Поскольку вопрос о праве на Молден был главным для всех на протяжении по меньшей мере нескольких дней, губернатору Николсону не пришлось долго собирать в гостиной свой необычный суд. Присутствовали все заинтересованные стороны, включая, как минимум, одну, желавшую очутиться в каком-нибудь другом месте: пара кавалеристов Ополчения графства Дорчестер перехватила Уильяма Смита на берегу невдалеке от дома, и беспокойство, читавшееся на его лице, опровергало утверждение, будто он хотел просто подышать свежим воздухом. Два судьи расположились за столом зелёного сукна спинами к очагу, остальных они рассадили перед собой большим полукругом; Генри Берлингейм вооружился пером с бумагой и сел слева от Николсона, напротив сэра Томаса, откуда весело взирал на собравшуюся компанию.

Эбенезер, потрудившийся по случаю одеться, пристроился на подлокотнике кресла Анны в самом конце полукруга справа (с позиции судей); хотя он, понятно, желал, чтобы владение Кук-Пойнтом вновь было признано за отцом, вся былая тревога выветрилась под действием событий и откровений недавнего прошлого – его волнение объяснялось простым предвкушением. Анна, пребывая в новообретённой безмятежности, захватила с собой шитьё, которому, казалось, принадлежало всё её внимание; можно было подумать, что девушку вообще не заботит судьба имения. Справа от неё уселся Эндрю Кук, сосавший трубку так яростно и упорно, что дым будто клубился не изо рта, а из пор. Время от времени он бросал глубоко озабоченный взгляд на детей, словно боялся, что они исчезнут у него на глазах или превратятся в кого-то ещё; остальное время Эндрю нетерпеливо таращился на стол и прихлёбывал из стакана ром, которым Николсон приказал обнести собравшихся.

Ни разу он не взглянул на кожаный топчан, где рядом с ним сидели Роксанна Рассекс, Генриетта и Джон Макэвой. Болтали они, как сообщила Эбенезеру Анна, о примирении старых любовников. Никто из них не говорил об этом прямо – вдова мельника опротестовывала слух, ссылаясь на вечную преданность памяти Бенджамина Лонга. Эндрю так же ссылался на память об Энн Боуэр-Кук, но Роксанна, несмотря на всю её невозмутимость, была необычно жизнерадостна, карие глаза сияли, и казалось, будто она постоянно смакует какую-то интимную шутку. Эндрю же, когда дочь заверила, что ни она, ни Эбенезер не сочтут его повторный брак оскорблением памяти матери, вконец сконфузился и посоветовал той сперва подумать о собственной помолвке, а уж потом устраивать его. Поэт до сего времени не осознавал, что отец не так уж безнадёжно стар, ему всего пятьдесят пять или около того – не старше, например, Берлингейма по отношению последнего к близнецам – и он вполне жизнеспособен на вид, несмотря на седеющую бороду, сухую руку и недавно подорвавшееся здоровье.

Рядом с Роксанной, в центре, сидели воссоединившиеся любовники Генриетта и Макэвой, о которых не гуляло никаких слухов: они не скрывали свои чувства, и все полагали, что скоро будет объявлено о помолвке. Справа от них, по другой дуге, сидели Ричард Соутер, Уильям Смит, Люси Роботэм и полковник, её отец, в таком порядке – правда, сидя расположились все, кроме последнего. Полковник напыщенно расхаживал позади кресла, в котором куксилась от стыда его дочь. Бондарь рассматривал свои башмаки и время от времени нетерпеливо кивал в ответ на то, что шептал ему Соутер: он не глядел ни на Эбенезера, ни на ополченцев в шотландках и с мушкетами наготове, пятью минутами раньше произведённых Николсоном в судебные приставы.

За неимением молотка губернатор постучал по краю стола тростью.

– Ладно, чёрт побери, сей манориальный суд объявляется открытым. Наш верный друг Ник Лоу разработал толковый шифр для записи устной речи, а потому мы назначаем его клерком сего заседания.

Эбенезер усмотрел в ситуации многообразие возможностей.

– Если Вашему Превосходительству будет угодно… – дерзнул он начать.

– Не будет, – рыкнул губернатор. – Вам скоро предоставят пропасть времени, чтобы высказаться.

