше не вернутся в больницу. Только после этого у меня получилось расслабиться, и я присоединился к разговору о том, как мы провели врача.

В центре города мы застряли в пробке. Местом нашего назначения было убежище, где я планировал встретиться с Хёджин и Докхваном, чтобы снова обсудить, как мы будем спасать бисквита. Остановившись за квартал от нужной точки, уборщица закрыла окно.

– Джесон, знаешь, почему я настояла на том, чтобы ты извинился перед медсестрой Пак?

Уборщица оказалась настойчивой. Мне не нравилось, что лидер нашей операции превратилась в занудную бабку. Тяжело, когда нормальные взрослые начинают бухтеть в самый важный момент.

– Потому что я был неправ? – неохотно ответил я, показывая, что не особо желаю продолжать разговор.

Закрытые окна не пропускали шум с улиц, но теперь мне было сложно вынести резкий запах от себя.

– Потому что злодей – тот, кто считает, что прав только он.

– Хотите сказать, я злодей?

– Может быть, ты им и станешь. По крайней мере, если будешь учитывать только свое мнение.

Я не понимал, говорит ли она о моих мелких проступках в прошлом или о незаконности того, что я собирался совершить сейчас.

– Ты не злодей, если хочешь помочь бисквиту. Но месть – неверный способ. Когда-нибудь задумывался, почему ты видишь бисквитов?

Почему я вижу бисквитов? Никогда особо не размышлял об этом. Потому что у меня хороший слух… Это, наверное, слишком поверхностно. Потому что таков божий промысел, чтобы помочь бисквитам? Это уже слишком громкое заявление. Существует ли настоящая причина?

– Мне кажется, в самый первый раз ты увидел бисквита неслучайно. Возможно, ты был расстроен из-за того, что родители не верят в тебя. В своей юной душе боялся, что и сам станешь бисквитом. А месть была твоим способом избежать превращения.

Получается, я неосознанно сравнивал себя с изолированными ото всех бисквитами, потерявшими веру в себя? То есть видел в них свое отражение. А значит, воспринимал не только благодаря слуху.

– Считаете, что, если я откажусь от мести, моя болезнь пройдет?

– Разве ты сам не думаешь так же?

Если месть подчеркивает мое существование – может быть, сейчас пришло самое время остановиться. Теперь я знаю, как уберечь свое существование и без нее.

– Ах, да! И еще… Ты помнишь бисквита, с которым встретился в саду старого дома? Скажи ей, что потеря значимости не ее вина.

На пешеходном переходе у кафе я попрощался с членами команды по побегу. Медсестра Пак пожелала удачи и успехов. Уборщица потянулась ко мне за рукопожатием. В ее влажных руках была ощутимая сила. Затем, перед тем как уехать, она попросила медсестру Пак открыть окна посильнее, чтобы избавиться от запаха. Она говорила тихо, чтобы мне не было слышно, но я слышал все. Но, раз уж она дала мне десять тысяч вон на помыться, я решил проявить великодушие и не стал обижаться.

Откуда-то доносилась сирена полицейской машины. Ах, как же шумно. Хочу избавиться от этого звука. Темные мысли искушали меня, но с этого момента, медленно шагая по улице, залитой лучами закатного солнца, я решил наполнить до краев свое сердце светом.

Я открыл дверь в кафе и увидел Хёджин. К счастью, она выглядела здоровой. От сердца отлегло, и оно забилось с новой силой.

– Чего? Тебя уже выписали, что ли? Нет, ты ведь в больничной одежде. Уф, ну и вонь. Джесон, это от тебя! – опираясь на костыли, Хёджин вышла из-за стойки и зажала нос.

– Почему на работе? Ты же должна восстанавливаться!

– А что такого? Мне же нужно побыстрее вернуться в строй. Кстати говоря, непохоже, что ты пришел навестить меня. Судя по твоему потрепанному виду, тебя самого еще не выписали, и ты сбежал.

– У меня есть дела, которые нужно закончить. Позвони Докхвану, попроси его принести мне одежду в баню.

Мне пришлось сдать телефон на время госпитализации, поэтому лично связаться я не мог. Если бы Хёджин не оказалось в кафе, то мне вряд ли бы удалось встретиться с Докхваном вечером. Я вышел и собрался пойти в баню, как вдруг Хёджин догнала меня и передала записку.

– Тут телефоны всех из нашей команды.

Она подмигнула и вернулась в кафе. Я развернул листок: в нем были записаны номера Хёджин, Докхвана и Жозе. Убрав записку, я направился в баню. Помывшись, я позвонил Жозе с общественного телефона. После гудка послышался ее тихий голос.

– Это я, Джесон.

Ответа не последовало. Одно дело быть наслышанной, и совсем другое – столкнуться лично. Жозе, наверное, тоже в курсе, что меня принудительно положили в психиатрическую клинику. Возможно, она наконец-то всерьез восприняла мою болезнь, чего не сделала тогда на площадке.

– Где ты?

– В бане.

– Везет же. Я не спала ни минуты, переживала за тебя.

На этот раз уже я не знал, что ответить. Похоже, пока меня не было, Жозе освоила искусство общения, от которого собеседник будет трепетать.

– Я позвонил, потому что хотел тебе кое-что сказать.

– Говори.

– Недавно понял, что мое существование не зависит от общества, школы или семьи. Я хочу, чтобы меня воспринимали как человека, который нужен миру для поиска бисквитов.

– И что?

– Так вот, я хочу сказать, что, если ты потеряешь свою значимость и исчезнешь из этого мира, я найду тебя снова. Так что не беспокойся, можешь исчезать смело.

– Могу исчезать?

– Потеря значимости – не твоя вина. Даже если исчезнешь, я все равно найду. Найду и расскажу твоим родителям, что ты достойна уважения и что благодаря твоему вниманию они сами не стали бисквитами.

Я слышал дыхание Жозе. Слышал ее тихие всхлипывания. Сердце Жозе кричало от боли, и я замер, задержав дыхание. Лучше всего у меня получается слушать, и поэтому утешить я ее мог, только выслушав.

– Ты… слишком много болтаешь.

Спустя некоторое время Жозе прекратила плакать, и я сказал:

– Не хочешь встретиться?

Жозе задумалась, а затем, будто приняв твердое решение, ответила:

– Нет. Не могу. Мне нужно кое-то сделать.

Было жаль, что мы не могли увидеться прямо сейчас, но я смирился с этим. Догадывался, чем она собиралась заняться.

– Поговорю с родителями. Попрошу, чтобы они обращали на меня внимание. Скажу, что тоже страдаю. И что на самом деле боюсь исчезнуть из мира. Я буду говорить, пока у меня не сорвется голос.

Будет ли внимание, которое она завоевала таким трудом, временным? Или, наоборот, привлечет больший интерес? Почему-то мне кажется, что второе. Все, чего мы добиваемся своими усилиями, действительно ценно. Мы достаточно постарались, чтобы заслужить ценность, и, безусловно, у Жозе тоже все получится.

– Жозе! Жозе!

– Ну чего ты заладил?

– Какое твое настоящее имя?

Прежде чем заговорить и прежде чем сблизиться, я должен был узнать ее имя. Я не упустил то, как она тихо посмеялась на другом конце телефона.

– Ли Джиан. Надеюсь, мы подружимся.

В тот момент это особенное имя навсегда осталось в моем сердце.