Приоткрыл веки, ожидая пока глаза адаптируются к темноте, тяжко вздохнул. Да что ж такое, блин, опять перерождение. Как же так? Всего лишь случайный, казалось бы, выстрел, угодил ровнёхонько в реактор моего корабля. На краю системы на несколько мгновений вспыхнуло рукотворное солнце, подобное сверхновой, хотя, конечно, она куда мощнее будет. Что плохо – в эпицентре был я.

Никогда бы не подумал, что обычная встреча с контрабандистом, который, похоже, служил приманкой, обернётся таким фиаско. У него был редкий товар, который я так давно искал. Но вместо него на встрече я столкнулся с целой эскадрой: восемью эсминцами Империи Коллайд и двумя мощными фрегатами. А я – на гражданском судне среднего класса, пусть и хорошо вооружённом, переоборудованном под рейдер.

Это была, правда, отличная битва, приятно вспомнить. Они пытались взять меня живым, уже не в первый раз. А вот я их – нет. Они потеряли два эсминца и фрегат, ещё два эсминца, их корпуса были пробиты, медленно парили в пространстве. И тут второй фрегат дал залп по мне всем своим вооружением. Команда, видимо, была на взводе. Так закончился мой путь… подловили. Они вообще-то целились в двигатели, хотели обездвижить. Но я дёрнул свой рейдер в сторону, уходя от неминуемого тарана подбитого эсминца. И попал под залп рубкой капитанской. М-да, вот так всё и вышло.

То, что меня брали живым уже не в первый раз, я понял точно. Первый раз был восемь лет назад, когда я покидал систему Дайгон. Тогда я уничтожил штурмовую группу и прорвался на корвет, что стоял пристыкованным к моему судну. Я убил его команду и угнал корабль. Потом продал его на планете наёмников. Мне повезло, что дали возможность медитировать в каюте, пока не остановили судно. А то, что меня искали, я знал. Это всё из-за моих знаний. Я владел тем, что было недоступно местным псионам: знаниями уровня государственных секретов. И то, что я был единственным носителем этих знаний, невыносимо бесило имперцев.

Я разыскал пару агентов, которые вышли на меня в королевстве, и узнал всю правду. Причём, гражданство я не менял. Чуть позже я узнал, что нахожусь в розыске как особо опасный преступник. О том, что я псион, не сообщалось – им самим было невыгодно это раскрывать. Да и плевать мне было, на планете наёмников это никого не волновало.

На самом деле, я пробыл в том мире всего год, наёмником. Закончил подготовку и зайцем на круизном лайнере добрался до системы с заповедной планетой. Там с высадкой и спуском было довольно утомительно, но на самой планете никого не проверяют. Так я добрался до гипермаяка.

Сразу же пси-искин предъявил мне претензии, но я отбил. Пусть проверит мой возраст. Создатели достигают совершеннолетия в семнадцать лет. Тот пси-искин, с кем я подписал договор на работы, был не так уж прост и хотел вернуться в строй. Он видел мой возраст, но в договоре, в графе «возраст», стоял прочерк. У него были обходные протоколы, и он сумел решить этот момент. Так что мой старый договор и все штрафные санкции были аннулированы, и мне выписали новый. Мне как раз исполнилось семнадцать, и я подтвердил на месте свои знания мастера-ремонтника.

Стоит отметить, что о пирамиде вообще-то на планете знали. Я и сам был в шоке, когда нашёл её в списке достопримечательностей, которые стоит посетить во время отдыха. Её фото было, без сомнений. Но глубина там была большая для дайверов. Только круизные подводные лодки обходили её, освещая прожекторами, и двигались дальше. Именно поэтому они так и не засекли, что пирамида пробудилась. Псионом нужно быть, причём, находиться рядом с ней, чтобы увидеть её работу пси-зрением. Подводные лодки так близко не подходили.

С помощью нового договора я вернул себе возможность пользоваться порталами и отправился в мир, где произошла ядерная война, проверил свой бункер. К счастью, его не нашли. Вокруг были одни китайцы, они заполнили всё. Я побил всех, кого видел, обкатывал мехи и разное другое вооружение, но наших всё же выбили, пока я жил в другом мире. Найти их не удалось, хотя на глайдере я полетал. Уж больно тщательно враги поработали. Потом я поднялся на орбиту на корабле и лишил землян всех спутников. Вообще всех. Ещё мне «глаз» там не хватало.

Подумав, я ушёл в другой мир, тоже с прошедшей ядерной войной. Там выживших не нашёл, прошло слишком много времени, они вымерли. Но такой же бункер был, вполне в порядке, хорошо сделан. В два приёма я перенёс туда всё добро. И то, что я доставил из мира Царр, тоже. Практически полностью опустошил хранилище. Дальше я принялся за работу. За полгода я вернул в строй двадцать четыре мира ветки Альнос. Во многих я побывал. В мире Царр, где я в последний раз был и немало имущества вывез, я изучал псионику. Добыл разные базы знаний. Всё решали деньги, а мне было чем платить. Изучил. Это был довольно низкий уровень, но там было и то, чего я не знал. Ещё кое-что, что я знал, там использовали более изящно, с меньшими затратами пси-сил. Это тоже взял на вооружение. Однако именно в мирах ветки Альнос, где я как-то прожил двести лет, где жизнь была очень насыщенной, я находил немало рукописей Создателей.

Было много мусора, но и по псионике я находил труды. Два года я изучал то, что добыл. Кое-что освоил – я уже опытный псион, и теперь могу учиться по книгам, многое понимая. Пятьдесят миров ветки Альнос я открыл, потом двадцать пять миров ветки Земли, и ушёл в мир Царр, где меня имперцы пытались захватить. Снова на планету наёмников, закупил и довёз нужное – хранилища были полны. И вернулся в тот мёртвый мир с ядерной войной, где храню своё добро. Выгрузил там на пустых складах добытое, сделал запасы. Между прочим, не так-то просто незаметно проникать на заповедную планету, так же незаметно покидать её и потом возвращаться. Туда-сюда часто не побегаешь.

В общей сложности я в том мире Царр был ещё два раза. А на третий раз меня и перехватил корабельный флотский отряд Империи Коллайд. Точно на живца, что и закончилось моей гибелью. Так что эти восемь лет я изучал новые ветки, четыре изучил. Про Альнос я уже говорил, я туда бегал искать знания по псионике. Нанимал торговцев, и они искали нужное, а я выкупал то, что нашли, или за оплату делал копии, если рукописи не продавались. Три других ветки: одна – магический мир, с довольно высоким уровнем владения магией, едва унёс ноги. В трёх мирах побывал с разным развитием. Потом мир, похожий на Землю, тоже с техническим развитием: порох, огнестрельное оружие и паровозы. Двадцать пять гипермаяков этой ветки я вернул в строй. Четвёртая ветка, довольно интересная. Миры с техномагией. Впервые с таким встречаюсь, но когда увидел парящий дирижабль, влюбился в него с первого взгляда. Да тот вдруг разогнался и полетел на одном махе. Можете ли вы представить дирижабль, развивающий скорость тысячу километров в час? Вот и я с трудом. Я как раз эту ветку и начал изучать. В первом мире ветки Алл побывал, язык изучил с помощью оборудования из ветки Царр, когда решил посетить мир Царр, возможно, в последний раз, чтобы сделать запасы, их много никогда не бывает. Дальше, знаете, я погиб. Кстати, хранилище я заморозил, здесь проведу инициацию. Оно должно быть шестьсот двадцать четыре тонны, как было на момент гибели.

