Часы в правлении показывали час двадцать две, потом час двадцать три. Я сидел у окна с двадцати двух часов прошлого вечера. Лампа на столе горела ровно, рамка с Горбачёвым на гвозде была наклонена влево на тот же знакомый угол. Я этот угол за год так и не выпрямил.

Карту района я снял со стены ещё двадцать пятого, расстелил на столе и положил так, чтобы север смотрел в окно. Карандаш лежал на западном краю карты, острым концом к двери. После Семёныча я его не перекладывал. На карте за зиму скопилось кружков — точки, которые мы с Зинаидой Фёдоровной за шесть лет проверяли, закрывали, открывали заново. На западе кружков было больше, чем в любой другой стороне. За западной кромкой шла Сумская область, дальше — Киевская, а ещё дальше, на юго-западе, в двух областях от меня, стоял реактор, про который я знал шесть лет, не от сегодняшней ночи и не от вчерашнего вечера.

На карте я видел не «Рассвет» — видел ветер. Не тот, что сейчас тянул дым от школьной трубы на юго-запад, а тот большой, верхний, который за сутки поведёт облако через чужие области, краем — на нас. Местная роза была северо-восточная, я смотрел её третий день. Верхняя — другая, и она была не моя. Это была вся надежда. Не на то, что не случится. На то, что верхняя сторона не передумает.

Часы стукнули один-двадцать-три. Я перевёл взгляд на минутную стрелку. Сорок секунд тоже прошли. И ещё сорок.

Снаружи было тихо. Темнота за стеклом — обычная. Лай у Самохиных на дальнем конце был ровный, без сбоя. Где-то на дальнем западе ничего не вспыхнуло — потому что я и не должен был ничего видеть. Видеть будут другие, в нескольких сотнях километров; мы здесь — только дышать.

Я сел в кресло. Карандаш не взял. Блокнот закрыл.

В половине третьего пришёл Семёныч.

— Майка, — сказал он от двери.

— Что Майка.

— Успокоилась. С полуночи и до часа стояла мордой в стену, как я говорил. После часа — повернулась, легла. Сейчас спит.

Он постоял у косяка. Снял шапку, повертел в руках, надел обратно.

— Павел Васильевич.

— Сергей Иванович.

— Я к утру буду у себя. Если что — Колька в изоляторе. Под раскладушкой — запасная сумка с пакетами на завтра.

— Хорошо.

Он закрыл за собой дверь негромко. Я остался один. Лампа держала ровно. За окном — ни ветра, ни шагов.

* * *

Двадцать шестого апреля у нас было обычное субботнее утро. Я обошёл ферму с Антониной к семи, проверил, как идёт первая дойка после ремонта молокопровода. Антонина смотрела на меня не дольше, чем обычно. Она не спрашивала, почему я ночевал в правлении.

Я ничего не сказал. Только в конце обхода, на повороте у силосной ямы, она остановилась.

— Павел Васильевич.

— Антонина.

— Двенадцать голов вчера остались на ночь. На дальнем выгоне. Сегодня заберу до обеда.

— Не до обеда. До десяти.

Она посмотрела на меня и кивнула.

В девять я заехал к Семёнычу. Колька сидел на скамье у стола, в левой руке у него была картофелина и нож, правая в марлевой повязке лежала на колене. Он чистил медленно. Поднял глаза, увидел меня, остановил руку.

— Палваслич.

— Здорово, Николай.

— Чистим картошку на дезраствор. Сергей Иваныч сказал — два ведра.

— Хорошо.

Семёныч стоял у шкафа. Я подошёл. Он отвёл взгляд на собственные руки, потом перевёл обратно.

— Сегодня?

— Завтра. С утра.

Он наклонил голову.

— Значит, завтра.

Он положил кисет на стол, прямо посередине между журналом отёлов и кружкой молока. Третий раз за всю зиму — я уже знал этот жест. Кисет лёг прямой нитью, бурая полоска на дереве.

