С объявлением перерыва Ричард Соутер и Уильям Смит удалились в другую комнату, после чего Берлингейм, и не думавший искать писчие принадлежности, жизнерадостно признался, что чернильница наполовину полна, но всё равно отрядил ополченца найти для вида ещё.

– Зачем вы обманули нас? – вопросил Эндрю. – Я решительно возражаю!

Генри пожал плечами.

– Чтобы спасти приданое Анны, – сказал он плутовски. – Я не хочу потерять свою долю Кук-Пойнта.

– Генри, нет! – упрекнула его Анна. – Перестань!

– Скоро я с вами поговорю, юная леди, – пригрозил Эндрю. – Прямо сейчас…

– Прямо сейчас у нас кризис, сэр, – вмешался губернатор Николсон, – и мало времени на выработку плана.

– Кризис? Чепуха! Вы слышали мои доводы!

– Да, и контрдоводы Соутера, после которых у вас не останется и ночного горшка. Каковой вульгарный троп напоминает мне… – Он поклонился дамам и собрался уйти.

– Нет, сэр, – настойчиво призвал Берлингейм. – Важно, чтобы и вы услышали.

– Ай-ай, – погрозил пальцем Николсон. – Напоминаю, мы объявили себя судом общего права, и принято считать, что судья должен быть беспристрастным.

– Как и клерк, – сурово добавил Эндрю. – Я выиграю дело без вашей помощи, мистер Берлингейм.

– Да насрать на ваше дело! – вскричал Генри. – Кто владеет этим куском дерьма, заботит меня не больше, чем Эбенезера или вашу дочь! Я пекусь о Провинции.

– М-м? – Губернатор остановился в дверях. – Как это, Генри?

Берлингейм собрал всех мужчин за зелёным столом для совещания.

– Речь идёт о части журнала Ассамблеи, – объявил он. – Все мы здесь, кроме вас, мистер Кук, осведомлены о его природе и значимости. Я прошу просто принять слова Его Превосходительства на веру: без этого документа Билла Смита мы можем потерять куда более серьёзное дело, чем это – всю провинцию Мэриленд! С целым же журналом нам, быть может, всё равно не удастся поймать нашего человека, но, по крайней мере, мы будем иметь основания начать судебное преследование.

– Это так, сэр, – заверил Николсон Эндрю. – Но Генри, в чём суть?

Берлингейм улыбнулся.

– Сэр, мы выслушали мистера Кука и мистера Соутера. Вы не хуже меня понимаете, что при таком раскладе мистер Кук проиграл по всем позициям.

Эндрю выразил яростный протест, а Николсон напомнил Берлингейму, что неэтично просить судью о взятии на себя обязательств до завершения слушаний. Однако его улыбка намекнула – по крайней мере, Эбенезеру – что позиция отца, видимо, вовсе не так сильна, как считал поэт.

– Пожалуй, сэр, я скажу вам сейчас, – обратился Эбенезер к Эндрю. – Я не намерен отрекаться от брака, какими бы ни были его обстоятельства. За состояние Джоан отвечаю я… – Здесь он отмахнулся от возражений Макэвоя. – Нет, Джон, это на мне, и я не брошу её снова даже за тысячу Молденов.

Напрасно указывал отец на то, что речь идёт о больной и умирающей проститутке; тщетно переходил он от гнева к вразумлению, потом – к мольбе, и возвращался к гневу. Эбенезер был непреклонен.

– Тогда покончим с этим! – вскричал в итоге Эндрю. – Женись на шлюхе вторично, когда мы выиграем, и будь проклят! Я молю об одном: позволь сохранить Молден для тебя!

Теперь поэт очутился между конфликтующими обязательствами и не сумел их примирить. Ситуация была мучительной, пока Берлингейм не пришёл на подмогу.

– Джентльмены, всё это в любом случае не по делу, – сказал Генри. – Если у Соутера имеются мозги в его вороватой башке, то он согласится, что брак недействителен (да простишь меня ты, Эбен – твой отец сразу понял, что консумации не было). Но и условие, по которому он потребовался, ложно, ведь Джоан Тост – не Сьюзен Уоррен, а Сьюзен Уоррен – не дочь Билла Смита, и всё тут! Что до остальных аргументов, то они попросту несостоятельны; Соутеру будет легко опереться на прецеденты. Согласен, Том? Ты сейчас не судья.

Сэр Томас Лоуренс признал, что позиция Эндрю представляется ему уязвимой, а Соутера – сравнительно сильной, но добавил, что мистер Кук, по его мнению, прозевал лучшую линию нападения.

– Будь я вашим советником, – сказал он, – то обратил бы внимание на крайность решения выездного суда, а не на его законность. Следовало признать, что Спурданс не прав, но воззвать к смягчению компенсации ущерба – скажем, до условий исходного контракта Смита плюс издержки и сколько-то за беспокойство.

Берлингейм покачал головой.

– Ты не понимаешь проблемы, Том. Мы не хотим победы Соутера, но не смеем дать ему проиграть!

– И почему же, позволь узнать? – осведомился Николсон.

– Из лучших побуждений, – спокойно ответил Генри. – И вы, и я, и сэр Томас – всем нам отлично известно, что в этом суде законности не больше, чем в борделе.

Эбенезер выразил удивление, а Эндрю откровенно обвинил Берлингейма в сговоре с противной стороной, но сэр Томас залился краской, а губернатор Николсон смущённо нахмурился.

