Вот и все.

Князь Милорадович буднично отряхнул пальто, выпрямился и направился в мою сторону. Шел легко, даже дыхания не сбил, словно и не было никакого боя, а он просто осуществлял вечернюю прогулку.

Я вышел ему навстречу, переступая через дымящиеся останки.

«А чего вы сразу так не сделали?» — мысленно поинтересовался я через все еще активную ментальную связь.

«Возможно, потому что числом они нас слишком превосходили, а их силы были свежи, — невозмутимо начал он свой ответ. — Возможно, потому что не был уверен, чего от них ожидать, а наша перестрелка дала мне нужное время и информацию. А может быть, вы меня слишком заинтриговали упоминанием своих алгоритмов и отказом хоть немного о них рассказать, вот я и хотел увидеть воочию, на что вы способны. Какой вариант считаете верным?»

«Все три», — без колебаний ответил я.

«Верно. И буду честен, я впечатлен. Кислород и воспламенение? Экономно, эффективно, практично. Разве что мощности маловато, чтобы пробить активный щит в лоб, но это решаемо. Отдельно отмечу импровизацию с пылевым взрывом — очень впечатляюще, хоть и рискованно. А отслеживание массы… Великолепное решение. Элегантное в своей простоте».

Эх, раскусил все мои хитрости. А я уж хотел, сидя в кабинете за чашкой цикория, с важным видом отвечать на восхищенные вопросы: «Но как, Волконский? В чем секрет вашего гения?» А он взял да и считал все схемы прямо из моего разума, воспользовавшись связью. Фе. Не интересно совсем. Никакой интриги. Но хоть впечатлился, и то хлеб.

«Благодарю. Позвольте вопрос?»

«Позволяю».

«Как думаете, почему у них гранат так мало? Я слышал, что когда штурмуешь здание, оптимальное количество гранат на человека — все, а лучше все плюс одна».

Милорадович бросил взгляд на тела.

«Потому что они шли на одного сильного мага и одного такого, от которого не знали, чего ожидать, — начал пояснение князь. — Вы ведь сами видели, что бывает с гранатами при поражении огненной магией. А еще их можно отбить телекинезом, выдернуть чеку на расстоянии… В магическом бою, Дмитрий, обвешиваться взрывчаткой — отличный способ совершить очень громкое самоубийство».

Черт возьми, а ведь правда. Я иногда забываю, что магия серьезно так меняет правила игры. В моем мире граната — лучший друг солдата. Здесь — уязвимость.

«Но несколько они все же взяли», — заметил я.

«Хотели закидать нас при начале штурма. Думали ведь, что на их стороне эффект полной неожиданности, и правильно думали. Если б застали нас в разгар тренировки, уставших и отвлеченных — у них бы вышло. Риск был оправдан».

Логично, не поспоришь. Надо бы проверить лежачих, может, еще пара гранат у кого-то из них осталась в целости. В хозяйстве пригодится, так сказать.

«А теперь я полюбопытствую, — в голосе князя проскользнула хитринка. — Почему вы не направили в бой Баюна с самого начала? Он ведь легендарный зверь, у них запросто могло не хватить сил совладать с созданием такой силы».

Это был бы самый верный ход, конечно. С полным участием Баюна бой прошел бы гораздо проще, быстрее и безопаснее. Но у моего решения имелись свои причины.

«Он был моим резервом. Если бы они нас еще чем-нибудь удивили, или подтянули подкрепления — он бы нам помог. Кроме того… Я ведь тоже не знал, чего ждать, а Баюн хоть и силен, но все же смертен, могло не повезти. А так мы и сами справились. Не стоит раскрывать все карты сразу».

Я тоже, однако, не раскрывал всех своих мыслей. Была еще одна причина…

«Кроме того, я бы этого не хотел, — сообщил Баюн, бесцеремонно вклиниваясь в наш мысленный диалог. — Если я буду его опекать, чему он научится? В таких боях становятся сильнее, а не на матах в спортзале».

Кот появился в дверном проеме. Он тащил за шкирку по полу еще одного нападавшего — видимо, того самого, которого посекло осколками вначале, когда маневр с окном у них не удался. Тело волочилось мешком, но, судя по стонам, «язык» был жив.

