Я проснулся от запаха свежей еды. Один, и это несмотря на то, что уговорил Мэй Лин поспать вместе со мной. По моим внутренним ощущениям прошло ровно четыре часа, а судя по тёплой постели в том месте, где она лежала, она всё же сумела поспать хоть немного.

На низком столике стояла миска с горячей лапшой, небольшой чайник и две пиалы с холодной водой. Рядом был аккуратно сложенный чистый халат, тёмно-серый, простого кроя и крайне удобный, но, что важнее, он был мне по размеру. Запасов у Мэй Лин хватало, как и подобает хорошо подготовленному чиновнику Канцелярии.

При этом её самой в комнате не было.

Сев за стол, я автоматически отметил, что плечо ещё ноет, но уже терпимо — рабочая боль, фоновая, из тех, что не мешает. Немного эссенции — и к вечеру я буду как новенький и смогу орудовать ножом. А в том, что мне придётся его пустить в ход, сомнений не было.

Лапша была превосходной: густой навар, тонкие волокна свинины, пара крошечных перцев, от которых рот немедленно запросил воды. Я ел и думал, что в империи есть люди, которые за такую лапшу готовы работать без жалованья целый месяц. А у Мэй Лин это ночной перекус для партнёра по оружию.

Доев, я осознал, что голова прояснилась и пора уже заняться делами. Одевшись, я закрепил ножи и, ухмыльнувшись, подумал, что настало время идти слушать человека, который, как я подозревал, сегодня проклинал тот день, когда согласился работать на Советника.

Стоило мне выйти, как тут же появился молодой боец Канцелярии. Щёки едва покрылись щетиной, а взгляд уже опытный и цепкий. Увидев меня, он коротко поклонился со словами:

— Лорд-коготь в погребе. Она просила проводить вас, как только проснётесь.

— Веди.

Мы спустились на первый этаж, потом ещё на уровень ниже, по узкой каменной лестнице. Здесь пахло сыростью, кровью и почему-то лекарственными травами. У погреба меня встретили ещё двое бойцов, выглядящих как те ещё головорезы. Увидев моего сопровождающего, один из них открыл массивную дверь, которая отошла с лёгким скрипом. Явно её петли смазывали, но не полностью, чтобы скрип предупреждал, если кто-то попытается выйти без позволения. Старая школа.

Погреб был крайне неплох — широкий, сухой, с каменным полом, на который годами ложились винные бочки и вбирали в себя запах выдержанного напитка. Стол, табурет, жаровня, закрытая крышкой, чтобы не давала дыма. Две масляные лампы по стенам горели ровно, без копоти, а значит, фитили меняли недавно, и масло было явно недешёвое. Так что на столе я увидел стопку бумаги, чернильницу и три кисти разной толщины. Работали тут не как мясники, а как писцы, и это мне сразу понравилось. Сломанный человек ничего не помнит, а вот тот, кому просто не дают спать и задают вопросы один за другим, через сутки начинает говорить такое, чего в жизни вспомнить не должен. Наставник любил эту методику и крайне одобрял.

Начальник таможни сидел на табурете прямой, как копьё, которое побоялись перегнуть. Один глаз заплыл, на нижней губе запеклась кровь — но это был единственный урон по его лицу. Руки свободны, одежда в порядке, даже пояс затянут по-чиновничьи аккуратно. Его даже не пытали. Его просто не отпускали спать, задавали вопросы и записывали ответы. Для такого человека, как он, привыкшего ходить по мягким коврам и обедать в обеденное время, это было хуже любого ножа. Без кровавого представления, без криков, просто ровная неумолимая работа, которую не остановить ни мольбами, ни деньгами. Он уже это понял — я видел по его глазам, в которых светилось отчаяние.