– Да полно, Генри! – Он злобно оглядел помещение. – Согласен, это не то, чем занимается губернатор каждый вторник, но дело сделано, чёрт возьми! Если я решу в пользу Смита, то решу в пользу Смита, а если в пользу Кука, то в пользу Кука, и к дьяволу аргументы и прецеденты! Сомневаюсь, что наш друг Соутер обратится к Лордам-Комиссионерам!

– Я уверен, что нет, – согласился Берлингейм. – Но когда судья Хеммейкер узнает, что однажды вечером вы уселись в этой гостиной и отменили решение окружного суда, то будьте покойны – уж он-то поднимет в Лондоне шум! И разве этот звук не порадует Андроса?

– Хватит! – прорычал Николсон. – Мысль вполне ясна. – Его тон не сулил Эндрю ничего хорошего.

– Ладно же, кровь Господня! – крикнул Кук-старший. – Придётся напомнить, господа, что мой голос такой же громкий, как у Хеммейкера, если дело дойдёт до Лордов-Комиссионеров! Коль скоро сей суд не обладает юрисдикцией, то ваше решение против меня не принесёт вам никакой пользы!

– Совершенно верно, – с улыбкой согласился Берлингейм. – Теперь я описал вам общее направление. Кроме того, не меньше, чем остаток «Приватного журнала», нам нужно и само имение. Даже больше. Соутер понимает, что положение его клиента шатко – об этом свидетельствует попытка Смита бежать, но он также знает, что между мной и Куками существует некая связь. Он не уверен в своей позиции, особенно в отношении наших обвинений в безнравственности и подстрекательстве к мятежу. Я думаю, его единственный мотив отстаивать притязания Смита – создать для того больше возможностей торговаться, когда настанет время сделки.

Кипя от ярости, Николсон поиграл тростью.

– Мог бы, знаешь ли, сказать об этом до того, как мы начали суд!

– Это было бы преждевременно, – возразил Берлингейм. – Нам уже удалось избавиться от полковника, и вы с полным правом захватили до поры Кук-Пойнт – действительно отличная работа.

– Ты слишком великодушен!

– Но под таким предлогом вы не осмелитесь удерживать собственность долго и не сможете отдать её по суду ни одной из сторон. Поэтому я посоветовал прерваться.

Николсон вытер лоб.

– Побрал бы чёрт всех барристеров и своды законов! Без них какая была бы Провинция у меня! Что нам делать теперь?

Берлингейм пожал плечами.

– Как поступают все приличные юристы, сэр, когда у них нет дела? Мы уладим его в досудебном порядке!

– Молчи! – предупредил Эбенезер. – Вот и они.

Из соседней комнаты прибыли Ричард Соутер и Уильям Смит. Бондарь и правда выглядел неуверенно, но его советник был неизменно бодр.

– Раздобыли чернил, Мистер Клерк? Отлично! Клянусь святым Людвигом, было бы жаль не записать столь красноречивое выступление мистера Кука!

Общество, ранее сгрудившееся за столом, рассеялось. Увидев с некоторым удивлением, что Анна перебралась к кушетке и глубоко погрузилась в беседу с Джоан, Эбенезер вернулся к отцу. Эндрю был так подавлен развитием событий, что не стал противиться, когда сын взял его за руку и бережно подвёл к месту, где тот сидел.

– С вашего позволения, Ваше Превосходительство, могу я продолжить? – осведомился Соутер.

Берлингейм, заметил Эбенезер, до этого шёпотом совещался с губернатором и сэром Томасом Лоуренсом. Теперь он сел и подмигнул поэту, как будто не о чем было беспокоиться!

– Не можете, – буркнул Николсон.

Лицо Соутера затуманилось.

– Ваше Превосходительство?

– Суд вынесет решение по делу вашего клиента как-нибудь в другой раз, – постановил губернатор. – Сейчас же я отправлю вас обоих в тюрьму Энн-Эрандела. Вы обвиняетесь в заговоре, мятеже и государственной измене, а после того, что сообщил мне присутствующий здесь Тим Митчелл, я ожидаю, что вас повесят ещё до конца года!

Изумление подняло на ноги даже унылого бондаря.

– Тим Митчелл?!

– Да, джентльмены, – улыбнулся Берлингейм. – Отрада и гордость капитана Билли, пока не явился настоящий сын.

Его руки пришли по ходу речи в движение, и внешность волшебным образом преобразилась: напудренный парик исчез, сменившись короткой чёрной шевелюрой; изо рта он вынул занятную штуковину, в которой, как оказалось, сидело три искусственных зуба. Самым жутким было то, как он, похоже, обрёл способность произвольно изменять расположение лицевых мускулов: у всех на глазах он преобразовал форму щёк и распад ноздрей, обычно морщинистый лоб разгладился, а там, где их не было, появились «гусиные лапки». Наконец, голос стал гуще и более хриплым; Берлингейм втянулся в себя, став, как минимум, на пару дюймов ниже; взгляд сделался хитрее – за несколько чудесных секунд Николас Лоу превратился в Тимоти Митчелла.

– Боже правый! – воскликнул сэр Томас Лоуренс, и сам губернатор покачал головой, хотя не мог никогда прежде не видеть подобных трансформаций своего агента.

– Чисто как у Овидия! – подивился Эбенезер. Остальные выразили такой же трепет, за исключением Смита и Соутера, которые онемели от потрясения.

– Итак, мистер Смит, – зловеще произнёс Берлингейм, – сдаётся мне, вам ясно, в какой вы угодите переплёт, если я дам против вас показания – коли что-то непонятно, то разрешаю справиться у мистера Соутера, который за мелкие преступления составит вам компанию в тюрьме.

