Дабы не быть обвинённым некоторыми косноязычными педантами-антикварами в том, что в сей длинной истории обошёлся с Клио, музой хроникёров, фривольнее и легкомысленнее, чем посмел даже капитан Джон Смит, Автор заранее, с полной гарантией, приводит три первоклассных ответа, выстроенных в порядке убывающей релевантности. Перво-наперво нужно помнить, как заметил сам Берлингейм, что все мы, проживая жизнь, более или менее изобретаем наше прошлое так, как диктуют Прихоть и Выгода; события былых времён в настоящий момент суть глина, из которой большинству из нас волей-неволей приходится лепить. Таким образом, Бытие превращает всех в позитивистов. Кроме того, сия Клио уже была потрёпанной и лукавой шалавой, когда Автор её нашёл; с такими, как она, нужен отпетый казуист, способный отделить искусителя от искушённого. Однако если, вопреки всему, он привлечён к Суду Общественного Мнения за насилие над неведомо какой убогой добродетелью, на которую претендует потаскуха, то Автор с удовольствием вольётся в приятнейшую из всех, какие можно вообразить, компанию своих собратьев-блудодеев, ряды которой включают благороднейшие фигуры в поэзии, прозе и политике; короче говоря, приговор в подобном суде по такому обвинению делает честь и художнику, и артефакту в том же масштабе, как занесение в Index Librorum Prohibitorum[421] или подавление Неусыпным Надзором.

В такой же мере это справедливо для соперничающих исков Факта и Фантазии, которые художник, как губернатор Николсон, может запросто обойти. Но если претензии тяжебщиков являются не субстанциональными, а формальными, то они порождают дилемму, избегнуть коей без потрошения способны лишь немногие рассказчики. Такова нынешняя тяжкая доля Автора, как может оценить читатель.

История Эбенезера Кука рассказана; Драма не желает ничего сверх его согласия на условия Джоан Тост; многочисленные последствия очевидны. Всё остальное – спад; те ступени, что возносят его в брачные покои, увлекают и вниз по крутому склону dénouement[422]. С другой стороны, в истории остаётся так много всего – и всё опирается на скудные факты и богатую фантазию – что Автор должен рискнуть этими грубыми комментариями, дабы её продолжить в надежде, что Читателю достаточно интересна судьба близнецов, их наставника, Бертрана Бёртона, Слая и Скарри, а также остальных, чтобы позволить себе некоторую уступку Любопытству ради Формы…

Уверенность Эндрю Кука (о которой он бессчётное число раз объявил за ночным бочонком и далее за свадебным завтраком) в том, что солнце навсегда воссияло над их бедами и с этих пор будет светить не только счастливому и процветающему семейству, но и более ещё счастливой, более славной Провинции, оказалась – увы! – далеко не вполне подтверждена историей. В действительности, за возможным исключением бондаря Уильяма Смита и торговца опиумом капитана Митчелла, которые вскорости оба сошли со сцены Клио и больше о них до сего дня ничего не слышали, нельзя сказать, будто жизнь кого-нибудь из наших героев оказалась приметно блаженной; кто-то, конечно, жил безмятежнее, однако других ожидали более или менее серьёзные повороты к худшему, а некоторые преждевременно скончались.

Тома Тэйло, например, грузного торговца законтрактованными слугами, освободили из его собственного услужения в Молдене сразу после того, как он пообещал не выдвигать никаких обвинений против Джона Макэвоя; понадеялись, что опыт склонит его к менее грязному промыслу, однако через неделю он уже опять торговал редемпшионерами по всему графству Талбот, а через несколько лет был удавлен на острове Тилгмен одним из объектов своих вложений – огромным шотландцем, имевшим всю полноту страсти Макэвоя к свободе, но ни капли его смекалки. Не более удачливым оказался Бенджамин Спурданс – «человек, которому нечего терять»: Эндрю обнаружил его в тюрьме в Аннаполисе, отбывающим срок за мелкое воровство, и вернул на прежнюю должность надсмотрщика в табачных полях Кук-Пойнта, но того настолько подкосили бродяжничество и отчаяние, что уже следующей зимой лихорадка навсегда лишила его той единственной вещи, которую он ранее не терял.