Вот такие дела. Я жил, осваивал новое в псионике, переносил в свою норку добытое в мире Царр, стремился набрать как можно больше, пока мне туда не перекрыли вход. Конечно, другие миры этой ветки существуют, где меня не ищут, но на той планете у меня были налажены серьёзные контакты с контрабандистами. Они знали, что я – клиент солидный, а такие у них ценятся. Немало они мне тогда добыли, причём весьма незаконного. А я им суда и корабли чинил, поэтому был на хорошем счету. И то, что меня подставили под засаду, они выяснят быстро, а подсадному контрабандисту, видать, настанет хана. Крыс среди своих они давят только так. Я из-за них внешность и ДНК не менял – личные контакты значат многое. Ладно, было и было. Я доволен, не повезло – тоже бывает. Лучше определюсь, где я.

С момента, как очнулся, прошло меньше минуты. Что мне не нравится – кожу припекало, пахло свежей кровью и разорванными внутренностями. Воняло горелым металлом, тротилом и бензином. Слышны где-то дальше гудки, похожие на паровозные, но главное – канонада, такая знакомая. Работали пушки и гаубицы. Я опять на Земле. Война? Беспокоило именно то, что кожу припекало. Нет, это не пожар, это солнце, а глаза открыты… Я слепой. То есть, в тело слепого мальца попал. М-да, такого со мной ещё не бывало. Нужна вода для инициации, и срочно.

Пока же ощупывал себя. Одет я был в штанишки, рубашку, всё в порядке. Тело повреждений не имело, только ссадина на левом локте. А когда до головы дошёл, та взорвалась болью, чуть сознание не потерял. До этого сильной боли не было, так, чуть ныла, как ссадина. Похоже, во время взрыва что-то повредилось из деревянных деталей, щепки разлетелись, и одна воткнулась в голову мальца. Реально воткнулась, пробив кости черепа. Это и привело к гибели прошлого владельца тела, царство ему небесное, и позволило мне занять его. Щепка торчала слева от темечка, сантиметров на пятнадцать в длину, широкая, сантиметров пять. Шаря вокруг руками, я пополз, натыкаясь по пути на вещи, на тела других людей, пока не понял, что тут одна трава, а место трагедии осталось позади.

Приподнявшись, немного шатало, я стал старательно принюхиваться. Нужна свежесть, она есть там, где вода. Пока глухо. Пахло травами, степью, злаками, но не водой. Пошарив, нашёл колосок и, сорвав, осторожно пожевал. Пшеница. Значит, на обочине дороги. Кажется, рядом разбитая машина, может, не одна, и те, кто на них ехал, рядом лежат. Я попал в одного из пассажиров. Кровь вроде сильно не текла, щепка заперла рану. Особо не шевеля головой и шаря перед собой руками, двинул вдоль обочины, продолжая принюхиваться. А у парнишки неплохо были развиты слух и обоняние. Ну да, на них и полагался, раз главный орган – зрение – не работал. Я поначалу думал, щепка повредила, и тело ослепло, но нет, похоже, врождённое. Ничего, исправим.

Так и шагал, ещё и ногами проверяя, что передо мной. Тело непривычное мне, осваивал, ноги, к слову, босые были. Дорога слабо укатанная, явно полевая, шумы, если и были, то далеко. Я прошёл так метров двести, запинаясь, хотелось пить, очень сильно, и чуть меньше – есть. Тут и принёс мне запах свежести ветерок. Справа подул, я сразу свернул и направился туда, прокладывая тропинку в пшенице. Ноги с нежной подошвой, к обуви привычны, побились, порезались о стебли пшеницы, но шёл упорно. И чем дальше, тем сильнее свежесть ощущал. Когда пшеница закончилась, чуть кубарем не полетел – тут низина. Так осторожно, боком спустился, слыша пение цикад, если лягушки и были, то попрятались от зноя. Дальше, хрустя камышом, чавкая ногами в грязи… Чёрт, болото. Стал искать, где есть чистая вода, но пахло отовсюду одинаково, так что на ощупь.

Чувствуя, что начал тонуть, выбрался обратно и, отойдя в сторону, там стал искать. Только с пятой попытки вроде неплохая открытая вода повстречалась. Впрочем, чистой она была на полметра, ниже – тина и тонкие, явно белёсые корни, но за них удобно цепляться было, когда нырнул с головой. Первый способ инициации – глухо. Второй способ – тоже. И когда третий попробовал, открыл. Есть Дар, на месте.

Попив немного воды – она затхлая чуть, муть ещё поднял, но освежает, а пить очень хотелось – я выбрался на берег и, сев там, стал медитировать. Пятнадцать минут – и открыл хранилище, запустив маятник. Всё верно, шестьсот двадцать четыре тонны. Остаток пси-сил в источнике пустил на диагностику. На голову всё и ушло. Глаза, да, врождённое, неизлечимо, но не для пси-лечения. Вот так. Новая медитация до полного. Солнце жарит, и голову не прикроешь, щепка мешает. Занялся ей первой, придерживая телекинезом, выдернул. Потом три заусенца, что остались, чтобы не нарывали, и дальше лечил рану, убирая повреждения. До мозга дошла щепка, чуть задела, но всё же повредила верхнюю оболочку. До черепа я не дошёл, только мягкие ткани восстанавливал. Всё спустил, что было, и новая медитация. Прежде чем заняться ей, снял рубаху и накинул на голову, а то печёт. Ещё не хватало тепловой удар получить. Вот так, очередные пятнадцать минут пролетели, и начал заживлять уже череп. Рана уже не смертельная, можно позже долечить, а вот глаза нужны уже сейчас. Есть сильно хотелось, я уже к границе подошёл, когда буду пускать на материал своё тело, поэтому новая медитация. Уже жажда мучила, и дальше работал с правым глазом. Тут довольно сложная работа, но за полчаса вылечил. На самом деле, не столько сложная, сколько нудная работа. Главное – глаз видел. Слезился с непривычки, но видел. Я даже успел настроить его. Зрение – единица. Как у снайпера. Только у одного глаза.

Оглядевшись, я лишь пробормотал:

– М-да.

Здесь, похоже, был господский пруд, а дальше – закопчённые развалины стен поместья. Но местные превратили пруд в свалку, загадили его до состояния болота. В воде плавал мусор, торчало сломанное колесо от телеги, сюда же скидывали навоз. И вот эту воду я пил. А куда деваться? Жажда не тётка. Вернувшись на прежнее место, я провёл новую медитацию и принялся лечить левый глаз. С ним за полчаса управился. Ещё пять минут помедитировал, и понял: источник, заполненный на треть, – это знак, пора идти. Покинув берег болота-пруда, я по тропинке двинул к дороге. Нужно было осмотреться, поискать съестного. Самолечение зашло в тупик, всё, что мог, сделал. Нужен был ресурс – еда.

Выйдя к дороге, я направился к машине. На боку лежала «полуторка» с открытым кузовом, из которого торчали тела. Рядом тоже были разбросаны. Когда подошёл, понял – все погибли, уже начали попахивать. Меня не было часа четыре. Внимательно всё осмотрев, кивнул сам себе. «Мессер» поработал. Сначала точно сбросил бомбу – хоть и мелкую, но её хватило, чтобы грузовик завалился на бок. Впрочем, немцу тут повезло: дорога имела боковой уклон, что облегчило переворот машины. Дальше лётчик развлекался, расстреливая пассажиров. Пулевые отметины на бортах были видны отчётливо, как и следы на земле. Странно, что пожара не случилось. Двое выжили – пытались бежать, но враг с неба настиг их в поле. Гражданские ехали – двенадцать детей разных возрастов, восемь женщин, узлы, чемоданы. Кузов был полон. В кабине сидела полная женщина-пассажирка и боец с карабином Мосина. Я забрал карабин и патроны, остальное оставил. Нашёл детские ботинки. Примерил – подошли, ноги ощутили в них удобство. Видимо, мальчишечьи. Ещё обнаружил узелок с припасами. На ходу, перекусывая, двинулся в ту сторону, откуда приехали. Сорок первый год. Я видел петлицы и заглянул в документы бойца. Похоже, вывозили командирские семьи, вот и попали под атаку с неба. Тела не мародёрили – это было бы заметно. В пыли я свежих следов не нашёл.