Бондарь изготовился совершить акт насилия, но Соутер покорно махнул рукой.

– Согласны, что мы вас прижали? Отлично! Тогда слушайте внимательно: я собираюсь разоблачить для преследования всю торговлю опиумом и шлюхами, каковая обеспечивала финансирование коварных планов Джона Куда, а может быть, и Балтимора тоже. Кто бы ни был в этом замешан, – он улыбнулся Эндрю, – сей человек будет призван к ответу, независимо от его положения…

– Парик святого Людовика[416], человече! – проскулил Соутер. – Посади нас за решётку, и делу конец, только избавь от этого благочестивого злорадства!

– Терпение, Дик, – поднял палец Генри. – Это всего лишь преамбула к сделке. Опираясь на силу моих показаний, Его Превосходительство поручил сэру Томасу возбудить дела против Куда, Билла Митчелла и всех предателей-сутенёров из его шайки – возможно, за исключении вас.

Смит прищурился, а выражение лица Соутера стало расчётливым, когда Берлингейм предложил снять обвинения против них в обмен на бондареву часть «Приватного журнала», на оборотной стороне коего предположительно находились записи Куда о конфискациях и преследованиях во время его короткого правления. Смит тотчас же согласился, но Соутер его осадил.

– Билл, ты только подумай о последствиях, – предостерёг он. – Полагаешь, мы доживём до конца месяца, если Куд прознает, что мы отдали бумаги? К тому же, сдаётся мне, Его Превосходительство возлагает на них большие надежды, раз делает такое предложение, а ты знаешь сам – то, что приносит одиннадцать пенсов, так же запросто принесёт и шиллинг…

– Сержант, уведите их, – гаркнул Николсон. – Мне жаль разочаровывать тебя, Генри, но больше я не стану торговаться с предателями ради дневника твоего деда.

– Постойте! – тут же крикнул Соутер. – Мы отдадим вам проклятые бумаги! Только дайте письменное обещание…

– Я не такой дурак, – покачал головой Николсон.

– О горе! Тогда хоть так: нам не будет никакой пользы от сделки, если Джон Куд убьёт нас – обеспечьте нам безопасный проезд в Виргинию, и бумаги ваши.

Берлингейм ещё раз посовещался шёпотом с губернатором и сэром Томасом.

– Его Превосходительство советует мне обеспечить вам безопасный путь, – объявил Генри, – но не на условиях первого соглашения. Утром мы вывезем вас из Мэриленда, если Смит откажется от всяких притязаний на это поместье.

– Благослови вас Бог, сэр! – вскричал Эндрю.

– Боже милостивый! – воспротивился Соутер. – Вы из нас высосете всю кровь досуха!

– Вдобавок мы отправим вас не в Виргинию, а в Пенсильванию, – ухмыльнулся Николсон. – У меня в Виргинии хватает врагов.

– Ну и лжецы же те, кто называет вас папистом! – воскликнул Уильям Смит. – Вы толком даже не язычник!

– У нас нет выбора, Билл, – вздохнул Соутер. – Тащи бумаги, а я составлю документ о передаче прав.

Остальные возликовали: Анна и Эбенезер с облегчением обнялись; Эндрю чопорно извинился перед Берлингеймом и похвалил за план. Так же сделали Николсон, сэр Томас и Джон Макэвой. Роксанна и Генриетта смотрели одобрительно. Безучастной осталась лишь Джоан Тост, и вид её омрачил радость Эбенезера.

Бондарь вышел под стражей и вернулся со свитком пожелтевших бумаг, в которые Берлингейм так и вцепился. Он и сэр Томас бегло просмотрели оборот и заявили, что в сочетании с журналом Ассамблеи 1691 года улик достаточно, чтобы начать преследование Куда и его сообщников. Затем, пока Соутер, сэр Томас и губернатор обсуждали детали передачи Молдена, а также переправы двоих через Залив в Пенсильванию, Берлингейм отвёл Эбенезера в сторону.

– Помнишь историю, которую я рассказал по пути в Плимут? – спросил он взволнованно. – Как Поухатан захватил сэра Генри и капитана Джона?

Эбенезер улыбнулся.

– Если мне не изменяет память, они заключили какую-то срамную сделку насчёт королевской дочери, но чем дело кончилось, мы так и не узнали. Здесь остальное?

– Да, и, по-моему, история кончена. Давай, прочтём, пока Том и губернатор занимаются этими подонками.

Сразу и на месте, невзирая на общий накал страстей в комнате, они совместно прочитали вторую и последнюю часть «Приватного журнала» сэра Генри Берлингейма, которая начиналась там, где закончилась первая – с того, что автор и капитан Джон Смит, заточённые в селении Императора Поухатана, ждут рассвета, когда последний должен был рискнуть их жизнями, чтобы сделать то, что оказалось невозможным для самых способных юношей деревни: лишить Покахонтас девственности.

«Нас препоручили двум дюжим Стражам [написал сэр Генри], наказав им исполнять любое наше желание и умертвить, ежели вздумаем бежать. Тогда мой Капитан затеял потчевать меня отчётами, бесконечными и сальными, о разных девах из экзотических стран, коих он дефлорировал. Он угощал меня этим, пока я не устал настолько, ч^т притворился спящим, но всю ночь украдкой за ним следил.