О полковнике Роботэме, которого тот же недуг унёс в апреле 1698-го, можно сказать, что большего срока Жизнь ему не задолжала, но кто не пожалеет, что его странствие завершилось не позором – который, если свершился, способен освежить не меньше, чем успех – но конфузом? Соучастник революции 1689-го и член Совета при обоих королевских губернаторах Мэриленда, он и четыре столь же гибких чиновника трусливо бежали в Англию в 1696-м, когда Николсон открыл дело против их бывшего вожака. В придачу к его унижению Люси так и не нашла супруга. Её дитя, девочка, родилась в срок, вне брака, и была выращена в поместье полковника его вдовой. Сама Люси всё дальше и дальше отпадала от благоприличий: бросив ребёнка, она открыто жила в Порт-Тобакко любовницей своего соблазнителя, преподобного мистера Табмена, пока в 1698-м этого джентльмена с его коллегой, преподобным Перегрином Кони, не отрешил от дел их епископ за пьянство, азартные игры и двоежёнство. О дальнейшей её судьбе ничего достоверно не известно, но грустно слышать о молодой проститутке в таверне Рассекса (которую Мэри Мангаммори выкупила из поместья Роксанны в совместное с Харви Рассексом управление), добившейся определённой славы среди охотников нижнего Дорсета по причине «Медведя на заду» – могла ли то быть веснушчатая Большая Медведица?

По крайней мере, полковник был избавлен от мороки с устроением для дочери второй аннуляции брака, поскольку та овдовела раньше, чем стала матерью. После того последнего просветлённого часа при Эбенезере несчастный Бертран сначала соскользнул в затяжной бред, на протяжении которого принимал поклоны от «Доброго Святого Дыропахаря», выставлялся Поэтом-Лауреатом острова Брендана[423] и дефлорировал гаремы, полные Бетси Бердсалл и Люси Роботэм, а затем погрузился в кому, из которой его тщетно пытались вытащить лекарь и Берлингейм, но через три дня Бертран умер в своей постели в Молдене. Эбенезер был глубоко опечален его кончиной не только потому, что ощущал себя в известной мере ответственным, но также и потому, что совместно пережитые испытания вызвали в нём искреннюю любовь к «советнику»; однако как скарлатина может вылечить человека от ипохондрии, так и скорбь по Бертрану затмилась гораздо более тяжёлой потерей, последовавшей по пятам: Джоан Тост, как и ожидали все, скончалась до конца года – во вторую ночь ноября 1695-го, если быть точным. В могилу её свели вовсе не опиум и не дурная болезнь – без них она бы, конечно, выжила, недуги её подкосили и обезоружили, но coup de grâce – по одной из тех чудовищных ироний, которые ранее понудили Эбенезера назвать Жизнь бесстыдным драматургом – нанесло рождение ребёнка! Слушайте историю:

После того вечера, что вернул Эбенезеру Кук-Пойнт (и завершил наш сюжет), из Молдена случился большой исход. На следующий день губернатор Николсон, сэр Томас Лоуренс, Уильям Смит и Ричард Соутер отплыли в Энн-Эрандел, а ополченцы отправились своим путём; Берлингейм задержался до момента, когда уже не мог помочь Бертрану, и устремился один с опасной миссией на остров Бладсворт, пообещав вернуться весной и жениться на Анне – отец её согласился на брак. Джон Макэвой и Генриетта, которым Эндрю тоже даровал благословение, в скором времени поженились в гостиной Молдена (к слёзной радости парижанки из кухни) и отплыли в Англию, как только удостоверили завещание сэра Гарри; более того, вопреки общим ожиданиям, с ними отправилась Роксанна – то ли потому, что старая любовь к Эндрю не смягчила обиду, то ли потому, что она сочла себя слишком старой для дальнейших отношений, то ли была чересчур напугана жизнью с грубым мельником, то ли по каким-то другим, менее очевидным причинам. Сам Эндрю последовал за ними, оставив Молден на попечение сына и Бена Спурданса; близнецам нравилось думать, будто в конечном счёте Роксанна намерена выйти за отца, но сначала отплатит ему его же монетой. Однако если Эндрю и питал надежды завоевать её осадой, они не сбылись: на доход от поместья она с дочерью и зятем отправилась в путешествие по Европе. В Венеции Макэвой кое-как поучился музыке у Лотти[424], но явно утратил интерес к сочинительству; они с Генриеттой прожили беспечной, бездетной жизнью до сентября 1715-го, когда вместе с Роксанной и ещё пятьюдесятью душами отплыли из Пирея в Кадис на корабле «Далдун», и больше о них ничего не слыхали.