Почему так, я понял, пройдя около двух километров: обнаружил сгоревший мостик через мелкую речку. Мост был деревянный. В воде виднелся остов сгоревшего грузовика и, на боку, повреждённая «сорокапятка». Ясно, грузовик накрыли прямо на мосту, отчего и произошёл подрыв боекомплекта. Дальше – ещё два остова сгоревших машин. Похоже, здесь была батарея. Потому сюда никто и не сворачивал, и место трагедии осталось незамеченным. Артиллеристов похоронили неподалёку, в братской могиле. Земля ещё свежая. Дальше, на горизонте, виднелась дорога, пыль и дым от горевшей техники, и народу там хватало. А шёл я сюда потому, что машина ехала от фронта, а мне нужны были немцы. Или, скорее, трофеи с них и техника. Хочу поскорее добраться до гипермаяка и посетить склад добра, что я собрал.

Нейроком – без него уже как без рук. Вещь просто отличная. Это пока только предварительные планы. К дороге я не пошёл, поднялся вверх по течению речушки. Здесь глубина – максимум метр, хотя дно топкое, это да. И вот, в тени трёх одиноких берёз, устроился, разделся, вещи замочил и стал медитировать.

Я уже наелся – съел всё, что было в узелке. Немного, два бутерброда с сыром, и всё. Зато материал для работы был. Глаза немного адаптировались, уже не так реагировали на свет, меньше слезились. Я попил воды из реки, прежде чем сесть медитировать, потом продолжил лечение. Наступил вечер. Я успел закончить стирку, развесить одежду сушиться, разок искупаться (не моча голову), провести три медитации и три сеанса лечения, когда окончательно стемнело.

Задерживаться не стал. Глаза я уже усовершенствовал, ночное зрение работало отлично. Поэтому, убрав вещи в хранилище, я перебрался на другой берег, оделся и побежал к дороге. В ту сторону, где весь день грохотало. И, надо сказать, канонада серьёзно приблизилась, совсем рядом шумела. Чуть отдавало в голову болью, хотя череп я почти полностью заживил, остались лишь мелкие повреждения и кожный покров головы. Тут пока всё закрывала корка крови, она не текла, действуя как блокирующая повязка. Надо сказать, тело практически не развито: пробежал километр – и дышу, как загнанная лошадь. Я понимаю, слепой мальчишка не мог бегать и резвиться, как обычный ребёнок, это не его. Придётся поработать, но состояние тела меня сильно не радовало. Эх, где там моё одеяло? Нужно найти. Так и быстрее перемещаться, и мне не придётся так тяжело дышать. Вот так и шёл, по дороге, так легче.

Всё уже стихло. Советские войска старались за ночь оторваться от противника и создать оборону, чтобы не сдержать, а хотя бы замедлить наступление фашистов. А где я примерно находился – даже без понятия. И документы бойца не помогли узнать, там только номер части. Сами документы не брал, вернул на место – найдут и похоронят. Поэтому на бег не переходил, шёл – хоть и быстро, но шёл. Впрочем, даже при быстром шаге всё равно запыхался. Вот ведь. Добравшись до пустой дороги, которую видел днём, – тогда она была забита людьми и техникой, – я обнаружил её пустой. Лишь следы бомбёжек и разбитой военной техники. Двигаясь по обочине, я время от времени осматривал всё вокруг в поисках интересных находок. Первая находка – красноармейский котелок, пробит пулей, но починю. Вторая – целая командирская шинель со знаками различия капитана. Тяжёлая, качественная. Кто-то зашвырнул её в кусты. Непонятно, целая же и чистая. Только в пыли. Отряхнул, помедитировал и, взлетев на шинели, полетел дальше в сторону немцев.

Первые двадцать километров – пусто. Наших бойцов и командиров видел, а немцев нет. Медитация, и новый полёт. Вот теперь – в цвет. Всего пятнадцать километров пролетел – и попалась стоявшая на ночёвке крупная часть вермахта. Причём, тут была деревня, штаб полка – в деревне, а подразделения на поле стояли, под открытым небом. Вот тут уже можно поработать.

Ликвидировав двух часовых, я проник в штаб. Тут под него выбрали самый большой дом. Изучил карты, разложенные на столе. Определил, что я нахожусь в Прибалтике, в Литве. До реки Неман тридцать километров, а до Каунаса – и того меньше. Ладно, пора добро набирать.

Покинув штаб, я принялся изучать телеги. Пехотный полк мне попался, техники было мало. Основная часть обоза состояла из гужевых повозок. Именно их я и осматривал. Припасы аккуратно укладывал в хранилище. Взял полевую кухню, новую, явно полученную в этом году, и добротную штабную палатку. К ней прилагался складной стол, стулья и сборная койка с постельным бельём – всё аккуратно уложено на одной из повозок, видимо, принадлежавшей командиру полка. Взял и всякую мелочь: патефон, самовар, который, судя по всему, был чьим-то трофеем.

В большом амбаре обнаружились пленники – около сотни советских бойцов и командиров. После короткой медитации я снял часового и отворил левую створку ворот. Голос иллюзии прошептал: «Идите прямо по дороге, немцы не заметят. Но если будете красться – обратят внимание». Пленные, однако, меня не послушались. Разделяясь на мелкие группы, стали утекать огородами. Как я и предполагал, вскоре поднялась тревога. Ладно, дальше сами. Весь офицерский состав немцев я ликвидировал, а без командиров полк ещё долго будет недееспособен. Я же полетел дальше. Мне нужен был самолёт, хотя бы «Шторьх». Добираться до Северных краёв на одеяле – как-то не хочется. Опыт есть, но времени жаль, а если имеется более быстрый способ добраться, то почему бы и нет? Оставалось меньше месяца до окончания срока сдачи в строй двадцати четырёх гипермаяков. Если не успею, то придётся в новом рабочем году восстанавливать тридцать четыре: норму и десять штрафных. Я не хотел перерабатывать от слова напрочь. К тому же, наступило двадцать третье июня. Странно, почему именно в это время меня часто закидывает на перерождение?

Аэродром я нашёл за Неманом, незадолго до рассвета. Определив местоположение самолётов, я закутался в одеяло и уснул. Но и шинель, тёплую, я оставил себе. Следующей ночью я угоню воздушную машину. Днём, отоспавшись, займусь полевой кухней: три котла – три блюда. В трёх вёдрах, что тоже прибрал, вскипячу воду для чая. А ночью прыгну в самолёт и прямым курсом рвану на Север!

* * *

Вернувшись в палатку, стоявшую у пирамиды гипермаяка, я опустился на складной стул и с досадой ударил по столешнице. Гипермаяк работал, но доступ к нему был закрыт. Когда искин, пробудившись от спячки, провёл сверку моей ауры и признал во мне действующего мастера-ремонтника, был задействован особый протокол. Я уже вызывал его как-то. Определение возраста. Проще говоря, теперь до достижения семнадцати лет портал мне недоступен. Да, я могу вернуть маяк в строй, но это не будет засчитано в договоре, и порталом воспользоваться я не смогу. Я оказался заперт в этом мире на десять лет. Попал-то я в тело семилетнего парнишки.

Посидел-подумал, вздохнул. Десять лет – так десять лет. В принципе, для бессмертного это не срок, поживу тут, развеюсь, а потом вернусь на стезю ремонтника гипермаяков. Это ведь не только мне нужно, но и искинам, дурачки они: сами себе отрезали на десять лет возможность восстановления, двести сорок маяков в минимуме бы вернул в строй. Я этот протокол задействовать не просил, инициатива искина, вот так вышло. Да, неожиданно для меня, но что есть, то есть. Сейчас и искину ничего не изменить, вот и воспользуюсь вынужденным отдыхом. Встав, я завёл патефон, поставил классическую музыку, налил из самовара кипятка, добавил заварки. Сидя на пороге палатки, я с удовольствием пил чай из блюдца. В принципе, неплох. Хотя нет, это была та ещё гадость, только настроение портила. Нужно лететь в Китай за любимым сортом, императорским.