Мэй Лин стояла у дальней стены, скрестив руки на груди. Лорд-коготь выглядела идеально, словно сейчас она отправится на званый ужин. Волосы собраны гладко, ни одной выбившейся пряди, словно она не три с небольшим часа урывками дремала рядом со мной, а только что вышла из утренней ванной, готовая к приёму у императора. Но её лицо было высечено из камня. Маска лорд-когтя вернулась на место, и тепло, которое я видел на ней пару часов назад, спряталось так глубоко, что я сам уже начал сомневаться — было ли оно вообще. Впрочем, я знал ответ на этот вопрос, и ответ этот грел меня не хуже хорошо выдержанного сливового вина.

Рядом с ней, на низкой скамье, с пиалой чая в левой руке, сидел Кремень.

Повязку на правой кисти он сменил. Новая уже была чистой, без малейших намёков на кровь. Он отхлёбывал маленькими глотками и смотрел на таможенника так, как тигр смотрит на козлёнка, привязанного к столбу у водопоя. Без голода и без интереса. Козлёнок никуда не денется, и съесть его можно в любой момент — вопрос лишь в том, когда старший брат решит, что пора перекусить.

Ко мне Кремень повернулся с прищуром.

— Выспался, младший?

— Наполовину.

— Поздравляю. Я, например, вообще не спал.

— Ты просто фанатик, старший.

— Скорее, знаю, что если я сейчас лягу, то усну на сутки.

Мэй Лин едва заметно повела головой в его сторону, ровно настолько, чтобы показать, что она слышит эти мелкие подколки. Не замечание, не раздражение — просто фиксация, как у хорошего чиновника в реестре. Кремень поймал её движение и отсалютовал пиалой — подчёркнуто вежливо, почти церемониально. Между ними с прошлой ночи ничего не изменилось. Перемирие всё ещё держалось, но оно было хрупким. На улицах такое называют «перемирием на длине вытянутой руки с ножом».

Кремень не любил Канцелярию, и я его прекрасно понимал. Мой старший брат никогда не забудет, что именно по их приказу Призраков больше нет. И никогда не простит.

Мэй Лин это прекрасно знала. И знала, кто сидит перед ней на скамье с чаем. Лорды-когти не глупы, иначе они не становятся лордами-когтями. Она читала его досье, видела цифры погибших у него под командой и количество выигранных штурмов. Для неё Кремень был оружием экстра-класса, тем редчайшим боевым инструментом, который не появляется в руках по заказу, а приходит сам, когда ему вздумается, и уходит так же, не спросив. Такое оружие не заставляют. Его уважают и дают ему работу, на которой оно может проявить себя. Поэтому она терпела его колкости. Поэтому не возражала, когда он на совещаниях срезал её людей за нечёткие карты. Поэтому подливала ему чай из собственного чайника, а не отправляла слугу.

Я сел на край стола напротив таможенника. Он вжал голову в плечи. В его глазах мелькнуло узнавание, и узнавание это было страшнее любого страха перед ножом. Так смотрят на того, про кого слышали больше, чем хотели бы услышать за всю свою жизнь. Так смотрят на тень, которая может прийти за твоей жизнью в любой момент.

— Господин…

— Молчи, — перебил я мягко. — Говорить будешь, когда я спрошу.

Он закрыл рот так быстро, что щёлкнули зубы.

Я повернулся к старшему из двух допросчиков Мэй Лин. Лицо у него было как у писца — вежливое, немного уставшее, с мелкими морщинками вокруг глаз от постоянного сидения над бумагой. А руки — как у мясника: широкие, с короткими пальцами, с въевшейся в кожу тёмной каймой под ногтями. Идеальный мастер допросов.

— Что он сказал?

— Имена поставщиков со своей стороны. Маршруты. Суммы. В основном то, что и так было в бумагах, если их прочитать правильно, — голос допросчика был ровным, почти скучным, как будто он зачитывал список закупок провианта для гарнизона. — Но есть детали, которые в бумагах не прочитаешь. Посредник приходил к нему раз в десять-двенадцать дней. Средний рост, средний возраст, средние черты лица. Не запомнил — говорит честно, и я ему верю. Таких лиц не запоминают не по глупости, господин, — он запнулся, но тут же поправился, — господин Ли. А потому что они специально сделаны так, чтобы их забывали. Больше всего это похоже на безликих гонцов.