Итак, к весне разъехались все, кроме близнецов и Джоан Тост. Жизнь в Молдене потекла обычным чередом. Эбенезер и впрямь подхватил женину болезнь, которую, пусть и поистине неизлечимую, умудрялся держать в узде при помощи определённых трав и других медикаментов, предоставленных ранее Берлингеймом, так что какое-то время он испытывал лишь лёгкий дискомфорт, а после первых двух недель здоровье Джоан стало слишком хрупким, чтобы продолжать физические отношения с мужем. Бо́льшую часть времени трое посвящали чтению, музыке и другим спокойным занятиям. Близнецы были близки, как в лучшую пору в Сент-Джайлсе с той разницей, что связь их не выражалась словами: те тёмные, нетрадиционные аспекты любви, которые так взбудоражили их в недавнем прошлом, игнорировались, словно никогда не существовали; в самом деле, простой очевидец их нынешней жизни вполне мог подумать, будто всё произошедшее – лишь порождение фантазии Берлингейма, но более искушённый – или циничный, если угодно – наблюдатель поднял бы бровь при виде удовольствия, с которым Эбенезер признавался в былых сомнениях по поводу добронамеренности Генри, и пыла, с которым он теперь заявлял, что Берлингейм был «больше, чем другом; даже больше, чем зятем – он мне брат, Анна – да, и был им с самого начала!» И разве не улыбнулся бы тот же циник, взирая на робкую преданность самой Анны немощной Джоан, которой она ежеутренне помогала умываться и одеваться?

Прошло равноденствие. В апреле Берлингейм, верный слову, появился в Молдене – во всех отношениях Ахатчвуп одеянием и причёской; он сообщил, что благодаря феерическому эффекту Волшебного Обержина (каковой он из-за времени года заменил индейской тыквой) его экспедиция достигла значительного успеха. Генри положительно был очарован новообретённой семьёй и немало впечатлён Куассапелагом, а также смышлёным Дрепаккой, отношения между которыми, добавил он, по счастью ухудшились. Берлингейм чувствовал себя уверенным в том, что сумеет их низложить, но сомневался насчёт брата: преимуществом кровожадного Кохункоупретса была медная кожа, а его свержение осложнялось сильной любовью к нему самого Генри. Работа там, заключил Берлингейм, не закончена; он посеял семена раздора, но после женитьбы на Анне ему придётся на лето вернуться туда, чтобы должным образом взрастить их.

Появление Генри нарушило ровное течение жизни в Молдене. С приближением весны Анна становилась всё более нервной, а теперь казалось, будто она на грани истерики: не могла усидеть спокойно или допустить малейшую паузу в беседе; её настроение было непостоянно, словно воды Чесапика, но изменялось чаще и менее предсказуемо; рискованного замечания – вроде того, что сделал Эбенезер: мол, видел в хижине Спурданса сушёные индейские тыквы – хватало, чтобы та выскочила из комнаты в слезах, хотя иногда сама Анна в высшей степени жестоко высмеивала братнину инфекцию и с прискорбно дурным вкусом прикидывала, какой эффект оказал бы на оную баклажановый гипс. Берлингейм с огромным интересом наблюдал за её поведением.

– Анна, ты правда хочешь выйти за меня? – спросил он наконец.

– Конечно! – заверила она. – Но признаюсь, что лучше подожду до листопада, когда ты навсегда покончишь с дикарями…

Генри улыбнулся Эбенезеру.

– Как пожелаешь, любовь моя. Тогда я, пожалуй, уеду завтра – как говорится, чем раньше отбудешь, тем скорее вернёшься.

К тому, что случилось в интервале между этим разговором, имевшим место за завтраком, и отъездом Берлингейма через двадцать четыре часа Эбенезер едва ли мог быть невнимателен: сама решимость, с коей он отогнал соответствующую мысль (лишь с тем, чтобы она с каждым разом возвращалась живее), доказывает осознавание им возможности; его внезапное настоятельное желание помочь Спурдансу присмотреть за дневными посадками доказывает одобрение перспективы, а неспособность той ночью заснуть даже с ватой в ушах и подушкой на голове доказывает подозрение факта. Утром Анна осталась у себя, и поэту пришлось прощаться с другом за двоих.

– Кажется, что до листопада ужасно далеко, – заметил он наконец.

Берлингейм улыбнулся и пожал плечами.

– Не для падших, – произнёс Генри. – Adieu, мой друг. Сдаётся мне, пророчество Папы Климента сбудется.