«Вы — мудрый наставник, господин Баюн», — уважительно заметил князь.

«Вы тоже, Ваше Сиятельство», — довольно отозвался кот, бросая пленника к ногам Милорадовича.

Вы на них только посмотрите, собрание учителей, понимаешь! Педагогический совет в интерьере скотобойни. Впрочем, Баюн озвучил мою «секретную» причину в точности — я просто хотел сделать это сам. Узнать, на что способен, проверить свои пределы и выйти за них. Прятаться за хвостом — сколь бы ни роскошным — мифического зверя для этой цели было бы контрпродуктивно.

В этот момент «Весы» снова дали о себе знать.

«Господа, у нас снова плюс по массе», — с некоторым энтузиазмом сообщил я, поворачиваясь ко входу.

«Это свои, — успокоил меня Милорадович, даже не обернувшись. — Моя личная охрана. Я подал сигнал, когда все началось».

И когда он только успел? Я вроде следил за каждым его движением. Хорош.

«Даже как-то неловко их обламывать, — смущенно подумал я, глядя на то, как через дверь начинают заходить бойцы в тактической экипировке с гербами Милорадовичей. — Снова им без дела сидеть, как тогда, у перекрестка».

«Переживут, — флегматично ответил Милорадович, разрывая ментальный линк. — Я им не за головы плачу, а за готовность. Да и честное слово, надо же и самому иногда разминаться, придется им отнестись с пониманием».

Князь шагнул навстречу командиру прибывшей группы, который смотрел на устроенный нами погром с нескрываемым благоговением.

— Упакуйте выживших, — приказал Милорадович вслух. — А мусор следует прибрать.

Люди князя были упакованы не хуже, а то и лучше нападавших. В руках — автоматы, но привычные для этого мира, магострельные, с полным обвесом и всеми делами. Одеты в бронежилеты, шлемы, разгрузки, и защитными чарами от них фонило за версту. Понятное дело, Милорадовичи в Империи отнюдь не последние люди, и дружина у них соответствует статусу. Меньшего и не ожидал.

Они вошли четко, сектор за сектором беря помещение под контроль, хотя контролировать тут было уже некого — только трупы и стонущих подранков. Милорадович не предупредил, что ли, что тут уже все? Если так — то хорошо, что по нам самим огонь не открыли ненароком.

— Знакомьтесь, — произнес князь, когда командир группы подошел к нам. — Дмитрий Сергеевич Волконский, мой ученик и подчиненный в Министерстве. Господин Баюн, его фамилиар. А это, Дмитрий Сергеевич, Герасим Ефимович Вепрев, начальник моей личной охраны.

И в который раз я видел в Каменограде человека с идеально подходящей фамилией. Не в том смысле, что Герасим Ефимович походил на жирного свина, разумеется, просто был велик собой и выглядел так, что от него волей-неволей ожидаешь весьма пробивного характера. Широкий, крепко сбитый, с шеей, плавно переходящей в плечи. Выглядел как монолит, который, разогнавшись, проломит стену, даже не заметив. У такого на пути, как и у дикого вепря, лучше не стоять.

— Рад знакомству, — сказал я, кивнув.

— Взаимно, — без особого энтузиазма ответил Вепрев. Он скользнул по мне оценивающим взглядом, задержался на моем гражданском пальто, трости, что я уже успел подобрать, и не самой спортивной, вопреки всем стараниям, фигуре. Не нужно было читать его мысли, чтобы понять кроющийся в них вопрос: «Зачем князь возится с этим штафиркой?»

Князь заметил этот тон. Нахмурился. В его голосе прорезались ледяные нотки:

— И да, Герасим Ефимович. Считаю необходимым заметить: счет — восемь-четыре в пользу господина Волконского.

Князь явно не собирался терпеть даже тени неуважения в мою сторону. Приятно. Значит, завоевал уважение, значит, не подвел и не сплоховал.

Вепрев приоткрыл рот. Он снова обвел взглядом помещение — развороченную стену, обгоревшие тела, следы магических ударов. Потом снова посмотрел на меня.

— Этот? — вырвалось у него. — Восемь? Да он же будто только что из кабинета вылез!