— Сергей Иванович.

— Слушаю.

— Сегодня — никаких разговоров с людьми. Кроме обычной работы. Майку — особенно держать. Завтра в семь утра — Колька будет тебе нужен. Возьмёшь ту тетрадь, которую Зинаида Фёдоровна в январе разнесла. По домам — поадресно.

— Возьму.

Колька на нас не смотрел. Он чистил картошку.

— Николай.

— Палваслич.

— Завтра поможешь Сергею Иванычу. Левой рукой носить пакетики по дворам. Сможешь?

Он глянул на свою правую руку, как смотрят на чужую вещь.

— Левой ношу. Согласен.

Я вышел. На дворе фермы пахло свежим сеном, навозом и водой из шланга, которым доярки промывали бетон. Воздух был обычный, прохладный, апрельский. По нему ничего не было видно. Ветер у школьной трубы продолжал тянуть на юго-запад, как и со среды.

К одиннадцати приехал Артур. Он даже не заглушил двигатель. Открыл дверь, махнул рукой в моё окно. Я спустился. Он смотрел на меня одним глазом, второй был прикрыт солнцем — солнце наконец вышло, пятна на лужах загорелись.

— Ну что.

— Завтра.

Он медленно затянулся, выдохнул в сторону.

— Я звонил в Москву. Тимошенко взял трубку, говорил о смете на вторую очередь сепаратора, без задержки. У них там обычное субботнее. Ничего.

— Это пока ничего.

— Знаю. — Он поднял глаза. — Я не сижу. Я готовлюсь. Если завтра у тебя нужно — я к семи в правлении.

— Нужно.

Он погасил папиросу о подошву и сел обратно за руль. Развернулся, поехал в сторону дома. Я смотрел вслед недолго. Дым из выхлопной поднимался и отклонялся на юго-запад. Над школьной трубой шёл такой же.

В одиннадцатом часу я закрыл правление и пошёл домой. На кухне у нас горел свет — Валентина проверяла тетради. Она всегда проверяла до моего возвращения, когда у меня была долгая суббота.

Я повесил пальто, прошёл к раковине, помыл руки. Валентина не подняла голову от тетрадей сразу. Подняла, когда я уже сел напротив.

— Будешь щи?

— Буду.

Она поставила кастрюлю на плиту, разогрела, налила. Я ел. Она поправила красным две ошибки, перевернула страницу, отложила ручку.

— Паша.

— Что.

— Ты сегодня ужинаешь и думаешь.

— Думаю.

— Я тебя не спрашиваю, о чём.

— Спасибо.

Она взяла обратно ручку. Я доел, отнёс тарелку в раковину, поцеловал её в темя и поднялся в кабинет на втором этаже. Свет в коридоре у неё горел до полуночи: в воскресенье у неё не было первой пары. Этот свет я знал как свой. К двенадцати он погас. Я остался в кабинете и до утра не лёг.

* * *

Двадцать шестое я выдержал без движения. Не потому, что сомневался, а потому что слишком раннее движение хуже позднего: оно рождает вопрос раньше, чем появляется повод. К утру воскресенья повод — пусть даже устный — у меня уже был, в виде тех же дымов над трубой и того же ветра, которые я мог объяснять чем угодно. Раньше — не мог.

В семь утра двадцать седьмого я собрал в кабинете короткий селектор. Антонина, Кузьмич, Нина, Артур. Зинаида Фёдоровна — у стены, журнал «весенней профилактики йоддефицита по щитовидке на гречишных полях» открыт на странице «апрель».

Я не садился.