То были его последние слова, сказанные Эбенезеру, не только тем днём или в то время года, а вообще. Позднее, когда Анна проснулась, она призналась в боязни, что Берлингейм навсегда останется с Ахатчвупами, а намного позже – в 1724-м – поведала, что отослала его сама, чтобы быть единственной и буквальной блюстительницей брата. Так или иначе, если только не были явью позднейшие фантазии Эбенезера, больше они никогда не видели и не слышали друга. Его ли стараниями или нет, большое восстание не состоялось, хотя к 1696-му оно казалось столь неизбежным, что Николсон чуть ли не ежемесячно повышал штрафы за подстрекательство: даже лояльные Пискатауэи, кормившие самых первых поселенцев в 1634-м, воспламенились до такой степени – поговаривали, будто виновник тому виргинский губернатор Андрос – что покинули свои селения в южном Мэриленде, перебрались с императором (Очотомакватом) к западным горам, где, будучи фермерами, а не охотниками, либо перемёрли с голоду, либо влились в северные племена. Великая Пятёрка Народов, благодаря усилиям мсье Кастина, генерала Фронтенака и, быть может, также Дрепакки целиком и полностью переметнулась от англичан к французам, и резня, имевшая место в Скенектади и Олбани, почти наверняка неоднократно повторилась бы в английских провинциях, не будь главные заговорщики с острова Бладсворт столь разобщены. Тот факт, что Николсон не собрал отряд для нападения на сам остров, указывает как на связь с Генри Берлингеймом, так и на сильнейшую веру в него. К концу столетия это место стало необитаемой топью, каковой является по сей день. Предполагают, будто Ахатчвупы, кем бы то ни было ведо́мые, мигрировали на север в Пенсильванию, как сделали Нантикоки, и со временем влились в Пятёрку Народов. О конечной судьбе Куассапелага, Дрепакки, Кохункоупретса и Берлингейма История умалчивает.

Пусть необыкновенный товарищ близнецов отбыл, жизнь в Молдене так и не вернулась к былой безмятежности. Анна пребывала в чрезвычайно нервозном состоянии; затем в мае стало очевидно, что во время их короткого сожительства тремя месяцами ранее Джоан Тост понесла от супруга. Тут вышло по-настоящему серьёзное дело, поскольку вы́носи она плод до положенного срока, это непременно убило бы её, а ребёнок всяко родился бы больным; поэтому, несмотря на внезапное и страстное желание отцовства, сила которого испугала даже его самого, Эбенезер был вынужден молиться о выкидыше. Однако мало того, что молитвы его остались без ответа – как будто в наказание за них Анна посреди лета призналась, что тоже находится в интересном положении, и поэту понадобилась вся его риторика, чтобы отговорить её от самоубийства!

– Я… я «падшая женщина»! – горевала она, заворожённая термином. – Полностью обесчещенная!

– Полностью, – соглашался Эбенезер, – как и я с тех пор, как прибыл в Мэриленд! Объединим же наш позор, или я отправлюсь в могилу вслед за тобой!

Вот так Анна осталась в Молдене в относительном затворничестве, тогда как среди слуг и соседей-плантаторов размножились прескандальные истории. Однажды поэт вернулся с пепельным лицом из Кембриджа и объявил:

– Болтают, будто я вас обеих наградил детьми!

– А чего ты ждал? – ответила сестра. – Они ничего не знают о Генри, и вряд ли бы я выбрала в любовники мистера Спурданса.

– Но почему я? – вскричал Эбенезер. – Неужели люди от природы так злы? Или это Божья кара – позорить нас, как будто мы на самом деле совершили…

Анна мрачно улыбнулась его возмущению.

– То, о чём нам всегда было стыдно мечтать? Возможно, так и есть, Эбен, и если да, то у Его приговора имеется множество прецедентов. Всеобщее сомнение дикарей и крестьян: не грешили ли разнополые близнецы в утробе? Могут ли эти люди считать нас невинными теперь?

Однако оказалось, что нет такого чудовищного позора, с каким невозможно научиться жить: в Молдене никто не бывал, а отношения поэта с прислугой и полевыми работниками стали холодными и формальными, но ни Анна, ни он больше не заговаривали о самоубийстве даже после того, как начало становиться ясно, что Берлингейм не думает возвращаться. В ноябре умерла Джоан Тост, а также её новорождённая дочь; роды были в тазовом предлежании и свели бы в могилу женщину куда более крепкую; Эбенезер, убитый горем, похоронил обеих на берегу, подле матери. Срок Анны пришёлся на следующий январь: короткие роды начались поздно ночью, профессиональной помощи не было, и здоровому малышу помогли явиться на свет кухарка Грейс (немного смыслившая в повивальном деле) и сам поэт. Поскольку было крайне маловероятно, чтобы Эндрю Кук когда-либо вернулся в Мэриленд или прослышал о скандале от третьих лиц, Эбенезер счёл за лучшее не омрачать отцовскую старость правдой; взамен того он написал, что хотя Джоан скончалась в родах, их ребёнок – сын, наречённый Эндрю III – выжил и находится на попечении Анны. Нечего и говорить, что старик пришёл в полный восторг.