— Курьер Советника явно из них? — кивнул я, соглашаясь.

— Да, господин. Он самый. Я его след отрабатываю с прошлого лета. Три раза был в двух шагах, и все три раза уходил без следа.

Кремень хмыкнул. Одобрительно. Хорошие дознаватели — как хорошие охотничьи псы: их уважает любой охотник, независимо от того, чей хозяин их держит.

— А последний приказ? Который сжечь документы — разве пришёл не от посредника? — спросил я.

— Не от него, — допросчик взял с полки маленький холщовый мешочек, развязал его не спеша, словно совершал ритуал. — Запиской. Курьером был мальчишка. С биркой для опознавания. Бирку мальчишке дали, чтобы подтвердить право доставки. Показал — и забрал обратно.

Он высыпал содержимое мешочка на стол.

Серебряная пластинка выпала с мягким звоном, прокатилась чуть вперёд и остановилась, блеснув в свете масляной лампы. С ладонь ребёнка, с аккуратным прокусом на одной стороне — похоже, мальчишка пробовал её на зуб, как принято у уличных пацанов, когда им дают в руки монету. Хорошее серебро, не мягкая сыромесь, а плотный сплав, который звенит иначе. На одной стороне вычеканен иероглиф «канцелярия». На другой — три точки, сложенные в треугольник.

Я взял её двумя пальцами и поднёс к лампе.

Металл был холодный. Слишком холодный для серебра, которое носили под одеждой у живого тела, — значит, её изготавливали с вплетением потоков эссенции. Схема у меня в груди слабо отозвалась, словно увидела старого знакомого, которого не ждала встретить в этих краях.

— Мальчишку взяли? — спросил я, не отрываясь от разглядывания пластинки.

— Взяли час назад. Сейчас чистый, накормленный, спит наверху. Мы выяснили у него всё, что можно; теперь он побудет у нас в гостях, пока операция не закончится.

Кремень, услышав это, коротко кивнул. Про этот аспект работы Канцелярии он, похоже, забыл, а сейчас пришлось вспомнить. По лицу его ничего не пробежало, но пиала в его руке на мгновение замерла на полпути к губам. Мелочь, которую заметили, наверное, только мы с Мэй Лин. Но мелочь важная.

— Он рассказал всё, что знал, — продолжил допросчик, не замечая этой мелочи. — Бирку ему дал человек в тёмном халате, возле храма Безмолвного Неба, утром прошлого дня. Велел отнести записку в таможню, показать бирку начальнику, дождаться, пока тот прочитает и кивнёт, и принести бирку обратно к тому же храму, отдать тому же человеку. За это — два медяка. Мальчишка всё сделал правильно. Отнёс, показал, принёс обратно, получил деньги. Потом мы его нашли. Потратил к этому моменту один медяк на жареные пирожки.

— Описание человека?

— Тёмный халат. Лицо скрыто тряпкой. Руки в перчатках из тонкой кожи. Голос простуженный, но это могло быть маскировкой. Роста среднего, чуть сутулился. Больше ничего. Мальчишка толковый, и если бы было что запомнить, он бы запомнил.

Тот же, что приходил в таможню. Или другой из той же группы. Неважно. Важно другое.

Я медленно положил серебряную пластинку на стол, прямо под лампу, так, чтобы все её видели. Кремень поставил пиалу с чаем рядом и наклонился, рассматривая. Его тёмные глаза сузились, пытаясь прочитать в чеканке что-то, чего в ней, на мой взгляд, не было, — но у него всегда был особый взгляд на такие вещи. Ритуалист до мозга костей.

— Что, младший? — негромко спросил он, не поднимая головы. — Знакомое что-то?

— Знакомое. — Я посмотрел на Мэй Лин. — Это не служебный знак Канцелярии. Я видел похожий когда-то у наставника. Он снял его с тела канцеляриста, которого зарезали в переулке много лет назад. Тогда мне было зим двенадцать, наверное. Наставник долго на него смотрел, вертел в пальцах, будто пытался вспомнить кого-то, кого забыл. Потом убрал в тайник и больше не доставал.