— Товарищи. С сегодняшнего и до пятницы — у нас неделя противопожарной готовности. По линии районного отдела сельского хозяйства, согласовано. Антонина: пастбище на южных полях — закрыть до пятницы. Скот — в коровник. Особенно отельные коровы. Зерно из открытых буртов — под брезент к понедельнику, остальное — в склад. Кузьмич: бригаду — по дворам, проверять трубы и выходные колена. Не на поле. Нина: учительская — отменяет уроки во вторник, среду, четверг. По объявлению — ремонт школьных площадок, новый бордюр. Дети — дома. Сергей Иванович продолжает весеннюю профилактику йодом по щитовидке: на этой неделе массово, по селу и по сети.

Антонина смотрела на меня в упор.

— Павел Васильевич. У меня Майка на следующей неделе.

— Майку — внутри коровника. Не на выгон даже под навесом. Тёлка после — туда же.

— Поняла.

Нина положила карандаш на лист.

— Павел Васильевич, по линии районного отдела — у меня бумаги нет.

— Бумага придёт в среду. На сегодня — устное распоряжение председателя по согласованию с Алексеем Петровичем Дымовым. Если кто-то по селу спросит — отвечаешь так. Распоряжение есть.

Я не сказал, что распоряжения нет. Дымов про это пока не знал. Бумага придёт — потому что я завтра позвоню. Если завтра я смогу.

Кузьмич сидел у двери. Кепка лежала рядом на табурете.

— Палваслич. Это что у нас — твоё «гляди в небо» пришло?

— Кузьмич. Я тебе скажу позже. Сегодня — закрой бригаду по дворам, как сказал.

Он не настаивал. Поднялся, надел кепку — не «закрыли», а просто на улицу. Вышел.

Артур остался. Зинаида Фёдоровна — за ним, с тремя экземплярами свежего письма Дымову; третий, как всегда, обратно ей в портфель.

Я повернулся к Семёнычу. Он стоял у дверного косяка.

— Сергей Иванович.

— Слушаю.

— Начинай.

Он наклонил голову, надел кепку, вышел. Дверь закрылась. Я постоял у стола.

Семёныч был у Варвары в восемь сорок. Варвара открыла ФАП в семь — на прививочный журнал. Семёныч принёс ей первую пачку: дети по возрасту, разовые дозы, по росписи в журнале. Варвара переписала фамилии в свою книжку и расписалась за получение в Семёнычевой. Колька понёс по дальнему концу — у него была левая рука и список Зинаиды. Лёха возил тех, кто далеко. Антонина закрывала выгон.

Через час по селу шёл слух: «В районе — пожарная неделя. Велели.» «В районе» было словом, под которое в наших местах помещалось всё. Никто не удивлялся. Бабка Авдотья Ильинична на дворе крикнула в окно соседке: «Машка, ремонт у нас, ремонт. Сиди.» Машка — её правнучка лет шести — сидела.

К двенадцати Семёныч и Колька закрыли центральную улицу. К двум — половину дальнего конца. К шести — всё село. Сеть из пяти колхозов получила телефонные звонки от Зинаиды Фёдоровны: «По обкомовской линии. Профилактика. Сами знаете.» Тополев записал слово в слово. Медведев переспросил один раз. Ивлев согласился.

К четырём пришёл Кузьмич. Он сел на табурет у двери, кепку положил на колени. От бригадного обхода у него на сапогах была сухая глина с дальнего конца — третий день без дождя, к четвергу там уже была пыль.

— Палваслич.

— Что, Кузьмич.

— Я по своей бригаде прошёл. Все по дворам, никто не на поле. Сергея Иваныча видел два раза — у Самохиных и у Грудинина. И ещё у Зуевой Анны Петровны на крыльце сидел, чай ему вынесли.

— Хорошо.

Он постоял.

— Палваслич. Я тебя помолчать спрошу, ты мне ответь молчанием. Это с того дня?

Я не ответил.

Кузьмич надел кепку, поднялся.

— Понял.

Он вышел. Я слышал, как он спустился по ступеням, остановился во дворе, постоял там минуту и ушёл к себе.

В половине седьмого я был один в кабинете. Артур пришёл, сел напротив, не снимая пальто.