Этот вымысел, единожды устоявшись, заметно повлиял на Эбенезера и его сестру. Несмотря на позор, она оказалась в высшей степени пригодной к материнству и телесно, и душевно: во время беременности Анна расцвела, роды прошли легко, груди её теперь были полны молока, и, как бы она ни сокрушалась, Анна питала своего ребёнка, равно как и он её, становясь пухлой и румяной от кормления. Близнецы действительно назвали его Эндрю и начали подумывать о переезде из Молдена, как только удастся – «ради мальчика…»

Однако мы близки к концу истории, и нам придётся сделать отступление, если имеется желание узнать о судьбе того самого архиинтригана Джона Куда, дерзкого губернатора, который его преследовал, а также о большом крестовом походе лорда Балтимора, имевшем целью восстановление отобранной королём Вильгельмом хартии на Мэриленд.

Итак, о Куде, коего Николсон имел обыкновение называть «малым Фергюсоном в том, что касается правления и сторонником Гоббса в том, что касается религии»: уже в ноябре 1694-го, пока Эбенезер хворал и томился в Молдене, губернатор потребовал отчёт о махинациях негодяя с государственными доходами и обвинил Куда, среди прочих бесчинств, в принятии незаконного вознаграждения в четыре тысячи фунтов от Нижней Палаты за услуги в Революции, краже записей его уголовных судов за 1691-й, хищении государственных средств в количестве пятисот тридцати двух фунтов двух шиллингов и девяти пенсов в качестве предводителя Протестантских Ассоциаторов (не говоря о ещё четырёх сотнях в должности Государственного Казначея за Потомак и вдобавок семи сотнях векселями под личиной Контролёра за реку Викомико), выдаче себя за священника папистского и священника англиканского, заговоре против как губернатора, так и короля, а также богохульстве в отношении Отца, Сына и Святого Духа. В июле 1696-го, опираясь на новые улики, Николсон возбудил против него дело и взял показания у многих чиновников и граждан по нескольким обвинениям, после чего губернаторская дичь скрылась в Виргинии под опекой Андроса. Оттуда (таковы были слухи, поскольку мало кому доводилось видеть его собственными глазами) Куд тайно снёсся со своими агентами, в частности с Джеррадом Слаем и Сэмом Скарри. Первого он побудил опубликовать в Лондоне для Лордов-Судей «Статьи Обвинения» против Николсона, вменяющие губернатору всё – от папизма и противоестественных привычек до убийства некоего Генри Дентона, клерка Совета и «ключевого свидетеля его преступлений». Несмотря на проблемы с приватирами в Заливе, французами на границе, индейцами по всей Провинции и всяким мором да эпидемиями, Николсон изловчился за это время основать в Энн-Эранделе (переименованном в Аннаполис) колледж, защититься от обвинений Слая и, наконец, летом 1698-го снарядить два шлюпа и сотню человек для поимки последнего, а также Куда на реке Потомак. Слая арестовали и привлекли к суду, где он немедленно заявил, будто его принудил главарь, сам же Куд ускользнул из ловушки.

Печально, но на этом этапе дела забрали из рук храброго губернатора. Шагом, призванным решить зараз много проблем, Его Величество счёл отрядить Николсона в Виргинию на замену его старому сопернику сэру Эдмунду Андросу, который, оказавшись в немилости у короля по причине нападок на доктора Блэра из колледжа Вильгельма и Марии, был понижен до мелкого губернаторства в Вест-Индии. В январе 1699-го (1698-й по старому календарю) перестановка свершилась, и почти сразу же сообщили, что Куд с триумфом вернулся в графство Сент-Мэри. Одни говорили, будто он недооценил Натаниэля Блэкистоуна, преемника Николсона и племянника Кудова свояка, поскольку сей Блэкистоун взял, да и арестовал его в мае того же года; другие твердили, что подобная наивность немыслима в столь хитром интригане – они считали, будто это был просто тайный сговор, и их цинизм покажется оправданным, если учесть, что в июле следующего года Куда простили и освободили по его собственной просьбе, а к 1708-му он получил лицензию на юридическую практику в Суде графства Сент-Мэри! Однако в своё время Эбенезер поделился с сестрой менее циничным и более утончённым воззрением: он указал, что с начала суда над капитаном Слаем никто ничего не слыхивал о капитане Скарри и не находил ни единого следа последнего. Так ли уж невозможно, что человеком, арестованным и помилованным под именем Куда, был этот самый Скарри – либо по сговору с Блэкистоуном, либо как-то иначе? Эбенезер не сомневался, что это реально, а потому вернулся к более основательному вопросу: существовал ли вообще «подлинный» Джон Куд независимо от нескольких его имитаторов или же он был лишь фикцией, созданной предполагаемыми подельниками для ухода от преследования, как поступают деловые люди – регистрируют компании с ограниченной ответственностью, чтобы те отвечали за их авантюры?