Вот уже три дня, как я в этом теле, четвёртый начинается, двадцать шестое июня сегодня. Едва зажила рана на голове. Подлечился, ограбил пехотный полк Вермахта, всех офицеров ликвидировал. Может, кого и упустил, но большую часть точно. Потом был аэродром за Неманом, откуда угнал «Юнкерс-52». Едва хватило дальности машины. Прыгнул с парашютом, самолёт рухнул дальше, а я приземлился в восьми километрах от гипермаяка. Добрался на одеяле, установил палатку, развернул лагерь, туалет и всё необходимое. Затем принялся откапывать и убирать спрессованную землю в хранилище. Подал пси-силу на одну из стен, очистил от налипшей земли, пробудил искина – и вот результат.

Возвращать маяк в строй не буду, смысла нет. Через десять лет вернусь и получу его на свой счет. А пока? Всю землю, что складировал, отправлю в болото, утоплю. Замаскирую пирамиду, вход в неё, который я проделал в виде наклонного туннеля, и можно покидать эти края. Десять лет мне здесь делать решительно нечего. Посидев с минуту, я решил не терять драгоценное время. До темноты оставалось часа три, можно вывезти на болото землю. Уложил её в хранилище, на своем летающем одеяле я совершил короткий перелёт. Сбросив лишнее, вернулся обратно. Затем я смастерил добротную крышку для проёма туннеля, прибрался, и, убедившись, что никаких следов моего присутствия не осталось, отправился спать.

Завтра с утренней зарей я вновь отправлюсь на юг. Жаль, что упустил тот «Юнкерс», рухнул где-то… Но кто же знал, что так выйдет? Я летел в один конец, как и предполагал, и совершенно не собирался задерживаться в этом мире. Всё это уже не раз было, и откровенно надоело. А тут ещё такая незадача… Ничего, вернусь на своём одеяле, попутно приводя тело в порядок. Сначала – в Китай, а потом – к немцам, в их тылы. Да, я чувствую сильную злость на них, жажду мести, и готов работать ночами, сокращая их поголовье и их приспешников. Ладно, шутка… Хотя, злость на немцев действительно есть. Но главная причина в другом: мне нужно сильное приложение моих пси-сил. И такое, которое заставит работать без передышки. Поработать в таком темпе месяца два, с постоянным напряжением и редкими часами отдыха.

Я уже говорил о том, что изучаю новые знания по псионике. Однажды мне попались рукописи, явно переписанные из учебника по пси Создателей. Раньше я был твёрдо уверен в том, что Дар псиона не качается. И напрасно. Я думал, что просто узнаю что-то, расширяю знаниями свои пси-возможности в прошлых жизнях. Я работал над этим перед каждым перерождением, сам толком не понимая, что делаю, сделал некие закладки, и вот, они сработали! Работа была грубой, я даже на какое-то время лишился Дара. Но теперь то, что я обрёл, чем-то схоже с тем, что я изучал в учебнике. Если проще – количество переходит в качество: я накапливал знания по псионике и в какой-то момент перешёл на другой уровень Дара, точнее, скоро перейду. Я увидел, где совершил ошибки, а где угадал. Вот только не успел проверить всё, что было написано в той рукописи – меня погубил мой рейдер. Но почему бы не попробовать здесь? Тем более, в памяти моей ауры сохранились и другие знания по псионике, за которые я ещё не брался. Их тоже нужно отработать. Поэтому это место – мой полигон на ближайшие десять лет. Но зачем зря тратить силы, если можно принести пользу? Поэтому я буду тренироваться и одновременно сокращать поголовье немецких войск. Два в одном. Я лично был в восторге от этой идеи. Так что даже отказ искина меня регистрировать, по сути, оказался кстати. Когда бы я ещё нашёл свободное время для учёбы?

А на следующее утро, отдохнувший, я свернул лагерь и вылетел на одеяле на юг. Сначала к реке, потом с осторожностью над ней – главное, чтобы без свидетелей. Нет, ночью лететь гораздо безопаснее. Я увидел, что кто-то за мной наблюдал, но я на скорости скрылся за поворотом, деревья укрыли меня. До обеда я летел, затем встал на днёвку. Всё-таки лучше летать ночью. Так дерзко, пусть и над малонаселёнными областями, опасно. Мне жить здесь десять лет, светиться не хочу. Немного подлечил себя, окончательно закончил обработку раны на голове, даже шрам убрал. Я даже начал модернизировать своё тело, чтобы оно стало совершенным. Проживу дольше, хе-хе.

Не стоит думать, что я такой уж невезучий, вечно погибающий, так и не пожив толком. Я просто человек, который живёт активно, а к таким людишкам неприятности липнут активнее, отсюда и частая гибель. Я давно это осознал и привык. Вон, бабуля из мира, где произошла ядерная война, как-то назвала меня Авантюристом, и это прозвище прилипло. И ведь она права, я им и был. Даже погибший рейдер свой назвал «Авантюристом». Будет что-то ещё – тоже назову. Это самое точное определение.

Проснулся я, когда стемнело. Перекусив, я полетел дальше, уже спокойно: темнота скрывала меня. Иногда замечал костры на берегу – кто-то устраивался на ночлег, но я пролетал мимо без проблем. Кстати, о полевой армейской кухне. Я всё же приготовил рядом с аэродромом три блюда и вскипятил воду для чая. Отварил, пока не стемнело, вот что: мясной суп, куда отправил ветчину из двух консервных банок и фарш из трёх. Получился вполне наваристый. Затем пшеничную кашу – надо бы сдобрить сливочным маслом, а его пока нет. Потом луковый суп. Лепёшек даже немного напёк, пресные галеты мне не особо нравились. Я летел в Китай, это да, но по пути планирую залететь на оккупированные немцами территории, чтобы пополнить запасы в хранилище с захваченных складов. Раз уж я здесь остался. А то смешно сказать, двадцать тонн едва-едва в хранилище, и всё. Тонн пять свободного оставлю и на трофейном самолёте полечу в Китай. Вот такой план. Постараюсь найти что-нибудь попроще из летающего. «Шторьх» добуду, пусть будет в запасе, но в Китай полечу на чём-то другом. Скорее всего, «мессер» добуду. О, ещё «арочку» хорошо бы добыть. Нравится мне этот поплавковый гидросамолёт. На месте видно будет, добраться ещё надо.

Надо сказать, добирался я больше попутными эшелонами. Я особо не торопился. Так доехал до Минска. Последний именно в эту сторону шёл. Его, кстати, немцы перехватили днём первого июля, расстреляли из пушек. Минск-то уже был окружен, а это скрывали, никто эшелон не остановил. Я из него быстрее пули удрал, тот боеприпасы вёз. Рванул, но чуть позже, я успел отлететь, наплевав на свидетелей. Скрылся в роще. А немцы видели меня, оживление было. Могилёв, к слову, мы уже проехали. Не через сам город, а через Борисов ехали. Это в стороне ветка. Да, за городом нас и встретили огнём. И ведь днём было? Странно всё.

Стелясь над полями, улетел из рощи, когда туда усиленную группу на прочёсывание отправили: поймать то, что так странно летало. В том, что меня хорошо рассмотрели, нисколько не сомневался. От группы немцев метрах в ста пролетал тогда, на скорости километров восемьдесят в час, те таращились на меня, открыв рты. Так что отлетел километров на двадцать и в чистом поле, подмяв злак – тут гречка росла, – стал обустраивать днёвку. Ну и дальше спать. Я и в поезде спал, пока первые разрывы снарядов не разбудили. Вот с испугу и рванул, куда глаза глядят. Хорошо роща попалась, хоть как-то прикрыла отход. И ещё: отлетая от рощи, видел в поле наших бойцов, их головы в пилотках и фуражках торчали, то тут, то там. И эти меня заметили, и тут спалился! Да наплевать! Я тут всего на десять лет. А выбор пал именно на Белоруссию, точнее Брест, потому как знаю, где там склады и что в них есть. Зачем искать, когда знаешь, где и что? Ночью угоню самолёт у немцев и полечу к складам. Добуду нужную технику и топливо, и в Китай! Планы пока не меняются.