— Если быть точным, шесть-восемь, — поправил я спокойно.

Милорадович повернулся ко мне с легкой укоризной.

— Дмитрий Сергеевич, вы имеете много сильных сторон, но, к моему удивлению, математика не одна из них. Я считал.

— Отчего же? — возразил я. — Как минимум, двух мы уложили в командной работе. А в целом и любого другого тоже, кроме, пожалуй, первых трех, так что счет скорее одиннадцать-десять, а еще Баюн внес свою лепту, ликвидировав мага поддержки, потому финальным счетом предлагаю назвать тринадцать. Просто тринадцать, в общую пользу.

Князь улыбнулся уголками губ.

— С вами сложно спорить.

Вепрев же пребывал в состоянии глубокого шока. В отличие от своего патрона, он эмоций скрывать не умел — или не считал нужным — и теперь смотрел на меня уже не как на кабинетную крысу, а как на неведомую зверушку, которая вдруг отрастила клыки и загрызла волка.

— Дмитрий Сергеевич, — глухо произнес он, положив руку на грудь. — Был неправ. Прошу вашего прощения. Глаз замылился, сужу по одежке.

Я улыбнулся.

— Ничего страшного, я бы на вашем месте оценил ситуацию точно так же, — ответил я примирительно. — Кроме того, вы правы. Я и правда только пару часов назад вылез из кабинета. Буквально.

Мы рассмеялись. Напряжение спало. Вепрев стянул перчатку и протянул мне ладонь, широкую, как штык лопаты. Причем снеговой.

— Для своих я Кабаныч. Вы более чем в праве так ко мне обращаться.

Учитывая, как резво он подскочил к нашей заброшке, полностью готовый обкашлять вопросик с этими мудаками, прозвище исключительно подходящее.

— Ну, а я, в таком случае, Дмитрий. Или Дима. Не столь я стар и важен, чтоб ко мне по имени-отчеству в боевой обстановке.

Мы пожали руки. Хватка у него была железная, но кости мне дробить он не стал — спасибо ему за это.

— Господа, предлагаю вернуться к делу, — прервал нашу идиллию Милорадович, но не так сухо, как сам бы того, наверное, хотел. — Пленные скоро очнутся, и лучше нам с ними остаться наедине. Герасим Ефимович, оцепите периметр и следите, чтобы нам не помешали. Никакой полиции, никаких зевак. Кроме того, проверьте их самоходы. Если они не в угоне и не заминированы, то могут пригодиться в хозяйстве.

Я удивленно посмотрел на князя.

— А что, так можно было?

— А что вас удивляет? — невозмутимо ответил Милорадович. — Сбор трофеев — давняя военная традиция. Произошедшее тут считаю актом войны против домов Милорадовичей и Волконских. Вы разве не согласны? По закону имущество противника в таких случаях переходит победителю.

«Дом Волконских».

Черт побери, никак не привыкну к этому титулу. Мне-то до него особо дела нет, бумажка и бумажка, но звучит круто. Особенно если не думать о том, что весь великий «дом» состоит из одного жирноватого чиновника с мерзковатым прошлым и говорящего кота.

И про трофеи князь, как ни странно, был абсолютно прав. В случае нападения на аристократа имущество нападавшего действительно можно было присвоить, в том случае, если оно не украдено. Выглядело как что-то из феодальных времен, сложно представить подобное в антураже двадцать первого века.

Но тут оно на руку.

— Согласен, — кивнул я.

* * *

И вот, «трое из ларца» были перед нами. На коленях, без шлемов, балаклав и броников, лишенные оружия, они уже не выглядели так внушительно. Обычные люди, потные, грязные, с бегающими глазами. Их руки сковали наручниками за спинами, а мы с Милорадовичем держали по трофейному автомату в руках, недвусмысленно намекая на расклад сил. Баюн же сидел в стороне, на куче битого кирпича, и вылизывал лапу, не проявляя к происходящему особого интереса.

— Ну что, господа. Будем говорить? — флегматично поинтересовался я.

Никто не ответил. Тишина, разбавляемая только тяжелым дыханием. Будем считать, что молчание — знак согласия.

— Вопрос первый. Кто из вас участвовал в нападении на кафе «Уют»?