В любом случае, известно, что Джон Куд так и не достиг грандиозных целей, которые ему приписывали, и то же самое относится к призрачной фигуре, помещаемой на другой полюс нравственности – лорду Балтимору, по крайней мере, при жизни последнего. Ибо сколь бы ни были двусмысленны цели и средства Чарльза Калверта, если он вообще существовал (и если Берлингейм не воплощал его всецело), уместно утверждать, по крайней мере, что ему отчаянно хотелось вернуть родовые права на Мэриленд. Принимая это во внимание, можно заключить, что он, должно быть, скончался в 1715-м вдвойне разочарованным человеком, поскольку мало того, что Мэриленд находился под властью шестого королевского губернатора, но вдобавок его сын, а также наследник Бенедикт Леонард Калверт двумя годами раньше отрёкся от католичества в пользу Церкви Англии ценой своего годового дохода в четыреста пятьдесят фунтов. Однако именно это отступничество запустило быстрые и разительные перемены в состоянии всей семьи: Чарльз Калверт умер 20 февраля, и отщепенец Бенедикт Леонард стал четвёртым лордом Балтимором; но меньше, чем через два месяца, 5 апреля, скончался сам, и титул был унаследован его шестнадцатилетним сыном, тоже Чарльзом. И вот сей пятый лорд Балтимор был не только, как отец, протестантом, но и смазливым беспутным куртизаном, настолько уважаемым в королевском дому за способности к сводничеству и интригам, что со временем сделался постельничим принца Уэльского. С таким арсеналом талантов ему потребовался ровно один месяц, чтобы добиться того, что не удалось его деду за двадцать пять лет: в мае 1715-го Его Величество Георг I вернул ему хартию Мэриленда с нетронутыми, почти монархическими привилегиями.

Автору кажется, что одних этих чудес достаточно, чтобы вынести приговор госпоже Клио по обвинению в бесстыдстве, некогда выдвинутом против неё нашим поэтом; что же прикажете думать, видя, как в 1728-м этот самый молодой Балтимор предлагает Эбенезеру Куку bona fide[425] должность Поэта и Лауреата Мэриленда? «К Гекубе!» – как имел обыкновение восклицать наш поэт. Или, в духе его гибридных метафор: промерим до дна фарс этой музы и опустим занавес!

Перво-наперво, Читателю надлежит знать, что после взрывного вдохновения, которое по ходу выздоровления в Молдене зимой 1694-го побудило поэта сложить не обещанную «Мэрилендиаду», а гудибрастиками изложенную историю постигших его невзгод, Эбенезер на протяжении последующих тридцати четырёх лет не написал ни одного стихотворения. Гадать, чем было вызвано такое бесплодие – потерей невинности, неудовлетворённостью талантом, отсутствием вдохновения, переменами в личности или какой-то более тонкой причиной – занятие праздное, но сам герой удивился не меньше, чем удивится Читатель, когда обнаружил, что именно за эти десятилетия его слава как поэта ежегодно возрастала! Рукопись нападок на Мэриленд, как помнится, Эбенезер взял с собой во время постыдного бегства из Молдена и через Берлингейма доверил капитану барка «Пилигрим». Тогда он опасался за её сохранность и выбил из Генри заверения в том, что капитан доставит поэму лондонскому печатнику, но дальше в круговороте событий напрочь позабыл о ней, а когда после крещения Эндрю III Жизнь ослабила хватку и выпустила его горло, он лишь равнодушно прикидывал, что с нею стало.