Около полуночи мой Капитан, уверовавший, будто я сплю, поднялся с ложа (такого же, как у меня, грязного тюфяка на голой земле) и призвал одного из наших Стражей. За этим последовало совещание шёпотом, хотя и не такое уж приглушенное, раз я разобрал суть. Он постоянно поглядывал: сплю ли я? И для недогадливых, да, я спал, но один глаз держал приоткрытым, а оба уха – востро, а потому внимал их беседе без труда. Смит заявил, ч^т он голоден, это немало подивило меня, так как я видел, он проглотил на императорском пиру столько, ч^т хватит перезимовать всему Джеймстауну. Он потребовал немедля принести еды. Дикарь не захотел утруждаться, так мне показалось, тем более, когда мой Капитан взялся расписывать, по каким томится блюдам, а именно: один баклажан (сей фрухт иногда именуют Обержином) с кукурузной мукой, в к^от его приготовить; и вода, ч^тбы запить…»

– Баклажан! – пробормотал Берлингейм.

«Он твердил, ч^т белые люди только так и готовят фрухт баклажан. О чём я знал, ч^т это ложь.

Дикарь взмолился, напомнив о часе ночи и времени года, но мой Капитан настаивал (помимо того, ч^т подкупил его какой-то безделушкой из своего поганого кармана), потому тот наконец согласился украсть баклажан и муку из хранилища близ императорского дома. Отбыв, Страж отсутствовал какое-то время, на протяжении к^от мой Капитан кружил по хижине, аки муж, чья жена рожает; при этом он не забывал удостовериться, опять и опять, в том, ч^т сон мой безмятежен и глубок.

Когда дикарь вернулся с двумя высушенными баклажанами и полным блюдом муки, не говоря о глиняном кувшине с водой, мой Капитан вознаградил его второй побрякушкой и попросил удалиться, если не трудно, из хижины и сесть снаружи, ибо белые люди (по его утверждению) всегда приготовляют пищу втайне. Страж сделал, как было велено, сгорая от желания изучить свои сокровища, а мой Капитан, оставшись один, немедленно взялся обрабатывать баклажан в страннейшей манере, какую я когда-либо наблюдал. Право слово, я был настолько потрясён, ч^т даже спустя недели здесь, в Джеймстауне, когда стал записывать сие повествование в мой дневник, мне было нелегко осознавать, ч^т всё это правда. Ибо не узри я этого лично, то никогда бы не поверил, будто видел нечто иное, нежели непристойное порождение какой-то грязной фантазии. Воистину бесконечны и пребывают вне кругозора людей благоразумных и добродетельных порочные рецепты и практики тех блудливых особ, служителей плоти, кои всё ещё ставят Венеру & Бахуса превыше целомудренной Минервы и со рвением академистов изучают все приёмы и тёмные изыски похоти! Я краснею, поверяя это дело бумаге, даже сим приватным страницам моего журнала, к^от, клянусь, не увидит никто, покуда я жив».

– Вот тебе и на! – воскликнул Берлингейм. – Не хватает куска страницы, и следующей тоже! Смекаешь, Эбен, что тут у было?

– Имеешь в виду Священный Баклажан, о котором говорил Тайак Чикамек? Не исключено, что некая связь имеется…

– Я уверен – так и есть! Чёрт возьми, что это может значить?!

Они продолжили чтение. Генри с выражением жадного, почти мучительного нетерпения, а Эбенезер – с первыми уколами тревоги.

«По сей причине [повествование возобновилось после отсутствующего отрывка] я испытал великую досаду, когда, придя через несколько часов в чувство, открыл, ч^т на самом деле перешёл в состояние, к^от до этого симулировал, а именно – глубокий безмятежный сон…»

– Будь он проклят! – вскричал Берлингейм.

«Мой покой был нарушен дикарским Стражем и Смотрителем. Вскочив, я увидел, ч^т Солнце уже взошло. Снаружи до моего слуха донеслись вопли и вой многих дикарей. Я сообразил, ч^т они собрались на энергичное искушение их принцессы моим капитаном. Он же, когда я взглянул на него, был полностью одет, а поскольку не было видно никаких признаков Обержина или других вещей, я призадумался, не была ли сцена, к^от я наблюдал минувшей ночью, просто диковинным сном из тех, от коих обычно страдают люди, когда смерть на пороге…»

– Выходит, он это видел, чем бы оно ни было, – заключил Эбенезер.

– Но страница пропала!

«Правда то, продолжил журнал, ч^т когда мы покинули хижину под присмотром наших стражей-дикарей и нас повели на городскую площадь, мой Капитан выказывал некоторое затруднение при ходьбе, будто избегал сводить ноги, но этот недостаток можно было с тем же успехом приписать как страху (к^от, как хорошо известно, способен расслабить чресла), так и некоему странному поведению накануне вечером. Первое казалось более вероятным, ибо представшее перед нами зрелище было каким угодно, только не утешительным.

Вкруг двора стояли местные жители, вопившие и завывавшие ужасающим образом. Внутри созданного большого кольца находилось меньшее, составленное десятком или дюжиной императорских военачальников. То были огромные смуглые дикари, разряженные в перья и раскрашенные в высшей степени жутко, на к^от не было вообще ничего, помимо этих украшений; скакали они и плясали, издавая неистовые крики, и потрясали ихними Томагавками. В центре сего малого круга сидел Император Поухатан, возвышавшийся над толпой в высоком кресле, а перед ним на чём-то вроде алтарного камня лежала Покахонтас, раздетая и связанная кожаными ремнями для языческих обрядов. Однако несмотря на грубость обращения, Принцесса будто ни капли не беспокоилась, а на лице её застыла широченная улыбка, из чего я заключил, ч^т сия гнусная манера представлять дев к помолвке должна быть до того общепринята у дикарских народов – а все мы рабы Привычки – ч^т они даже наслаждаются ею в своей языческой греховности. Но всё же я исполнился трепета тем паче потому, ч^т, отметив значительные мужские достоинства тех дикарей, кои скакали целиком обнажённые, и памятуя о скромном оснащении моего Капитана (к^от, как я украдкой приметил, при всём своём хвастовстве был лишь сносно экипирован для венерических упражнений), не увидел надежды на то, ч^т он преуспеет там, где оплошали все они. Воистину, на его месте я не сумел бы явить даже малую толику мужского достоинства, зная, ч^т те злые Томагавки готовы проломить мне башку при первом намёке на несовершенство.