Формулировка, признаюсь, с хитрецой — не «участвовали ли вы», а «кто конкретно». Будто я уже знаю, что участвовали, и просто сверяю данные. Все равно отвертеться можно, конечно, но вдруг сработает? Психология.

И пусть этот вопрос не имел прямого отношения к поиску заказчика, я очень хотел знать на него ответ.

— Точно не припоминаю, — отозвался тот, что сидел посередине. У него была разбита губа, но наглости это не убавило. Он криво ухмыльнулся. — Это та, где какого-то додика подстрелили вместо тебя?

Остальные тоже, похоже, нашли эту фразу веселой. Усмехнулись, переглянулись.

Уточка говорит «зря». Но до умственных способностей даже резиновой уточки этому кадру, похоже, было далеко.

— Значит, ты участвовал, верно? — невозмутимо осведомился я.

— Ага, было такое, — сказал он, глядя мне прямо в глаза и не переставая ухмыляться. — И стрелял, кстати, я.

«Он лжет?» — мысленно спросил я у князя.

«Нет», — сухо ответил тот.

О, какой подарок судьбы…

— Смело, — констатировал я. — Очень смело. Хвалю.

— А что ты мне сделаешь? — пленник откровенно рассмеялся, дернув плечом. — В тюрьму посадишь? Напугал ежа голой жопой…

Говорил он уверенно, и все же… Что-то — сложно даже сказать, что именно — вызывало ощущение блефа. Была в нем некоторая обреченность, будто ему что тюрьма, что смерть. Будто эти две судьбы равнозначны.

— Я рекомендую тебе осмотреться, — спокойно перебил я. — Вглядись в бывших товарищей, в их лица… А, да. У них ведь лиц не осталось, только черепа обугленные. Или вон тот, прожженый насквозь. Посмотри внимательно, прислушайся — они советуют тебе тщательно обдумать свои следующие слова.

— И что? — спросил он издевательски. — В драке любое ссыкло сможет на спуск надавить, а пленного обнулить — совсем другая история. Такие, как ты, так не могут.

— Это какие? — поинтересовался я, сохраняя абсолютную невозмутимость тона.

На его потешные провокации мне было начхать. Но вот проблема: меня, похоже, не воспринимали всерьез. Видели чиновника в пальто, пусть и победившего в бою, мягкотелого, даже смешного. При допросе подобное отношение мешает.

Это надлежало исправить. И мой энтузиазм в данном вопросе, уверяю, носил сугубо профессиональный характер.

— Правильные. Благородные. Героичные, — скривился наемник. — У-у-у, как же так, безоружного человека убить⁈ Закон, мораль, все дела. Яиц у вас не…

Я не оставил ему возможности закончить свою речь.

Намерение — рубить. Фраза — короткий выдох. Жест — широкий, резкий взмах рукой, от бедра к плечу, по восходящей диагонали.

И очень, очень много ненависти, ждавшей выхода уже четыре дня.

Результат — самое сильное «Рассечение» в моей жизни. Воздух свистнул, разрезаемый уплотненной кинетикой.

Стрелок, утративший руку в плече и примерно половину черепа по диагонали, молча упал на бок. Фонтан крови брызнул на его соседа слева. Кинетическая волна моего заклинания прошла сквозь него и оставила глубокую борозду на бетонном полу за его спиной, раздувая пыль в стороны.

Остальные отчего-то уже не улыбались.

Вот. Боялись, твари, видно было, что боялись. Одно дело — бравировать, даже если ждешь верной смерти, но когда-то тогда, не сейчас. Через неделю, через день, хоть через час, но позже. Тогда еще лелеешь в самой подкорке надежду, что авось пронесет.

А когда она, смерть, вот она, в лицо дышит… Совершенно иное дело.

Я не чувствовал к нему ни капли сострадания, ни малейший укол совести не потревожил моей души. Милосердие, эмпатия — для людей. Этот же отринул собственную человечность в тот самый момент, как начал стрелять по тем, кто ничего плохого в своей жизни не сделал. А шутки по этому поводу только отдалили ее еще больше.