— Если не случится — это будет последняя глупость, которую я простил.

Я не ответил.

— Дорохов.

— Что.

— Случится.

Я кивнул. Он встал, вышел. На столе у меня горела лампа, и больше в кабинете не двигалось ничего.

* * *

В понедельник в шесть пятьдесят зазвонил городской.

Я снял трубку.

— Бать.

Голос у Мишки был пересохший. Я знал этот голос — у него такой бывал после ночных сессий с однокурсниками, когда они до утра паяли что-то, что не паялось. Только сейчас было не паяние.

— Слушаю.

— Бать. Я в ночь поймал «Голос Америки». Они говорят — авария на украинской АЭС. Реактор. У них пока обрывочно, всё как обрывочно. Швед что-то про повышенный фон у себя.

— Дальше.

— Бать. Я не знаю, что дальше. Я тебе звоню первому. Я даже Олегу ещё не сказал.

— И не говори. Никому из ребят. Слышишь?

— Слышу.

— Из общежития сегодня и три дня — без необходимости не выходи. По делу — быстро. Окна не открывай. Воду — кипячёную, только кипячёную. Если нет чайника — в столовой, в первой смене. Понял?

— Понял.

Пауза. Я слышал, как у него на той стороне что-то скрипело — то ли стул, то ли пол.

— Бать. Ты знал.

Я подержал паузу. Потом сказал:

— Делай, как я сказал, Михаил. Сегодня. Завтра позвоню сам.

— Делаю.

Он не положил трубку. Я тоже. Минуту мы оба молчали в трубках. Потом он сказал «пока» и нажал. Я положил.

На столе лежала карта района. Я взял карандаш — впервые после ночи на двадцать шестое. Поставил маленькую точку у Курска. Не цифру, не имя, не число — просто точку. Чтобы рука что-то сделала. Карандаш положил обратно острым концом к двери.

* * *

В понедельник в восемь сорок зашла Антонина — про двенадцать голов с пастбища, которые в субботу не успели завести. Я слушал её отчёт половину уха. Она это видела и говорила всё равно — потому что отчёт надо было довести до конца, иначе он не сошёлся бы у неё в голове.

В половине девятого я снял трубку и позвонил Дымову.

— Алексей Петрович.

— Павел Васильевич. Доброе утро. По обкомовской линии у нас спокойно. Что у Вас?

— Алексей Петрович. Я к Вам по такому вопросу. У нас в районе с воскресенья — неделя противопожарной готовности. Согласовано с РСО. Бумага должна прийти к Вам сегодня или завтра. Я прошу прикрыть её Вашей подписью на нашей стороне.

Пауза.

— Павел Васильевич. Вы понимаете, что просите меня поставить подпись под воздухом.

— Понимаю.

Долгая пауза. В трубке у него было тихо — у Дымова в кабинете всегда было тихо, у него и подстаканник не звенел.

— Дойдёт, — сказал он. И положил трубку.

Я положил тоже. Это была вся моя страховка. Дымов меня прикрыл — потому что за восемь лет я ни разу не звонил ему просить о бумаге, которой нет. Он знал это и без меня.

* * *

К двадцати ноль-ноль я сидел у радиоточки. Старый «Рекорд» на полке. Я включил «Маяк» с пятнадцатиминутным запасом. В двадцать один час прошла заставка. Голос диктора пошёл ровный, плоский, без особой интонации.

— На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Один из ядерных реакторов повреждён. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь.

И всё. Сорок секунд эфира. Дальше — обычная сводка: посевная, надои, спортивные итоги.

В дверях стояла Антонина. Я не звал её — она пришла сама, по другому делу, увидела, что у меня радио, села на стул у двери.

Я выключил приёмник.

— Антонина.

— Слышала.

— Завтра — детей дома ещё три дня. Скажи учительской: уроки отменены до конца недели.

Она кивнула. Не вставала.