Едва нас высмотрев, все дикари загалдели вдвое громче. Стоявшие в большом круге орали и били в ладоши, а военачальники прыгали. Даже Покахонтас изловчилась ёрзать на её пьедестале, каковые движения, если учесть, ч^т она была связана, выдавали необычную гибкость членов и готовность ко всему, ч^т могло воспоследовать.

Нас доставили в малый круг и установили перед алтарём Венеры (при взгляде на к^от у меня к щекам прихлынула кровь), после чего дикари приступили к моему Капитану и одним рывком сдёрнули с него портки. Оттуда, где я стоял, а вышло так, ч^т это было позади него, зрелище оказалось довольно непривлекательным, но все перед ним вдруг перестали шуметь. Император прикрыл глаза от утреннего Солнца, ч^тбы получше его рассмотреть, а Покахонтас, невзирая на путы, к^от скрепляли её прочно, как те, ч^т Вулкан изготовил для своей неверной супруги – сия Покахонтас, знаете ли, чуть не сломала шею, вглядываясь, и та распутная улыбка, к^от поначалу играла на её лице, истёрлась совсем.

Далее мой Капитан развернулся вполоборота взглянуть, на месте ли я. Тогда мне наконец довелось узреть причину всеобщего изумления, а также результат его ночного колдовства, каковой, если описывать, то придётся выйти за все границы вкуса и приличий, но умолчать о нём означало бы изменить Истине и оставить под покровом тайны то, ч^т последовало. Посему, дабы покончить с этим: хрен моего Капитана стоял в полную мощь, и то, ч^т раньше служило поводом, скорее, к сожалению, нежели удивлению, теперь выглядело поистине устрашающей махиной – польза от дьявольского варева была таковой, ч^т когда его елдак изготовился к нападению, мой Капитан нарастил его громаду до одиннадцати дюймов, не меньше, а в диаметре – почти до трёх. Оружие Богов! Вдобавок оный инструмент был весь огненного цвета, источал аромат ванили с чесноком и выглядел крепким, как камень, на к^от лежала его жертва. От простолюдинов поднялся мощный гул; военачальники, без сомнения бывшие прежними женихами Принцессы, повалились на колени как бы в молитве; Император вскочил со своего высокого трона, смятённый той участью, к^от готова была постичь его дочь, а ч^т до самой Покахонтас, то она намертво лишилась чувств.

Тотчас же мой Капитан напрыгнул для трудов, о коих я не решаюсь сказать ничего, кроме следующего: милосердно, милосердно Провидение, державшее языческую деву в обмороке, покуда он творил всё то, чего никто не делал раньше! И столь избыточно будет добавить, ч^т Император вскоре взмолился, прося завершить испытание, пока его дочь не рассталась с жизнью земной. Поухатан объявил моего Капитана победителем, отменил висевший над нами смертный приговор, распустил собрание и велел перенести Покахонтас в его дом, где она в течение трёх последующих дней пребывала между жизнью и смертью. Затем нам устроили пир, на котором Поухатан изъявил желание выдать дочь за моего Капитана, так как сравниться с последним мужественностью не мог ни один дикарь его племени. Мой Капитан отказался, на ч^т Император разгневался, и нас вернули бы в хижину, не предложи мой Капитан посвятить его в тайну, посредством коей он так себя нарастил. Это более чем удовлетворило Императора, для к^от пора сих излишеств давно миновала, и мы оставались в наилучших отношениях до тех пор, пока наконец не выдвинулись в Джеймстаун с отрядом дикарей для подмоги в дороге.

Легко догадаться, ч^т на протяжении сего путешествия мой Капитан всячески похвалялся и важничал. Я обязан ему жизнью, заявил он, ибо его деяние спасло нас обоих, и посулил убить меня каким-нибудь тайным и трусливым способом, если я заикнусь в Джеймстауне об обстоятельствах нашего спасения. Едва ли я мог возразить, так как он и правда меня выручил, но то был горький плод, ибо мне приходилось безропотно сносить его высокомерие и бахвальство. Короче говоря, мне предстояло врать, будто меня оставили у Опеканкануга, а к Императору отвели только моего Капитана. Более того, он так обнаглел, ч^т показал мне письменный отчёт о его спасении через Покахонтас, к^от вознамерился включить в свою лживую «Историю»: в сей версии не упоминалось о гнусной дефлорации Принцессы, а просто заключалось, ч^т её пленили его мужественная стать и пригожий лик! Так вышел фарс и балаган, с к^от мне пришлось изображать согласие и к^от сподвиг меня, в надежде успокоить растревоженную совесть, доверить сей правдивый отчёт моему дневнику. На каковой, молю Бога, никогда не падёт блудливый взгляд моего Капитана!»