Кремень и Мэй Лин обменялись короткими взглядами. Впервые за этот разговор — не оценивающими, а рабочими. Между ними проскочил ток, мгновенный, деловой, как между двумя клинками, что обкатывают на одном точильном камне. Этот ток я увидел и запомнил. Хорошо, когда у твоей команды начинают работать общие рефлексы. Значит, к вечеру они будут работать согласованно, и это главное.

— Это внутренняя метка, — произнесла Мэй Лин ровно, глядя на пластинку. — Отдел Номер Семь. Архивное делопроизводство. Раньше был внутри Тайной Канцелярии. Сейчас на бумаге не существует. Официально расформирован двенадцать лет назад.

Кремень коротко фыркнул.

— Двенадцать лет назад, значит.

— Да.

— Дивное совпадение, — его голос стал ядовитым, как сок чёрного корня, которым травят собак в южных провинциях. — Канцелярия двенадцать лет назад распускала много интересного. Включая тех, кому потом дырявила спины на окраинах империи, не ставя этих самых распущенных в известность о том, что они мешают.

— Я была в то время младшим писцом второй ступени, — ровно ответила Мэй Лин, не поворачиваясь к нему. — И не имела отношения ни к роспуску Крылатых Призраков, ни к роспуску Отдела Семь. Мы это уже обсуждали.

— Обсуждали, — Кремень снова взял пиалу, отхлебнул. — Просто всё время вспоминается по разным поводам. Весь их чёртов архив как болото — куда ни ступи, где-нибудь захлюпает.

Воздух в погребе загустел на пару секунд. Таможенник на табурете съёжился ещё больше, словно почуял, что сейчас что-то произойдёт, и пытался стать невидимым.

— Старший, — сказал я тихо.

Кремень посмотрел на меня. Один долгий взгляд. Потом чуть наклонил голову, и это был его своего рода кивок, своего рода извинение, но не ей, а мне. Он знал правила, как знал их всякий профи с большим стажем: когда работаем — работаем. Личное — после. Личное можно потом хоть кувшинами, хоть ножами.

— Извини, лорд-коготь, — бросил он, не глядя на неё. — Вырвалось.

Мэй Лин не удостоила его ответом. Это тоже была часть их перемирия. Она не принимала его извинений на словах. Она принимала их на деле — тем, что продолжала с ним разговаривать, ставить его на ключевые позиции и подливать ему чай. В её мире это стоило больше, чем любое «ничего страшного».

— Расформирован, — повторил я, возвращая разговор в рабочее русло, — но бирка ходит. Значит, отдел кто-то держит. Неофициально. Частная ветка, а знаки казённые.

— Значит, у них где-то есть материальная база, — подхватил Кремень уже деловым тоном. Ярость его погасла так же быстро, как вспыхнула, — умение, которое я у него в последние дни оценил особо. — Архивы, шифровальщики, писцы. Такое не спрячешь под прилавком у менялы. Для этого нужно помещение, а скорее — сеть помещений. А значит, нужны деньги, много денег. Что приводит нас к простому выводу.

— Советник, — бросил я.

— Вероятнее всего.

— Или кто-то, кто стоит рядом с Советником, — Мэй Лин отлипла от стены, сделала два шага к столу, остановилась напротив арестованного. Таможенник задрожал, как ивовый лист на ветру, и, клянусь Небом, я не стал бы на него в этот момент ставить ни единой медной монеты. Она смотрела на него не мигая, и этого взгляда мне хватило бы, чтобы признаться в преступлениях, которых я не совершал.

— Ты слышал про «Багровые Паруса»? — спросил я его тихо, не отрывая взгляда от его лица.

Он дёрнулся. Так дёргается рыба, когда её уже подсекли, но ещё не вытащили, и вся надежда рыбы направлена на то, что крючок сорвётся.