— Павел Васильевич. У меня Гена в Курске. Третий курс политехнического.

— Окно не открывать. Воду кипятить. Из общежития — только по делу. Сегодня — телеграмму на номер общежития. Тебе Зинаида Фёдоровна оформит.

Антонина встала.

— Я по телеграфу.

На пороге обернулась:

— Спасибо, что Вы вчера сказали «пожарная неделя». А не «авария».

Я не ответил.

Она вышла. За окном правления в этот час было тихо так, как тихо бывает в селе, в котором только что услышали по радио что-то нехорошее. Не паника. Замирание.

* * *

Двадцать девятого, во вторник в полдень, городской снова звонил.

Я снял.

— Павел Васильевич.

Корытин в этот раз не «Алексей Палыч». Сразу по имени-отчеству.

— Слушаю, Алексей Павлович.

— У Вас же недалеко. Что у Вас.

— У нас — ровно. Я готовился.

Долгая пауза. Я знал эту паузу. У Корытина их было две: одна — когда он не знал, как сказать. Другая — когда он понял что-то, что менять уже поздно.

— Как готовился, Павел Васильевич.

— Не спрашивайте.

— Не спрашиваю.

Ещё пауза.

— Дорохов. В Москве у нас сейчас все говорят разное и одинаково неуверенно. На этаже — никто ничего не знает. Если у Вас понадобится бумага по той линии, которая в моей компетенции, — я подпишу любую. Не вопрос.

— Понадобится — приду. Сейчас — нет.

— Я Вас понял.

Он положил трубку. Я положил. Городской ещё минуту гудел подключённой линией, потом затих.

* * *

Тридцатого приехал Сергей Николаевич. Курский автобус в четыре пятнадцать вечера. Я встретил у конторы. Он вышел с маленьким чемоданчиком и брезентовой сумкой через плечо. В чемоданчике был радиометр. В сумке — ДП-5В, тёмно-зелёный, с круглой шкалой.

— Дорохов.

— Сергей Николаевич.

Мы пожали руки. Он поднял взгляд в небо — оно было низкое и серое, без дождя пока.

— Завтра с утра — по контрольным точкам. По вашему молоку — отдельно, к обеду. Если не возражаете — поужинаю у Антонины и лягу пораньше.

— Антонина поставила картошку и варенец.

— Этого достаточно.

Он ужинал у Антонины и в десять был у себя на раскладушке в гостевой комнате правления. Прибор он сначала оставил у Семёныча, потом забрал назад и поставил на угол моего стола. ДП-5В сел рядом с картой; шкала смотрела в сторону окна.

Карта района вся была в кружках. Я их за зиму не считал. На углу календаря под Горбачёвым держались карандашные точки, восемь штук. Девятая была моя ночь на двадцать шестое — я её поставил, не считая.

Я не садился спать. Лампу не гасил.

* * *

Первое мая в селе у нас отменили накануне. Объявление Антонина приклеила на двери клуба: «Демонстрация переносится. Ждите следующего объявления.» Внизу подписала: «Сельсовет, по согласованию.» «По согласованию» в наших местах — слово того же ряда, что и «в районе». Никто не подходил, не спрашивал.

К десяти утра я стоял у окна правления и смотрел на центральную площадь Рассветова.

Площадь была пуста. На столбе у клуба болтался красный флажок — выцветший, второгодний, который не сняли в семьдесят восьмом. На фронтоне школы лозунг «Слава Труду!» с праздничной росписью был накануне снят на хранение, чтобы не висел под облаками. Лозунг снимали в субботу по плану ремонта школьных площадок. Никто бы вслух не сказал, что лозунг снимали по другой причине. У нас это не озвучивали.

В Киеве в этот час по проспекту шли. Я знал это, как знает человек, который про чужой день читал в чужом учебнике. Дети с цветами, бумажными цветами на проволочках, в коротких пальто; матери в белых платках. Воздух у них в этот день — я знал, какой у них там был в воздухе.