На этом «Приватный журнал» сэра Генри закончился, если не считать одной последней записи, сделанной спустя несколько недель после его возвращения в Джеймстаун и всего за пару месяцев до согласия на роковое путешествие по Чесапику:

«Март, 1608: Покахонтас, императорская дочь, наконец-то полностью поправившая здоровье, осаждает со своей свитой городские врата, осведомляясь о моём Капитане. Он всячески сторонится её, хотя в отсутствие оной, а также в своей «Истории» восхваляет в самых возвышенных выражениях. Правда в том, ч^т мой Капитан боится разоблачения его грязной авантюры, и я подозреваю, ч^т он разрывается между нежеланием жениться на ней (и этим превратить в порядочную женщину) и желанием ещё раз насытить похоть. Ибо, хотя меня тошнит от одного его голоса, так я его ненавижу, он не может держать при себе свой похабный подвиг и вынужден тайком искать моего внимания и заявлять, будто в жизни не срывал более сочного цветочка, etc., etc.

Что касается самой Принцессы, она по-прежнему томится у ворот, вся изнывая, и через свиту посылает ему плетёные корзины огромных сушёных баклажанов…»

– Тело Господне! – вскричал под конец Берлингейм. – Ваше Превосходительство, полюбуйтесь!

Николсон улыбнулся из-за зелёного стола, за которым завершал сделку с Соутером.

– Никак, новая улика против Куда?

– К черту Куда! – ответил Берлингейм. – Вот здесь, сэр, прочтите! Это про загадочную историю с баклажаном, о которой я говорил! Боже, хоть бы был рецепт! Тут какая-то энкаустика или афродизиак – как ты думаешь, Эбен? Тот «огненный цвет» звучит как phlogosis[417]… Проклятье, но в чём же секрет? С ним я мог бы спасти эту несчастную Провинцию!

– Ничего не пойму, иди к дьяволу! – возразил Николсон, такой же озадаченный, как и все, кроме Эбенезера, но когда ему разъяснили содержание «Журнала», а также его важность, он посерьёзнел. – Затея всё равно рискованная, – молвил губернатор, имя в виду предложенную Берлингеймом миссию на острове Бладсворт, – но поразить их этим трюком с баклажаном…

– Я мог бы это сделать! – настоял Генри. – Я стал бы королём Ахатчвупов к концу недели, будь у меня рецепт! Смит! – Он набросился на очумелого бондаря. – Где недостающая часть бумаг? Клянусь, ты не покинешь Провинцию, пока мы её не получим!

К удивлению Эбенезера, прежде, чем бондарь успел недоумённо возразить, впервые за всё это время заговорила Джоан Тост.

– Бесполезно ему угрожать, – сказала она. – Он понятия не имеет, чего вы хотите и где это искать. Страницы украла я и собираюсь оставить их при себе.

Берлингейм, Николсон и сэр Томас принялись упрашивать её отдать недостающие листы или хотя бы раскрыть трюк, при помощи которого капитан Джон Смит победил в Виргинии; они расписали невероятную серьёзность ситуации на острове Бладсворт и план Генри по недопущению восстания – всё впустую.

– Посмотрите на меня! – горестно воскликнула девушка. – Взгляните на плоды сладострастия! Оприходована на двенадцатом году жизни, заражена на двадцатом и мертва на двадцать первом! Растерзана, погублена, изнасилована и предана! Женская доля в лучшем случае изрядно горька; неужто вы думаете, что я выдам этот смертоносный рецепт, чтобы сделать её ещё хуже?!

Тщетно пообещал ей тогда Берлингейм никогда не использовать формулу Смита в развратных целях – только раскрыть для Ахатчвупов свою личность.

– Когда чёрт заболел, он обернулся монахом![418] – парировала Джоан. – Придёт время, и вы возжелаете дитя вон от Анны или ещё от кого… Сама я не стану готовить вам мерзкое зелье!

– Значит, это всё-таки какое-то питьё, он его принимает! – выкрикнул Генри. – Или какая-то мазь?

Николсон ударил тростью в пол.

– Нам нужно знать, девонька! Назови цену!

– Хотите подкупить покойницу? – рассмеялась Джоан. – Нет, сэр, Бог свидетель – Огромный Пияв и так кусает больно, я не добавлю ему зубов, у него их уже достаточно! Но погодите… – Она вдруг предстала ушлой, словно Соутер. – Говорите, мне можно назвать цену?

– В разумных пределах, конечно, – подтвердил губернатор. – То, о чём ты попросишь, должно быть нашим, чтобы это отдать.

– Отлично, – сказала Джоан. – Раз так, моя цена – Молден.

– Нет! – крикнул Эндрю.

– Пожалуйста, нет! – воззвал Эбенезер, который до сих пор находил дискуссию столь же постыдной, какой её считала Анна.

– Это высокая цена, – заметил Берлингейм, с любопытством глядя на Джоан.

– Не за причинение такого вреда моему полу, – ответила она.

Тут даже Макэвой счёл нужным присоединиться к хору возражений.

– Дорогая моя, что ты будешь делать с этим имением? – спросил он ласково. – Оно тебе теперь ни к чему. Если ты хочешь обеспечить кого-то другого, то что ж – возможно, губернатор распорядится.

Джоан обратила к нему лицо, и выражение смягчилось, хотя решимость – нет.

– Джон, ты знаешь не хуже меня, что никого нет. Зачем спрашиваешь? Неужели забыл первое правило сутенёра? – Для остальных она назвала его: – Шлюху можно спросить о цене, но не о мотивах. Моя цена – Кук-Пойнт навсегда. Соглашайтесь или убирайтесь.

Николсон и Берлингейм переглянулись.