— Слышал… один раз, господин… клянусь пятью драконами, только один раз…

— От кого?

— От посредника. Он говорил это в разговоре с помощником Советника. Не мне, господин. Я случайно услышал. Я не должен был этого слышать…

— Что именно он сказал?

Таможенник сглотнул. Глаза его забегали туда-сюда, и я почти видел, как в его голове прокручивается простая и очень старая арифметика: сказать — возможно, дольше прожить; не сказать — точно короче. В конце концов, он, как и большинство чиновников средней руки, выбрал более долгий вариант.

— Они стояли у окна. В моём кабинете. Я вышел за чернилами, вернулся. Они меня не услышали. Я остановился за ширмой и не стал выходить. Посредник говорил тихо, но отчётливо. Очень отчётливо, господин. У него такой голос — ровный, как у хорошего писца, когда он диктует документ под запись. «Паруса готовы. Третья ночь — открытые врата. После этого — провинция наша». И помощник Советника спросил: «А гарантии?» А посредник ответил: «Гарантии у Матери. Жрец подтвердил».

У Матери. Жрец подтвердил.

Кремень напрягся всем телом, хоть и не шелохнулся.

— У Матери, — повторил он. — Он прямо сказал это слово?

— Прямо, господин. «Гарантии у Матери».

Старший брат посмотрел на меня, и в его тёмных глазах вспыхнул тот же огонь, что я видел в ночь, когда мы стояли над картой и планировали Павлин. Так горят старые угли, которые казались уже остывшими, но стоит пустить на них ветер — и они показывают, что под пеплом у них ещё живая сила.

— Эти ублюдки уже не скрываются, — произнёс он. — Они даже не делают вид. Это уже не подготовка. Это уже завет.

Мэй Лин тоже всё прекрасно поняла. Её лицо не изменилось ни на волосок, но я увидел, как дёрнулась у неё щека.

— Мать Изменений, — сказала она ровно. — Как гарант сделки. Советник не просто использует культ. Он принёс жертвенную клятву. Это значит, что сделку нельзя отменить. Нельзя откупиться. Нельзя переиграть и выйти на полпути. Либо мы срываем ритуал до того, как она примет жертву, либо Советник становится её избранным, и тогда остановить его будет в десять раз сложнее. Это как Фуше, только гораздо хуже.

— Избранный Матери Изменений, — медленно произнёс Кремень, будто пробовал словосочетание на вкус и находил его отвратительным. — В одной из ключевых провинций Закатной Империи. Да будут прокляты его предки и да не примет их небо ни в одном из перерождений.

— И с островной армией на улицах, — добавил я.

— И с распущенным легионом.

Мы втроём молча смотрели на серебряную пластинку, лежавшую на столе под лампой. Маленький кусок металла, в котором сошлось слишком много нитей сразу. Культ, Канцелярия, Советник, старая смерть в переулке, тайник наставника, архив, которого нет, и клятва, которую некому отменить.

Таможенник всхлипнул. Тихо, жалко, как щенок, который ещё не понимает, что его уже решили утопить, но уже чует запах воды.

— Господин… госпожа… я всё сказал… правда… я не знал, что это культ… я думал, просто товар… я только подписывал…

— Ты не знал, — произнесла Мэй Лин, не глядя на него. — Ты получал от Советника в два раза больше жалованья, чем по табелю. Ты строил дом в восточном предместье, третий уже по счёту. Ты купил своей младшей жене ожерелье из белого нефрита, а старшей — шпильку с пятью подвесками. Ты подписывал накладные, где за каждой цифрой стоял живой человек, проданный на алтарь. И ты не знал.

— Госпожа, клянусь…

— Ты знал, — она повернулась к нему, и голос у неё стал таким, что я бы на месте таможенника прямо сейчас попросился в Призрачную Канцелярию по собственной воле. — Ты просто выбрал не знать. Это другое. И за это другое ты отвечаешь по-другому, когда мы до этого дойдём.