* * *

Очнувшись, я едва не застонал от боли, но вовремя сдержался, услышав обрывки немецкой речи. Засада, но главное – цель достигнута.

Нет, всё шло по плану. Я набрал добра на захваченных складах, наведался на молочную ферму, прихватив немало припасов, и по пути недурно избавил мир от гитлеровцев. «Увидел – убей», таков мой жизненный принцип. Около тысячи немецко-фашистских захватчиков и пяти сотен их пособников-националистов полегло от моей руки. Затем слетал в Китай, где прихватил пять тонн любимого чая в личный запас, и ещё пять, чуть похуже. Вернувшись в родную Беларусь, я принялся активно работать с пси-способностями: телекинез, силовая ковка, пси-лечение, совершенствование тела до идеала. Три месяца ушло на это! Если учесть, что в это же время я отправил на тот свет почти сто тысяч вражеских солдат, их приспешников и заодно изрядно проредил офицерский состав. Ночами я освободил порядка трёхсот тысяч советских военнопленных. Вермахт и СС были серьёзно ослаблены, и, похоже, что блокада Ленинграда им уже не по силам. Они даже до Пскова ещё не добрались, остановившись на подступах. Понесённые потери, конечно, сказались, да и освобождённые пленные в тылу работали не хуже меня. Хотя немцы всё равно наступали, пусть и гораздо медленнее.

Сейчас была ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое сентября. Я как раз заканчивал работу с группой полицаев, зачищая крупное село, когда внезапно почувствовал недомогание – аура начала бурлить, резко, рывком. Думал, будет время подготовиться. Осознав, что началось то самое расширение моих возможностей, которого я ждал уже третью неделю, я отлетел подальше от села. Точнее, попытался: всего через километр меня вырубило. Видимо, кубарем полетел по земле, потеряв одеяло. Осторожно поглядывая на силуэты немцев у перекрёстка, стал ощупывать себя. Вроде не поломан, хотя синяков точно прибавилось. Тут же принялся проверять способности. Первое: доступа к Дару нет, но это нормально, я знал, что к этому стоит быть готовым. Проблемой стало отсутствие доступа к хранилищу. Пять раз проверил – пять безуспешных попыток. Ничего себе, я надеялся и был уверен, что оно останется. Когда пираты ошейником меня от Дара отрезали, хранилищем я пользовался свободно.

Технологии пси-способностей несколько отличаются. Я был уверен в том, что и в этот раз после улучшения будет так же. Расчёты показывали, что доступ к хранилищу должен был сохраниться. О пропаже Дара я не переживал – вернётся после перезагрузки. А вот отсутствие хранилища беспокоило всерьёз. Я не знал, чего ожидать в будущем. Что касается Дара, то отсутствие способностей продлится примерно год. Ради увеличения силы можно и потерпеть. Подожду, не проблема. Здесь у всех псионов перезагрузка индивидуальна: у кого полгода занимала, у кого и на два растягивалась – это отмечено в рукописи. Я рассчитывал на средний срок, а там будет видно, сколько времени пройдёт. По увеличению Дара: обычно он увеличивается вдвое от того, что был.

Теперь – сама проблема. У меня, кроме одежды и потерянного одеяла, ничего нет, всё было в хранилище. Одежда, конечно, на мне осталась: трусы с майкой, брюки, рубаха, хорошая и тёплая куртка – ночью ведь летаю, прохладно. Кепка, которую подобрал по дороге, лёгкие ботинки на шнуровке, носки. Ну и одеяло. Вот и всё. Пошарив по карманам, нашёл трофейный перочинный ножик, спички и случайно добытую зажигалку в серебряном корпусе. Эх, были же советские деньги, но всё в хранилище. Ах да, на левой руке – трофейные часы. Послушал – тикают. С ними порядок. Со мной, в принципе, тоже. Синяков много, но я не сломался.

Поглядывая в сторону села, где горели факелы и виднелись фары машин, я понял – тела нашли. Суету с поисками виновника я пропустил, будучи без сознания. Теперь шли спокойные поиски, и на перекрёстке двух дорог появился усиленный пост. Полицаев я побил, а немцев не успел – именно они и занимались поисками. Найдя одеяло, я осторожно отряхнул его, скрутил скаткой, накинул на плечо и, хромая на обе ноги (оба колена отбиты), пошёл прочь.

Неприятно, конечно, но ничего, переживём. Ленинграду я помог, чем мог, дальше всё от наших зависело. Тело я обновил: десять километров могу пробежать, не запыхавшись, как только синяки сойдут. Запасов нет, и уже хотелось пить и есть, но не страшно, выживем. Даже интересно, ведь с хранилищем всё было как-то слишком легко. Преодолевать иногда тоже нужно.

Теперь – где я? Беларусь, понятно. До Минска тут по прямой километров тридцать. Карта осталась в хранилище. Я, кстати, к Минску и шёл, там и добуду всё, что нужно. Ещё стоит подумать, где перезимовать – ведь осень уже. Наверное, в Москву подамся, там помню схроны времён Гражданской и Революции, за счёт них и проживу. Может, и на юг, к Одессе. Сказал же, сам не знаю, видно будет. После всех недавних событий в голове полный сумбур, так что планировать пока ничего не стал, только набросал намётки. В Беларуси охрана тыла немцев работает серьёзно, ищет тех, кто у них на оккупированной территории активничает. И кто передовые боевые части бьёт – там иногда ротами не просыпаются, все мертвы. Это я орудую – тылы боевых дивизий уничтожаю, особенно артиллеристов любил изводить. Уже настолько запугал, что немцы спят вполглаза, и не меньше пяти-шести солдат в полной боевой готовности стоят рядом с орудиями, сторожат. Впрочем, не помогало – я их всё равно уничтожал. Так что здесь все начеку, ищут этих странных убийц. Надо на Украину перебираться, я там ещё не успел поработать, там спокойнее.

Хотя, чушь всё, никуда перебираться не надо. Тут недалеко, каких-то сто пятьдесят километров, бункер НКВД имеется – пусть и пустой, законсервированный, но зато жить можно, банька есть. А чуть дальше, в двухстах километрах от Минска, ещё один такой же бункер, возможно, чуть меньше, но зато с запасами. Вот там я легко проживу до весны и следующего лета.

В общем, до момента, когда Дар вернётся, я там и побуду. Да, идея жить в бункере в лесу мне нравится куда больше, чем шататься, непонятно где. И под боком на складах всё есть, голодать не буду. Решено, так и сделаю! Только зимняя одежда нужна моего размера и запасы в дорогу до бункера. Дней пять займёт. Рынок в Минске, вроде, работает. Я там только один раз бывал, три месяца назад, сразу как из Китая вернулся. Два лагеря военнопленных на территории города освобождал и три в окрестностях, и всё. Кстати, наши, как я их освободил, Минск держали четыре дня, уничтожая немцев и их приспешников, вооружаясь на захваченных складах, после чего ушли. Группировка вышла почти в сто пятьдесят тысяч. Там два генерала командовали, которых я освободил из особого лагеря для пленных старших командиров. С того дня немало времени прошло, думаю, всё давно успокоилось и жизнь в оккупированном городе течёт как прежде. Рынки те же работают.

Немного размялся, пытался пробежаться, но не особо получалось. Всё же травмы есть, пусть и без переломов. Шёл уверенно, и это главное. Через час попалось несколько встречных грузовых автомашин, перевозивших солдат к селу. Я укрылся на обочине, как только увидел отсвет фар. Видимо, вызвали на поиски меня-злодея с характерным почерком убийства полицаев. Свёрнутая шея – это моя фишка, знак моей работы. Да и легче так работать было: больше ликвидирую, да и тихо получается. А вот то, что колонна прошла, удивило. Я отучил их по ночам ездить, перехватывал их. Где их видел.