В Киеве шли. У нас — никто.

Я простоял у окна полтора часа. Один раз перешёл к столу — за стаканом воды, который Зинаида Фёдоровна ставит каждое утро. Вода была кипячёная, остывшая, с лёгким металлическим привкусом нашего колодца. Я выпил и вернулся к окну. Площадь оставалась пустой.

По дальнему краю площади прошла соседская кошка — серая, с белой грудью, осторожная. У клуба не было ни одного человека. Магазин при правлении был открыт — Зинаида Фёдоровна с утра сказала продавцу быть на месте, как обычно: нечего поднимать вид. За два часа в него никто не вошёл. На крыльце лежали два сложенных мешка, которые завозили в четверг.

Шум доносился только с фермы. Антонина с двумя доярками вела утреннюю дойку. Это был единственный звук в эту смену праздника: тихий гул танка-охладителя и иногда щёлк ковша. На центральной улице — ни машины, ни велосипеда. Лёхин грузовик стоял у фермы под навесом, как в будний.

Спасти страну я не мог. У страны был свой первый секретарь и своё Политбюро, и у них этим утром, я знал, шли разные совещания в разных комнатах, на которых произносились разные слова с одинаковой степенью неуверенности. Спасти село — я мог. У села был я и Семёныч, и Варвара, и Антонина, и Артур, и Зинаида Фёдоровна, и Лёха, и Колька с одной рукой, и запас йодида калия, который мы за зиму с двух каналов привезли, разнесли по журналам и к маю превратили из странной ветеринарной закупки в обычную весеннюю профилактику. И верхний ветер, который не передумал.

Между той пустой площадью и теми киевскими детьми с цветами было расстояние, которое не считают ни в километрах, ни в годах. Я с этим расстоянием теперь буду жить.

* * *

В четырнадцать ноль-ноль Сергей Николаевич вернулся с обхода. Семёныч за ним — на ходу разворачивал какой-то лист.

Я отошёл от окна.

Сергей Николаевич положил прибор на угол стола, рядом с картой. Достал свой блокнот.

— Дорохов. У Вас фон в трёх до пяти раз от нормы по контрольным точкам. По молоку с утренней дойки — повышение, но в пределах. Для взрослых — без последствий. Для детей по щитовидке — был бы риск, если бы не йодид. Йодид сработал. Завтра — повторный замер по молоку и по зерну в открытом бурте на тринадцатом поле.

— Хорошо.

— Я тут до пятницы. Прибор оставлю.

— Хорошо.

Он сел у стола. Семёныч стоял у двери. У него в руке был кисет — он его не клал на стол на этот раз. Просто держал.

— Сергей Иванович.

— Слушаю.

— Колька как.

— Толковый. Только пока не торопить. Левой к завтрашнему привыкнет. Носит без устали.

Он подождал. Я тоже.

— Завтра, — сказал он.

— Замер.

Он наклонил голову, развернулся, вышел. Кисет он унёс с собой — не оставил, и обратно не вернул в карман сразу, а нёс в открытой ладони, через двор, до изолятора. Я это видел через окно.

Сергей Николаевич встал, тоже пошёл к двери — выйти покурить. У порога обернулся:

— Дорохов. Что у Вас за человек этот Семёныч.

— Ветеринар.

— Я понял, что ветеринар. У него лицо человека, который что-то понимает заранее. Если он скажет мне завтра «обходи третью секцию» — я обойду.

Он вышел. Я остался один.

Прибор стоял у карты, тёмно-зелёный, тяжёлый, с круглой шкалой. Стрелка лежала на нуле — у него внутри ещё ничего не было. Завтра в семь утра она пойдёт.

Я подвинул прибор так, чтобы шкала смотрела на меня.

Лампа в правлении держала ровно. За окном площадь оставалась пустой.

В Киеве в этот час площадь была не пустая.