Пренебрежительное любопытство Эбенезера было вознаграждено в 1709-м, когда отец прислал ему экземпляр «Торговца дурманом», отпечатанный Бенджамином Брэггом в «Знаке Ворона» на Патерностер-роу! В сопроводительном письме Эндрю поведал, что капитан «Пилигрима» доставил рукопись какому-то другому издателю, который, не усмотрев в публикации никакой выгоды, пустил её по рукам как курьёз. Со временем она попала к господам Оливеру, Тренту и Мерриуэзеру, былым сотрапезникам Эбенезера, которые, распознав в ней труд товарища, подняли такой шум, что издатель решил рискнуть и опубликовать. Однако на этом этапе Бенджамин Брэгг пронюхал, в чём дело, и заявил о первоочередном праве на поэму, исходя из того, что её автор оставался должен ему за саму бумагу, на которой она написана. Последовал обмен сдержанными угрозами, в конце которого Брэгг запугал соперника, вынудил уступить рукопись и отпечатал её из расчёта спрашивать по шесть пенсов за экземпляр. Эндрю сообщил, что первым результатом стало яростное отрицание третьим лордом Балтимором того, что он неким образом назначил Эбенезера Кука – совершенного ему незнакомого – Лауреатом Мэриленда или кем-то ещё, а также непризнание всего содержания поэмы. Поползли даже слухи об иске к автору по делу о клевете, каковой будет подан Лордом-Собственником, как только король сочтёт уместным вернуть ему Провинцию; однако со временем они прекратились, поскольку в тот же год на поэму начали появляться благожелательные рецензии. Эндрю вставил одну в письмо: «Освежающий отход от обычных лживых панегириков плантациям…» – так было написано в частности. «…Восхитительные гудибрастики… острый ум… утрата для лорда Калверта – приобретение для Поэзии…»

– Какое перо на твою шляпу! – возликовала Анна, читая. – Нет, Эбен, это воистину настоящий плюмаж!

Однако брат, хотя и удивился внезапной славе, впечатлён не был. Казалось, обзор скорее вызвал у него раздражение, нежели порадовал.

– Пустоголовый фат! – воскликнул Эбенезер. – Он нигде не отмечает правдивость поэмы! Я написал её не с тем, чтобы прибыло моему имени, а чтобы убыло мэрилендову!

Тем не менее, в последующие годы «Торговец дурманом» пользовался устойчивой популярностью среди просвещённых лондонцев – хотя и вовсе не той, на какую рассчитывал автор. Критики говорили о поэме как об отличном примере ныне модной сатирической буффонады; они хвалили её рифмы и остроумие, аплодировали характеристикам и карикатурному действию, но ни один не принял всерьёз! Так, некий писатель, комментируя гнев лорда Балтимора, замечал:

«Забавно, что Балтимор, столь жгуче желающий убедить нас в прелести своего былого Палатината, так сурово злословит первого поэта сего Палатината, в то время как сама поэма, коей он гнушается, для нас являет собой первейшее доказательство цивилизованности Мэриленда. Воистину, нельзя назвать убогой плантацию, которая дала рождение столь блистательному уму, как у мистера Кука…»

Подобные похвалы огорчали и умудряли поэта, не принимавшего в них ни слова. В 1711-м, когда старый Эндрю умер и Эбенезеру пришлось прибыть в Лондон с целью удостоверить отцовское завещание, он позволил себе быть накормленным и напоенным Брэггом и Беном Оливером, ставшим партнёром Брэгга в печатне (Том Трент, сообщили они ему, поступился поэзией и государственной церковью, став иезуитом; Дик Мерриуэзер, ухлёстывавший за Смертью в сотне неопубликованных од и сонетов, настолько пленил эту Тёмную Леди, что через сколько-то времени его лошадь вдруг встала на дыбы, сбросила седока на булыжную мостовую, и то, что он считал простым флиртом, превратилось в вечные объятия), но остался глух к уговорам написать продолжение – «Торговец мехом» или «Месть торговца дурманом».

Правду сказать, ему было почти нечего изложить в стихах. Время от времени, когда он занимался поместьем, в голову приходили отдельные рифмованные строки, но беспокойные дни и безмятежные годы, оставшиеся позади, не то притупили поэтический дар, не то заострили критические способности – даже самого «Торговца дурманом» он начал считать безыскусной работой, полной нескладной хандры, туманных аллюзий и громоздких, а то и просто глупых шуток. Ни один из позднейших замыслов уж точно не казался ему достойным пера. В 1717-м, решив, что всё долги перед отцом, какими бы они ни были, выплачены сполна, он продал свою половину Кук-Пойнта некоему Эдварду Куку – тому самому несчастному рогоносцу, которым Эбенезер некогда прикинулся, чтобы бежать от капитана Митчелла, а Анна свою – майору Генри Триппу из дорсетского ополчения. Хотя «их» сыну Эндрю III исполнился к тому времени двадцать один год и любые раны от скандалов, вызванных его рождением, успели зажить, они переехали сначала в Кент, а впоследствии – в графство Принс-Джордж. Для заработка Эбенезер – теперь ему перевалило за пятьдесят – от случая к случаю занимался делопроизводством в качестве помощника Генри и Беннетта Лоу, Генеральных казначеев Провинции, к которым примкнул (с сожалением сообщает Автор) из-за уверенности, будто брат их Николас на самом деле – Генри Берлингейм. Анна, следует отметить, не позволяла себе разделить это заблуждение, хотя брату прощала его, тогда как Эбенезер день ото дня лишь укреплялся в нём. Если, конечно, это и правда было заблуждением: Николас Лоу ни в малейшей степени не походил ни на последнюю его имитацию Берлингеймом, ни на какой другой маскировочный образ наставника, однако был подходящих роста и возраста, обладал пытливым умом, широким кругозором и даже вновь и вновь выказывал то, что только и можно было назвать «космофилистическими» наклонностями. Сверх того, на все намёки и завуалированные расспросы Эбенезера он отвечал лукавой улыбкой и пожатием плеч… Но нет! Подобно Анне, мы воспротивимся соблазну испытать folie à deux[426]: годы сделали нашего героя безрассудным, как и многих других, и на этом всё!