Три часа шагал, светать начало. От села ушёл едва ли километров на семь. До Минска – топать и топать, а голод уже устроил бунт в животе. Жажды нет – час назад переходил речку по каменному мостику, напился вдоволь. Хм, где бы транспорт добыть? Да хоть банальный велосипед, без пси-усиления тела, доступ к автомобилям и самолётам мне заказан.

Я сошёл с дороги, углубился в берёзовую рощу, расстелил одеяло: укрылся одной полой, на другой примостился сам. Вскоре уснул. Высплюсь – тогда и двину дальше. На холме виднелась деревня. Может, удастся что-то купить у местных. Средства, к счастью, имелись.

То, что меня обнаружили, для меня неожиданностью не стало. После стольких моих вылазок немцы прочёсывали окрестности, надеясь меня найти. И ведь нашли, хоть они этого и не знали. Я не прятался, дал им возможность найти меня спящим, открыто, в тени деревьев. Осень уже набирала силу, прохлада пробирала до костей, и не терпелось добраться до бункера. Меня подняли, обыскали. Полиция, видимо, собранная из местных, обыскала, отвесила пару оплеух, отобрала одеяло и поспешила дальше. Карманы мои были пусты – всё ценное, включая трофейные спички, я загодя зарыл в листве. Сразу возник бы вопрос об их происхождении. Поостерёгся. Одеяла, правда, было жаль. Полицейских я запомнил. Найду их позже.

Отряхнувшись и незаметно забрав спрятанные вещи, я направился к деревне. Сон как рукой сняло, так чего медлить? Судя по солнцу, сейчас полдень. Маловато, но поспал. Не могу сказать, что выспался – последние три месяца я ограничивался пятью-шестью часами отдыха. Хотел сегодня продлить его до вечера, но не вышло.

Отряхувшись, я вышел на дорогу и двинулся в путь. Минут за сорок быстрым шагом достиг деревни. Полиция, к слову, именно в этом направлении и прочёсывала местность. Я то тут, то там замечал солдат, занятых поисками. Откуда столько подразделений взяли? Я ведь изрядно потрудился в Белоруссии, очищая её от врага. Целую охранную дивизию пустил в расход, и сколько ни насылали полицаев – всех уничтожал. Те отказывались ехать сюда под любыми предлогами. А тут – столько народу, странно.

Я вышел к деревне. На улице стояли машины: техника одной из рот, занимавшихся прочёсыванием. Приметив стайку детей, многие из которых были старше меня, я направился к ним. Без задней мысли спросил:

– Ребята, где еды купить можно?

Один, рослый двенадцатилетний громила, попытался ударить меня. Я легко ушёл в сторону, уклоняясь. Модернизированное тело сработало безотказно. Присев на одно колено, я нанёс стремительный удар в пах обидчика. Тот даже ойкнуть не успел, лишь беззвучно открыл рот, валившись на спину. Я же встал, как ни в чём не бывало, окинул взглядом поверженного и спросил девочку постарше:

– Девочка, мне вещмешок нужен и еда. Поможешь? Я отблагодарю.

– Идём, – ответила она. Я последовал за ней. Ей тоже было лет двенадцать.

– Ты кто, беженец?

– Да.

– Из семьи командиров?

Вопросы мне не понравились, поэтому я промолчал. Мы дошли до дома. Я предъявил часы, показав свою платёжеспособность. И тут… вышедший во двор полицай схватил меня за шкирку и зашвырнул в сарай. Там уже сидело трое избитых молодых парней в рваной красноармейской форме. Видимо, свежепойманные, сбежали из лагеря военнопленных. Я не так давно освободил один такой, где держали около пяти тысяч человек. Уверен, они оттуда. Хотя лагерей в Белоруссии становится всё меньше, их вывозят в Польшу и дальше. Этот, я так понимаю, временный распределительный.

Все мои вещи, включая часы и куртку, отобрал полицай. Куртка была хорошая, городская, потому и сняли. Остался в одной рубахе. Какой-то беспредел. Жаль, я не обратил внимания на эту деревню, пролетая мимо. Теперь знаю, что здесь предатель есть. Более того, из фанатиков. Я бы ещё понял, если бы это происходило на Украине, там такой беспредел – обычное дело, но здесь всё было как-то спокойнее. Не повезло мне наткнуться на сторонника немцев. Ещё и злой был, испуганный. Боялся, что и его настигнет кара народных мстителей, найдут со свёрнутой шеей. Не волнуйся, найдут, обещаю. Как только я верну себе Дар. И семью твою тоже найдут. Видно, что помогают отцу и мужу, чем могут.

– О, малец, – прохрипел один из пленных. – Тебя-то за что?

Парень, видимо, старшим был. Звания не разглядеть, петлицы спороты, но держался он как командир. Сержант, скорее всего. Вряд ли старшина – молод ещё. Я насторожённо изучал их. Причина была проста: присмотревшись, я понял, что не впервые вижу двоих из трёх.

Третьего видел впервые. И, похоже, он не из этой компании, действительно беглый. Сидит чуть поодаль. Хотя, может, и он меня играет. То, что именно меня те ждут – маловероятно. Подумаешь, бродяга попался, пусть и в хорошей одежде. Они ищут того, кто так странно убивает – гарантированная, характерная смерть со свёрнутой шеей. Не сломанной, напомню. Ловят, допрашивают, и вот так агентов засылают. И то, что для такого дела используют профессиональных диверсантов – а эта группа именно они – показывает, на каком высоком уровне всё это проводится и как немцы желают найти того, кто их так хладнокровно убивает. Нечестно, как они считают.

Ну, честно – не честно, а мне важно сократить численность противника. Как – значения не имеет. Главное – быстро и качественно. Думаете, только немцев побил? Да нифига. Нахожу, например, полк французских добровольцев и ни на что другое не обращаю внимания, пока полностью не зачищу. Целая ночь бывает уходит. Испанцы встретились пару раз, датчане – и с ними та же петрушка. Так что такие националистические части, с добровольцами – у меня на особом счету. Поэтому, когда я говорю о сотне тысяч уничтоженных, немцев там – от силы половина. Остальные – наши предатели, полицаи, националисты и подобные иностранные добровольцы.

– Здравствуйте, дяденьки, – тонким голоском сказал я, под шум закрывавшейся створки ворот.

– Заходи, малой, присаживайся. Рассказывай, кто такой, куда идёшь? – велел тот, что играл старшего.

Я просеменил и сел на пук соломы, преданно уставившись на них.

– Да чего молчишь? Откуда идёшь?

– С деревни. Тётка померла. Соседи велели в город идти, у меня там мамка и дядька есть.

– Кто родители?

– О, родители у меня – большое начальство. Мама – швея в ателье, папа – шофёр на стройке. Мы в Минске жили. Меня на лето к тётке, и вот, война. Велели там ждать, а тётка умерла.

– Да уж, большое начальство, – с лёгкой усмешкой сказал старший. – Может, ты что видел?

– Кузнечиков видел, много. Я их ловил.

– А не видел, чтобы на одеяле кто-нибудь летал?

– На одеяле? Как Хоттабыч?

– Хоттабыч?! – старший, как и второй диверсант, мгновенно насторожился. И третий, что лежал в углу, поднял голову. – Кто такой?! Где видел?! Знаешь, где живёт?!

Вопросы сыпались, как очередь из пулемёта, и диверсантов ответ интересовал чрезвычайно. Меня даже взяли за плечи и тряхнули.