– Решено, – постановил губернатор. – Том, подготовь бумаги.

– Нет, верой клянусь! – возопил Эндрю. – Это незаконно! Право вернулось ко мне, когда Смит отозвал претензию!

– Вовсе нет, – сказал Берлингейм. – Оно перешло к Провинции.

– Будьте вы прокляты! На чьей вы стороне?

– Пока что на стороне Провинции, – ответил Генри. – Эти страницы стоят пары Молденов.

Кук-старший пригрозил обратиться к Лордам-Комиссионерам, но губернатор был не из пугливых.

– Я редко стоял на почве более твёрдой, чем нынешняя, – заявил он. – Если я спасаю Провинцию, то взывайте хоть к королю, что бы этим ни выгадали – и удачи. Миссис Кук, где бумаги?

Эбенезер, пока не услышал непривычное обращение, совершенно не понимал мотивов Джоан. И вот внезапно, хотя предчувствие было всем, чем поэт располагал, по спине пробежал холодок, а сердце запылало.

– Где ваши? – потребовала она в ответ и пальцем не шевельнула, пока сэр Томас не передал в её владение право на Кук-Пойнт. После этого девушка спокойно извлекла из-за корсета плотно сложенные листки, которые, когда она вручила их Берлингейму, чтобы тот развернул, действительно оказались тремя недостающими страницами «Журнала».

– Боже мой, Эбен, ты посмотри! – воскликнул он. – Джоан, можно ему взглянуть?

– Не моё, чтобы запрещать, – пасмурно ответила она и как будто вернулась в прежнее апатичное состояние.

«Сперва [было написано в новообретённом фрагменте] он прилично вылил воды на блюдо с мукой и пальцами размял месиво в густую пасту. Затем оставшуюся воду в её сосуде пододвинул к маленькому костру, к^от дикарь, бывший в достаточной мере христианином, развёл нам от холода. Когда он увидел, ч^т вода эта начинает дымиться и булькать, то вынул из кармана (к^от, видно, был поистине вместителен!) разнообразные ингредиенты и добавил их в пасту. Из них я смогу назвать лишь несколько, так как не посмел открыть моему Капитану, ч^т сон мой притворный, но из его похвальбы мне позднее стало-таки известно, ч^т то был рецепт, весьма ценимый для определённой цели (насчёт к^от я ещё пребывал в невинном неведении) у африканских черномазых, у коих он его и выведал. А именно: доля «Крепящего Древа»[419] (то есть коры этого древа, Nux vomica, из к^от аптекари получают бруцин и стрихнин), 2 или 3 мелких сухих пимиенто[420] (к^от черномазые именуют «Zozos»), дюжина горошин чёрного перца и столько же зубков чеснока с 1 или 2 стручками ванили для придания аромата. Одновременно он вскипятил второй декохт: воду, смешанную с несколькими каплями масла мальвы – я тогда не понимал, для чего. Все эти травы и специи, добавлю, он носил с собой не только ради настоящего применения, но и как приправы к пище, к^от за годы сражений с Маврами привык вкушать жгучей, а потому уламывал судовладельцев доставлять ему их из индийских портов.

Когда сия паста была готова, и вода в обоих сосудах закипела, мой Капитан занялся разрезанием баклажана, и произвёл это своеобычно, ибо принято обхватывать Обержин и нарезать поперёк от верхушки до конца, производя тонкие круглые ломтики, но мой Капитан, вынув из-за пояса нож, разделил фрухт надвое вдоль сверху донизу. Далее он выдолбил глубокие канавки в каждой половине, и, когда те были соединены, словно литейная форма, в середине образовалась глубокая цилиндрическая полость около 3 дюймов в диаметре и 7 или 8 глубиной, так как баклажан был необычно крупным. За всем этим я наблюдал с растущим любопытством, но стараясь не выдать притворство.

Покипятив какое-то время оба странных варева, мой Капитан снял их с огня. Первое, в к^от были все специи, он помешал и стал заливать в пасту, пока не получилось нечто вроде гипса. Затем он разделся и на моих изумлённых глазах возложил руки на свой член, оттянув ту часть, к^от Дети Израиля имеют обыкновение предлагать Иегове, и обнажил свою кровяную головку. Закрепив так стручок (к^от поэты уподобляли тому Змею, ч^т искусил Матерь Еву в Саду), он нанёс на него гипс и вложил меж двух половинок баклажана. Тот пробыл внутри несколько минут, невзирая на то, ч^т испытание несомненно было болезненным из-за специй и других жгучих штуковин в рецепте. Мой Капитан искажался лицом, гримасничал, будто засунул свой хер прямиком в огонь, а когда наконец убрал Обержин и смыл гипс варевом с маслом мальвы, то я без труда увидел, ч^т эта его часть воистину обгорела! Он даже старался не прикасаться к ней, боясь последующей боли.

Сейчас, хотя зрелище было далеко от поучительного для человека с чистой совестью и высоко нравственного, я всё же должен признать, ч^т проявил к нему большой интерес как из природного любопытства, так и стремясь измерить для себя глубины греховности моего Капитана. Ибо христианину всё-таки приятно страдать от изучения порочности, ч^тбы утешиться (без греховной гордыни) её контрастом с его собственной праведностью. Не говоря о той истине, которую свидетельствуют Августин и другие Отцы: подлинная добродетель обитает не в невинности, а в полном знании коварных хитростей Дьявола…»

На том кончился фрагмент, приведший сэра Генри к нечаянному сну и резкому пробуждению.

– Я могу это сделать! – пробормотал Берлингейм. – Это всё, что мне нужно!