В завершение нашей истории в 1728-м произошли два события. Старый Чарльз Калверт уже чёртову дюжину лет находился под землёй, а потому не мог насладиться, как насладился наш поэт на шестьдесят втором году жизни, последней иронией, касавшейся «Торговца дурманом»: совокупный эффект оного был в точности тем, на какой Балтимор рассчитывал от «Мэрилендиады», и диаметрально противоположным намерению автора. В начале восемнадцатого века Мэриленд, отчасти из-за известной поэмы, приобрёл репутацию страны утончённых и благородных нравов по сравнению с Виргинией, потому поселиться там вдохновились многие блистательные семейства. В признание этого факта пятый лорд Балтимор (тот знаменитый молодой кобель и полузнайка, который упоминался выше) сподобился отправить стареющему поэту письмо, привести из которого достаточно будет следующий фрагмент:

«Мой дед и тёзка при всех его безупречных достоинствах не был знаком с Искусствами и, столкнувшись с помехами исходному намерению наречь вас Лауреатом (что он, как Мы уверены, сделал, несмотря на позднейшее отрицание), не сумел осознать ценность вашего дара Мэриленду. Посему Мы полагаем уместным, чтобы теперь, когда поколение подтвердило достоинства вашего труда, вы наконец приняли, хоть и с опозданием, те должность и титул, которые так давно заслужили. А именно, Поэт и Лауреат Провинции Мэриленд…»

Эбенезер лишь улыбнулся предложению и помотал головой, когда сестра посоветовала его принять.

– Нет, Анна, климат-то в Мэриленде – он для поэта скверный, да и талант мой не настолько вынослив, чтобы там жить. Пусть Балтимор дарует титул тому, кто его заслуживает; что до меня, то я, пожалуй, больше с музами не вожусь!

Однако в тот же год наступила смерть Николаса Лоу, которая до такой степени тронула Эбенезера (из-за его галлюцинации), что он нарушил обет молчания, опубликовав в «Мэриленд Гэзет» «Элегию на Смерть Дстпчт. Николаса Лоу, Эскв.», содержавшую разнообразные аллюзии на его противоречивые чувства к этому джентльмену. Затем, либо потому, что счёл свой талант дозревшим, либо по той причине, что нарушение обета, подобно потере невинности, есть дело непоправимое и из него надлежит извлечь наибольшую пользу (пусть Читатель сам рассудит, какая причина из двух), он не жалел пера: в 1730-м создал долгожданное продолжение «Дурман воскресший, или Зерцало плантатора», которое, увы, не имело успеха оригинала; на следующий год опубликовал ещё одно сатирическое сочинение, на сей раз касавшееся восстания Бэкона в Виргинии, а также пересмотренную (и выхолощенную) версию «Торговца дурманом». Весной 1732-го в возрасте шестидесяти шести он скончался от какой-то ангины, и возлюбленная сестра (вскоре последовавшая за ним), приводя в порядок его дела, нашла среди бумаг эпитафию, которую, хотя она и не датирована, Автор считает последним трудом поэта и прилагает для заинтересованных учёных:

Гниёт здесь Актор, известный обманом,

Автор поэмы «Торговец дурманом»,

Напрасно хвалимый. Мотай на ус

Сию Эпитафию, храни тя Иисус!

Коль награда за труд – слава земная,

Верна та не больше, чем шлюха площадная.

Гони её с ложа фантазий и грёз:

Сношаешься с ней – захлебнёшься от слёз.

К сожалению, наследники сочли неуместным обессмертить предка сим начертанием и взамен украсили надгробье обычной чепухой. Однако то ли сработало его предупреждение, то ли оказалась справедливой жалоба на воздух Мэриленда – тем паче, Дорчестера – который вреден для хрупкой музы, но тамошние топи, насколько известно Автору, не породили более ни одного поэта после Эбенезера Кука, Джентльмена и Лауреата Провинции.