– Да старик Хоттабыч, из сказки! Джинн из волшебной лампы, где три тысячи лет сидел. Он из бороды волосок выдёргивает, говорит «трах-тибидох-тибидох», и желания исполняются. Он советскому школьнику помогал. Неужели не читали? Мне мама перед сном читала. Там старик Хоттабыч и Волька, тот пионер, на ковре-самолёте летали. Я тоже хочу полетать, пусть даже на одеяле будет, – добавил я мечтательным тоном.

Диверсанты потеряли ко мне интерес. Ещё минут десять поспрашивав и поняв, что ничего толкового из меня не вытянуть, отстали. Я отошёл от них, поближе к третьему, и улёгся на тюк грязной соломы. Поёжившись, без куртки было холодно. Кстати, третий болел. Сперва думал, что ранен, а оказалось – простудился. Нос красный, шмыгал. В сарае была параша, даже ведро с питьевой водой. Чуть позже принесли поесть – похлёбку, без мяса, но сытную. Всем хватило, и мне досталась плошка с куском хлеба. А когда стемнело, меня выволокли во двор. Там уже ждали пацаны, во главе с тем, кому я недавно врезал в пах. Били долго, остервенело, не жалея ни кулаков, ни ног. Я лишь профессионально закрывался, отбивая удары, но бить в ответ было нельзя – рядом стоял полицай, ухмыляясь, будто наблюдая за детской игрой.

Вырубить меня им не удалось, хотя очень старались. Голова гудела от ударов, один раз меня стошнило прямо на них, но, видимо, и этого им было мало. Когда я, еле держась на ногах, уже не мог сопротивляться, меня зашвырнули в сарай. Те двое даже не пошевелились, лишь равнодушно взглянув на меня. А третий подошёл, шатаясь, и помог мне добраться до своего угла. Тихонько поманил его пальцем. Он склонил голову к моим губам, и я прошептал:

– Тех двоих я узнал. Немецкие диверсанты. Летом они вышли из палатки штаба, застрелили часового и уехали на мотоциклах, а в палатке всех командиров убили ножами. Боец на кухне, который нас кормил, тогда сказал, что это были немецкие диверсанты. Я запомнил их, они были там, в командирской форме.

Он ничего не ответил, только незаметно сунул в карман шаровар перочинный нож, который я ему передал – намёк был ясен. Затем улёгся рядом. Ну не зря же меня так жестоко избивали? Успел обыскать их карманы, пока толпой отталкивали меня друг к другу. К моему удивлению, один из них, тот, что мстил за удар по мудям, носил в кармане мой же нож, отобранный недавно. А нож был острый, очень хорошо заточенный.

То, что я не зря доверился третьему соседу, я понял ночью. Проснувшись, я услышал едва различимые хрипы и возню со стороны, где лежали те двое. Резко пахнуло свежей кровью. Я сел и прислушался. Нас не вывезли – видимо, поиски продолжались. Часовой снаружи был, но новых заключённых не добавилось. Вскоре ко мне подполз тот, третий. Надеюсь, это был он, в темноте ничего не видно. От него пахнуло кровью, и он зашептал:

– Нет больше немецких подстилок. Я из разведбата, лучшие там были у нас. Сейчас выбираться надо. Я там, в углу, где лежал, проделал лаз. Мне не выбраться, узковат он, а вот ты, думаю, сможешь. Нужно оглушить часового, можно поленом, и открыть дверь. Дальше я сам. Вся надежда на тебя, не подведи.

– Сделаю. У меня папа – начальник разведки дивизии, учил меня. И на охоту ходил, дичь разделывал. Умею я. Давай нож.

– Хм, ну смотри, – прошептал тот и передал мне нож. Затем отгрёб солому от стены, открывая лаз.

Выбраться удалось, хоть и с трудом. Как этот боец смог сделать это незаметно, не понимаю, хотя внизу доски были заметно подгнившими. Понемногу их отламывая, заглушая треск кашлем, я выбирался. Тело гудело, каждое движение отдавалось резкой болью. Я вытер нож от крови, чтобы не скользил, и, добравшись до угла, дождался, когда часовой подойдёт ко мне и отвернётся. Сделав три быстрых шага, я ударил его остриём под колено. Знал куда бить: обеспечен болевой шок. Он рухнул без сознания, чуть не выронив оружие. Чиркнув ему по шее, вскрывая артерию, я обыскал его под предсмертные хрипы, а затем открыл ворота.

Боец уже ждал. Пока тот снимал винтовку и ремень с подсумками с трупа часового, я на всякий случай проверил тех двоих. Мертвы. Точно, изрезаны, особенно шеи их. Одному перерезали горло от уха до уха. Вытирая руки от крови комком соломы (на ощупь же проверял), а потом вымыв их в корыте, я прошептал напарнику:

– В дом идём.

– С ума сошёл?! Уходить надо! – яростно зашипел тот, проверяя патрон в патроннике.

– Вещи у меня забрали. Да и сколько пройдём без харчей? А в доме их много. И одежда нужна, холодно ночью, замёрзнем. Ты уже простыл.

– Полицаи тут встали на отдых, как с прочёсыванием закончили, сам слышал.

– А ты ножом работать разучился? Вон у полицая какой свинорез за голенищем нашёл. Кстати, чего сапоги не снял?

– Не мой размер. Говоришь ты для мальца уж больно по-взрослому!

– Все так говорят. Ну что, идём?

– А пошли! – с отчаянной лихостью прошептал тот.

Ремень он уже застегнул, а вот винтовку оставил снаружи. Я с перочинным ножом, он со своим, и мы скользнули в дом. Причём, до этого постарались отбить запах крови. В корыте ополоснули руки, одежду тоже попытались отмыть. Не сильно помогло, но хоть так. Двери не были заперты. Я попал в сени, шёл на ощупь, шаря рукой перед собой. Так и нашёл ведро – наткнулись бы сослепу и загремело бы. Явно специально в проходе поставили. Боятся они нечистую силу, что по Белоруссии безобразничает и шеи людям сворачивает, ох, боятся! Дальше проверил дверь из сеней в избу. Аккуратно потянул на себя и поймал швабру – не шлёпнулась.

Проникли в избу. Зажимая рты, нанесли удары ножами. Кругом хрипы и мычание. Я одного полицая прирезал, потом в сердце ударил тому парню, что заводилой в моём избиении был. Вообще ничего в душе не шевельнулось. Остальных бы найти… А найду, когда Дар вернётся. Я ничего не забываю. Нашумели, но в живых никого. Дважды пробежались по избе. Шум на улицу особо не вышел. Хорошо, что немцы раньше собак всех постреляли, а то лаем бы внимание привлекли. Меньше чем за минуту одиннадцать человек отправили на тот свет. Четверо из них – мои.

Я зажёг керосиновую лампу. Разведчик присел и зашипел, что я нас засвечу, но так действительно удобно. Тот подбирал обувь, свежую форму – у него вся в крови была. Шинель нашёл, его размера. В общем, оба собирались. Я свою куртку вернул и кепку. Нашёл одеяло, вещмешок, куда со стола убрал съестное. Тарелку, котелок и ложку. Ещё один красноармейский сидор был, в него боец тоже убирал съестное. Хлеб честно поделили – полтора каравая было. По документам полицаев узнал, что один местный, это его дом, остальные с Украины. Видать, на усиление батальон или два прислали. Боец ещё оружия набрал, после чего мы покинули дом. Лампу, к слову, я прихватил, только потушил.

В сарае, в другом, не том, где нас держали, повезло. Сверкнули спицы велосипеда, когда я спичку зажёг. Пока боец выводил коня из конюшни (выбрал из трёх, оседлал, умел верхом ездить), я осмотрел велик. На этом и попрощались. Я наотрез отказался ехать с ним. Тот к своим рвался, в сторону Смоленска, где сейчас шли бои. Всё же я тут историю серьёзно изменил, надеюсь, дойдёт. Теперь есть, с чем. Я же вещи и трофеи на велосипеде разместил. И ещё разок в дом сбегал: в подпол спустился, на чердак поднялся, сундуки открывал. Немало интересного нашёл.