Эбенезер отвернулся, возмущённый не только рассказом, но и другими, более близкими образами. Он заметил, что и Анна, хотя не читала «журнал», знала о его значении: взор сестры был потуплен, щёки пылали.

– Ну, что же, – подал голос губернатор, вставая со своего места. – Полагаю, Том, наши дела здесь завершены. Утром отправь этих негодяев на мой корабль и проследи, чтобы их доставили в Пенсильванию.

Остальные тоже зашевелились.

– Эгей, господин Лауреат! – посмеялся Соутер с другого конца комнаты. – Игра сыграна, а у вас по-прежнему ни гроша, как в Сент-Джайлсе!

Эндрю ругнулся, а Николсон недовольно нахмурился.

– Ошибаешься, Дик Соутер, – сказала с кушетки Джоан.

Все тотчас повернулись к ней.

– Мне осталось недолго, – сообщила она, – а имение жены, когда она умирает, переходит к мужу.

– Охереть! – задохнулся Эндрю. – Ты слышишь, Эбен?

Раскрытию мотива возрадовались все, кроме Соутера и Смита. Поэт бросился обнимать жену, а его отец прослезился от счастья.

– Замечательная девочка! Роксанна, она настоящая святая!

Но Джоан отвернула лицо.

– Остаётся единственная опасность, какую мне видно, – сказала она. – Как сегодня уже говорили, такой фальшивый брак, как наш, может быть расторгнут, а моё завещание оспорено в судах, поскольку супружество ещё остаётся консумировать.

Общество обмерло, близнецы в ужасе отшатнулись.

– Боже правый! – прошептала Роксанна и вцепилась в руку Эндрю. Берлингейм был зачарован.

Бондарь хрипло расхохотался:

– Вот это да! Ах! Ах! Соутер, слышишь девку? Она поистине Вавилонская Блудница, и Кук должен её оприходовать ради имения! О, ха! Я не дотронусь до неё даже табачной палочкой!

– Мальчик мой… – с трудом выговорил Эндрю. – У неё… венерический недуг, ты же знаешь… и я, хотя люблю Молден, как саму жизнь, никогда не думал о тебе плохо…

– Стойте, – перебил Берлингейм. – Эбен, ты заберёшь её заразу, но не умрёшь, полагаю: вероятно, это попросту триппер, чёрт его побери, а не французская болезнь. Проклятье, парень, раз Молден висит на волоске…

Поэт покачал головой.

– Это неважно, Генри. Что бы у неё ни было, оно по моей вине, из-за нашей злополучной любви. Наследство теперь мало заботит меня помимо того, что я должен его заслужить. Я жажду расплаты: искупления грехов против девушки, против отца, против Анны, против тебя, Генри…

– Какие грехи? – вскинулась сестра, подойдя к нему. – Из всех на планете, Эбен, ты самый безгрешный! Как по-твоему, что ещё заставило Джоан пройти полсвета через все эти ужасы, если не то твоё качество, которое погубило меня для других мужчин и даже Генри поставило на грань помешательства?.. – Она вспыхнула, сообразив, что наговорила лишнего. – Ты есть самый дух Невинности, – тихо закончила Анна.

– Это преступление, в котором я обвиняюсь, – ответил брат, – преступление невинности, бремя коей должен нести Посвящённый. Вот подлинный Первородный Грех, в котором рождены наши души: не то, что Адам познал, а то, что ему пришлось познать – короче говоря, то, что он был невинен.

Поэт присел на край кушетки и взял Джоан за руку.

– Однажды эта девушка отпустила мне сей грех, а я усугубил его, бросив её. Каков бы ни был исход, я радуюсь этому второму шансу очиститься.

– Боже! – сказал Макэвой. – Ты собираешься это сделать?

– Да.

Анна обвила его шею руками и заплакала.

– Как я тебя люблю! Мы заживём здесь вчетвером, а если Генри не останется на острове Бладсворт… – Её голос угас. Берлингейм осторожно отвёл Анну от кушетки.

Эбенезер целовал руку Джоан, пока та наконец не обратила на него измученный взор.

– Ты устала.

Она закрыла глаза.

– Не представляешь, как.

Он встал, продолжая держать её за руку.

– Я ещё не окреп, чтобы отнести тебя в наши покои…

Эбенезер неуклюже огляделся, меняясь в лице. Все женщины заливались слезами; мужчины – кто качал головой, как Макэвой и губернатор, кто кривился, как Эндрю, или просто хмурился с ужасом и отвращением, как Смит и Соутер.

– Почту за честь! – вскричал Берлингейм, и чары рассеялись.

Все засуетились, чтобы скрыть общее смятение: Эндрю и Джон Макэвой принялись утешать своих женщин; сэр Томас и Николсон собрали бумаги и потребовали табаку; Смит и Соутер покинули комнату в сопровождении приставов.

Берлингейм взял Джоан на руки.

– Всем доброй ночи! – весело пожелал он. – Эндрю, велите стряпухе подать с утра свадебный завтрак! – Направившись в коридор, он со смешком добавил: – Смотрите, сколько миль одолевают падшие, чтобы умножить своё число! Идём, Анна, для этой задачи нужна дуэнья.

Краснея, сестра взяла брата под руку, и близнецы последовали наверх за своим посмеивающимся наставником.

– Ну что же! – донёсся из гостиной голос отца. – Нам есть за что выпить, дамы и господа! – И, обратившись к невидимой кухарке, позвал: – Грейс? Грейс! Чёрт возьми, Грейс, тащи нам бочонок!