Его даже животным не назвать. Животное не осознает того, что делает, живет, как велит инстинкт, не имеет представления о морали, добре, зле. А эти создания осознавали в полной мере. Имели выбор, сделали его, а теперь — наконец, слишком поздно — столкнулись с последствиями.

Поделом.

Милорадович, к моему удивлению, и бровью не повел. Стоял, держа автомат стволом вниз, будто каждый день видит такое.

— Ну что, я ответил на вопрос вашего товарища? — поинтересовался я у оставшихся двух, стряхивая несуществующую пылинку с рукава.

Один из них — тот, что правее — судорожно сглотнул, глядя на труп. Он был моложе, и его трясло. Второй, слева, постарше и покрепче, стиснул зубы, опустив взгляд в пол.

— Вопрос был: «что ты сделаешь?» Я на него ответил?

Правый судорожно кивнул.

— Вот и славно. Тогда теперь моя очередь спрашивать: кто вас послал?

Правый открыл рот, собираясь что-то сказать.

— Молчи, тупорез! — прошипел левый, не поднимая головы. — Пусть мочат! Все лучше, чем шефа разозлить! Эти хоть быстро…

Я вздохнул.

Пленник справа явно был слабым звеном и имел, что сказать. Он уже поплыл. Ему просто нужно было помочь сделать правильный выбор. Показать, что «шеф» далеко, а я — вот он, рядом.

— Баюн, — позвал я. — Будь добр, съешь этого господина. — Я кивнул на правого. — Начни с ног. И подлечивай по пути, чтоб не вытек и не отключился раньше времени, мы никуда не торопимся. Пусть насладится процессом.

Баюн перестал умываться и укоризненно посмотрел на меня своими желтыми глазами.

— Копрофагией не занимаюсь — обиженно сообщил он через телепатию.

«Подыграй мне, ты, скоморох!» — телепатически скомандовал я, вкладывая в импульс раздражение.

«Ладно, ладно, чего кипятишься…» — отозвался кот.

— Котом нас пугаешь? Серьезно? — левый пленник, тот, что упрямее, похоже, снова повеселел, услышав наш диалог. Нервное, наверное.

Это ненадолго.

Баюн встал, потянулся… И изменился.

Это произошло моментально, безо всяких спецэффектов. Просто в одну секунду в помещении сидел пушистый, хоть и крупненький, кот, а в следующую на его месте стоял монстр.

Он все еще был из кошачьих, но размером куда больше любого льва или тигра. Скорее, с крупного быка. Массивная холка, перевитая жгутами мышц под густым серым мехом, огромная пасть с клыками, в длине превосходившими кинжалы, глаза будто светились внутренним огнем.

Вот он, мифический зверь. Вот они, «когти железные».

Он спрыгнул с кучи мусора, и пол дрогнул — но при том шел абсолютно бесшумно.

— А тебе что же, не страшно? — прорычал Баюн. Голос его теперь звучал как камнепад в горах — низко, рокочуще, пробирая до костей.

Он уставился в глаза скептичному бандиту.

Тот снова утратил свое веселье. Вот ведь непостоянство какое. А еще… Да, точно. Под ним начала образовываться лужа. Еще и обоссался. Срам, срам!

Баюн подошел к нашему «клиенту» вплотную. Обнюхал его голову, обдав лицо горячим, смрадным дыханием хищника. Издал глухой, медленный рык. Даже слюну пустил, актерище.

А после медленно, с садистским наслаждением, начал примерять ногу бандита на задние зубы.

Актерский талант Баюна — и его новая, внушительная форма, от которой веяло первобытным ужасом, — сыграли свою роль. Нервы у «слабого звена» не выдержали.

Правый пленник, тот, что помоложе, взвизгнул, пытаясь отползти на коленях:

— Я расскажу! Не надо! Я все расскажу!

— Баюн, отбой, — спокойно скомандовал я.

Кот, все еще пребывающий в облике чудовища из ночных кошмаров, развернулся ко мне. На его морде — удивительно знакомой даже в таком, искаженном изображенной яростью и клыками обличье — я прочитал непритворное облегчение. Видимо, питаться такой дрянью он и правда брезговал, и перспектива жевать грязный ботинок наемника его не прельщала.

— Говори, — сказал я пленнику, не опуская ствола автомата.