Попалась и детская зимняя одежда, валенки – самое то, собрал себе комплект, приладил к велосипеду и, надавив на педали, покатил. Правда, пока выбирались из села, катил велик рядом, стараясь не шуметь. Да уж, без помощи пси-силы тяжело крутить педали, скажу я вам. Да и, чего греха таить, перегрузил даже велик. На руле узел с одеждой закрепил. Но главное – мы ушли. Тихо, незаметно, словно тени. Разошлись. Тот – в одну сторону, я – в другую. Пусть обоим сопутствует удача. Минск теперь мне не нужен. Прямо к бункеру рвану. Часть ночи в дороге, затем – спать в укрытии до следующей. Всё тело ломит. Хорошо меня отмутузили. А дом… Дом я заминировал. Загорится, когда растяжку зацепят. Керосин ведь в бидоне рядом.

Когда светать начало, я всё ещё катил. Километров на десять уехал от села, а это, между прочим, немало, учитывая, что ночью было столько событий. К тому же, порой я просто шёл, толкая велик, отдыхая на ходу. Но ни разу не пожалел о перегрузе. Всё необходимо. Наконец, нашёл место, где можно припрятать моего железного коня и поклажу. Сам же устроился метров за сто на сон. Найдут – скажу: «Вы что, это не моё! Я тут просто сплю». Рядом с импровизированным ложем, под листвой, припрятал единственное оружие – револьвер, найденный в доме полицая. Плюс полсотни патронов к нему. Всё, вырубаюсь.

День прошёл. Я поспал, потом на костерке готовил, выжидая темноты. Покатил дальше. За ночь проехал тридцать километров, с двумя остановками на перекус да «свои дела». Ну и отдых, само собой. Потом уже втянулся, и за следующую ночь проехал почти сорок. Это, поверьте, очень немало. Тот бункер, пустой, я проехал мимо. Сразу к второму. Он поменьше, но с добром.

Раньше я рассчитывал добраться за пять дней, ещё и Минск по пути посетить. Что-то не срослось. Ну, наверное, потому, что катился по дорогам только ночью. Да и на прямые, но оживлённые трассы не лез. Плюс посты, если засекал издалека, то обходил пешком, по полю, толкая велосипед. В общем, повезло. Действительно повезло. Обошлось без ненужных встреч. Часто прятался от случайных попутчиков. В общем, добрался до нужного леса. Выспался на опушке. Проснулся в час дня. Позавтракал, чай из двухлитрового термоса пришёлся как нельзя кстати. Попил, взвалил поклажу на велосипед и двинул сквозь лес к бункеру, толкая его. Тяжело без пси-сил. Немного не дойдя до бункера, припрятал всё своё добро в малиннике, накрыв куском брезента – он служил мне тентом. Начался мелкий дождь. Проверить бункер надо. Да, знаю, что его не найдут до сорок четвертого. Тем более, кроме меня, о нём никто не знает. Но это так, для спокойствия. Знаешь или не знаешь, а проверить стоит.

Я двинул к главному входу. По пути присел и разглядел свежие следы. Почва мягкая, а я слишком хороший следопыт, чтобы такое пропустить. Свежий след, утренний. Трое. У двоих – немецкие сапоги. И шли они от бункера, куда я направлялся. Я шёл рядом, поглядывая по сторонам. Движение вдали засёк между деревьями. Обошёл. Глянул на бойца в шинели и с винтовкой Мосина, он стоял на посту. Снова обошёл. Со стороны взглянул на главный вход в бункер. Там старались следов не оставлять, но народу много ходило, натоптали. Бункер был занят, без сомнений. Тихо вернувшись к малиннику, я присел рядом с велосипедом, лежавшим на боку. Только колесо торчало из-под тента. Задумался.

В той жизни, где я пользовался обоими бункерами, о них никто не знал. Значит, здесь произошли изменения, повлёкшие такие последствия. Первое, что приходит на ум: я освободил немало военнопленных, чего не было в прошлый раз. Скорее всего, тот, кто знал об этом бункере НКВД, сгинул где-то в лагерях. Поэтому, когда я был киномехаником в партизанском отряде, сюда никто и не пришёл. А здесь – я освободил наших, как и знающего, а он пришёл не один, а с группой товарищей, с которыми был освобождён. Те не рванули к своим, как другие, а обосновались тут по какой-то причине. Причину я не знал, но стало ясно: делать мне тут просто нечего.

Однако, есть ещё один бункер. Надеюсь, там таких проблем нет. Только одна – похороны ответственного лица. Товарищ истёк кровью в тамбуре и умер, тело там лежит. Ладно, сделаем. Покидать малинник я не стал. Поискал вокруг сухих дров. У меня был маленький, хорошо заточенный топорик. Нарубил веток. Выкопав ямку, – пехотную лопатку я имел в чехле, – развёл костёр. Вскоре стал готовить в красноармейском котелке похлёбку. Супа захотелось. Муки немного было, кило два. Решил замесить тесто в тарелке и напечь лепёшек. Хлеб закончился. А как стемнеет, к тому большому бункеру поеду. Буду его обживать. И да, есть проблемы: там ничего нет. Значит, нужно делать запасы. Даже дров. Много чего. Думаете, такие вылазки не засекут? Я не выдам бункер? Жить в бункере имеет смысл, если там есть всё необходимое, все запасы. Жить в пустом, без хранилища, – пустая трата времени. Я буду тратить это время на выживание и добычу всего необходимого. Да, я знаю о множестве схронов, где-то есть запасы. Но постоянно жить там – это уже совсем другое. Весь смысл теряется. В схронах долго жить нельзя, это скорее место, чтобы переждать облаву. А тащить запасы из них в бункер, вскрывать тайники с зерном… Да ну, к чёрту такое!

Знаете, есть ещё один бункер, на Украине, отсюда почти шесть сотен километров по прямой. Принадлежал то ли Коминтерну, то ли ещё какой разведывательной организации, но он тоже неплохо оборудован и оснащён, склады полные. Я его нашёл, когда совершал кинорейд с агитбригадой. Сдал тем партизанам, что ближе, очень они такому подарку обрадовались. После этого как-то идея с Москвой кажется более… желанной что ли? Да, до неё даже дальше, но я тут транспортом другим воспользуюсь. Самолётом. Найму ушлого адвоката, они ещё риелторами подрабатывают, тот снимет мне отдельную квартиру, не коммунальную, на год, с участковым договорится, мол, племянник живёт, с матерью, а то они проверяют бывает, и спокойно буду жить. Припасы покупать на рынке, я схроны вскрывать стану время от времени. В Москве всю войну работал цирк, работали кинотеатры и просто театры, опера, разные увеселительные кружки. Там мне точно не будет скучно. Чёрт, да почему бы и нет?

Так и сделал. Две ночи пути до бункера, тут никого чужого, проверил, спустил велосипед в тамбур и на ближайший склад, в тамбуре тело старшего лейтенанта лежало, запах ещё тот был. Вещи оставил на складе, а погибшего похоронить не могу, я его просто не подниму. Оставил на будущее, пообещал мысленно обязательно это сделать. Ну и налегке к Барановичам, там транспортный аэродром был. Две ночи выжидал, первой не получилось: нелётная погода. А во вторую пробрался на территорию и юркнул в салон транспортного «Юнкерса». Дверь ручки не имела, но я знал о проблеме и отвёртку прихватил, ею и вскрыл. Там в полу скрытые ниши, для вещей, в одной и спрятался, держа наготове револьвер. Собираюсь его угнать, держать лётчиков на прицеле и вести к Москве. А что, сам не смогу, сил не хватит, а как штурман легко поработаю, обмануть меня не получится. Дальше прыгаю с парашютом, а те – пусть летят, куда хотят. Это будет платой за то, что докинут меня до Москвы. И всё равно: хватит им топлива на обратный путь или нет. Вот такие дела. А угнать самолёт я всё же смог. Четыре часа ждал.