Таможенник опустил голову. По его щеке скатилась слеза — то ли искренняя, то ли отработанная годами чиновничьего ремесла. Неважно. Слёзы у таких людей — такой же рабочий инструмент, как печать.

Кремень снова взял пиалу. Отхлебнул. Поморщился — чай остыл, пока мы вытаскивали из таможенника последние живые слова.

— Младший.

— М?

— Если мы сегодня ночью не снимем с плеч жреца его голову, то всё, что мы знаем, станет неважным. Потому что Мать примет клятву Советника, и тогда вся провинция будет стоять на коленях у её алтаря ещё до следующей зимы, а к весне она потянется за соседними. И тут неясно: это личная игра Советника или же третий принц тоже связался с культистами.

— Я знаю, старший. И времени на раздумья у нас нет, придётся действовать максимально жёстко. — Вдох-выдох, и я, немного успокоившись, продолжил: — Если мы убьём жреца, тогда Советник будет всего лишь очередным чиновником, который умрёт с ножом в спине. Голый, как все смертные. И я лично утоплю его тело в дворцовом нужнике.

— Мне нравится твой настрой, младший. Наставник бы одобрил.

Мэй Лин усмехнулась, и это было первое её живое выражение за весь разговор. Кремень усмехнулся в ответ. И вот эти две усмешки, обменянные над столом с серебряной биркой и плачущим таможенником, значили для меня больше, чем любое подписанное соглашение о союзе. Команда начинала жить по-настоящему.

— Через час здесь соберутся все. Тан Фэй, как только сможет. Двое моих лордов-чешуй. Представитель от Линь Чу, из Сада Девяти Врат. Будем финализировать три точки одновременных ударов.

— Нам нужен предатель, — добавил я. — Тот, кто слил нашу вылазку. Этим займусь я и прямо сейчас.

— Сейчас?

— А когда ещё? После того, как мы пойдём на штурм, и он улизнёт из города с последним гонцом?

Мэй Лин помолчала. Потом кивнула.

— У меня есть три имени. Одно из них нужное, но какое — пока не знаю. Самое главное — взять крота живым, Лао.

— А если я спрошу, — произнёс он с той подчёркнутой вежливостью, которая у него всегда предшествовала подколу, — зачем нам живой крот, мне ответят? Выглядит как избыточные действия: у нас есть цель, и нужно заняться ей.

— Конечно ответят, почтенный, — сказала Мэй Лин, глядя ему прямо в лицо. — Через него мы выйдем на весь Отдел Семь. Это явно полноценная структура, а не одиночка. Живой крот сдаст структуру. Мёртвый — унесёт её с собой в могилу, а мы через полгода будем ловить следующего такого же в следующей провинции, под другим покровителем.

— Практично, — кивнул старший брат. — А я уж было подумал — благородство.

— Благородство, — Мэй Лин впервые посмотрела на него в упор, без отвода, — роскошь, которую чиновник Канцелярии не может себе позволить.

Кремень выдержал её взгляд. Потом медленно кивнул. Не насмешливо, а серьёзно, и я увидел, как вслед за этим кивком у него чуть расслабились плечи.

— Согласен с вашей мудростью, лорд-коготь.

Впервые за всё их знакомство Кремень признал, что её профессия — тоже профессия. Не бюрократическая гниль, не бумажное распорядительство, к которому можно относиться с презрением, а жёсткое ремесло со своими правилами. Такое же, как его. Просто в других декорациях.

Я видел, как Мэй Лин тоже это заметила. И как чуть расслабились её плечи в ответ, пусть еле-еле, буквально на один волосок. Клянусь великими драконами, команда действительно начинала жить.

— Идёмте наверх, — сказала она. — Здесь всё сказано.

Она посмотрела на таможенника последний раз.

— Продолжайте работу, — бросила она допросчикам. — Пусть вспомнит каждое слово посредника за последние три месяца. Каждую фразу. Каждый визит. График по дням. Если вспомнит — доживёт до конца месяца в хорошей камере. Не вспомнит — до завтрашнего рассвета в плохой. Ему решать.

— Слушаюсь, госпожа.