– Это насчёт клерка, – упёрся поэт. – Ввиду исключительной сложности рассматриваемого дела, где столь большую важность имеет установление личности, мне кажется, что было бы разумно с самого начала взять за твёрдое правило: Суд не предпримет никаких действий и не выслушает никаких показаний, кроме как при условии, что все участники выступят под своими настоящими именами, дабы не возникло сомнений в законности судебных постановлений. В связи с этим прошу Ваше Превосходительство назначить и привести к присяге клерка под его настоящим именем.

Анну это предложение понятным образом встревожило, а остальных – особенно Эндрю – озадачило, но и Николсон, и сэр Томас явно оценили замысел поэта создать выгодный для себя прецедент, и Берлингейм, чуть кивнув, дал понять, что одобряет намерение.

– Бесспорно, разумнейшая процедура, – согласился губернатор и объявил гостиной: – Да будет известно, что Николас Лоу это, так сказать, nom de querre[411] нашего доброго друга, и мы назначаем его судебным клерком под настоящим именем: Генри Берлингейм Третий – я правильно говорю, Генри?

Тот подтвердил идентификацию новым кивком, но его, как и близнецов, внимание приковалось к Эндрю Куку, который побелел при упоминании имени.

– Пресвятая Дева! – расхохотался Макэвой, не зная ситуации. – Это в самом деле ты, Генри? Нет конца чудесам в эти дни! Ты слышала, Генриетта…

Девушка цыкнула на него; Эндрю принуждённо встал, глазами меча в Берлингейма молнии.

– Бог свидетель! – начал он, но был вынужден помедлить и глотнуть пару раз, чтобы обуздать чувства. – Я сведу тебя в Ад, Генри Берлингейм…

Он шагнул к столу; Эбенезер подался вперёд и поймал его за руку.

– Сядьте, отец, вам не из-за чего ссориться с Генри, и никогда не было. Это на меня нужно гневаться, а не на них с Анной.

Тот уставился сначала сыну в лицо, не веря ушам, а потом на руку, его придержавшую, но больше не тронулся с места.

– Да будет тебе, Эндрю, – сказала миссис Рассекс. – Ты в этом деле обвиняемый, а не истец. Обманщику, если на то пошло, не пристало жаловаться на обман.

– Полностью согласен! – громыхнул полковник Роботэм и неловко закашлялся под загадочным взглядом Берлингейма.

Николсон постучал, призывая к порядку.

– Ваши личные разногласия вы скоро уладите, – сказал он. – Сядьте, мистер Кук.

Эндрю сделал, как было велено; Роксанна склонилась шепнуть ему что-то на ухо, а Анна восхищённо потрепала брата по руке. Пульс у Эбенезера оставался учащённым, но Берлингейм подмигнул ему и тем согрел сердце. Однако через секунду настала очередь поэта испытать потрясение: к двери подошла кухарка-француженка и шёпотом о чём-то сообщила; ополченцы, заступившие ей путь, передали слова губернатору; похоже, послание состояло из двух частей, первую из которых он воспринял с кивком, а вторую – с проклятием.

– Вам будет приятно услышать, мадам Рассекс, – объявил тот, – что друг ваш капитан Эвери ускользнул от нас и держит путь в Филадельфию, где, уверен, найдёт уютную гавань и не испытает недостатка в подельниках.

Роксанна ответила, что ни давнишняя любовь к Долговязому Бену Эвери, ни последний долг перед ним не ослепили её настолько, чтобы не видеть порочности пиратства; она будет признательна Его Превосходительству, если тот вспомнит, что именно она доложила о местопребывании Эвери, и не станет позорить её инсинуациями насчёт несуществующей связи.

– Полностью согласен, – сказал Эндрю. Эбенезер с Анной удивлённо переглянулись, а Губернатор, впечатлившись пылом Роксанны, кивнул в знак извинения.

– Мне также доложили, что одно из наших недееспособных лиц пожелало примкнуть к нам, и так как мистер Берлингейм считает эту особу серьёзным свидетелем по многим пунктам, я попрошу его прежде, чем мы приступим, помочь приставам доставить её сюда.

Эндрю, Роксанна, Генриетта, Джон Макэвой – все пристально взглянули на Эбенезера, черты лица которого от таких новостей пустились в привычный пляс. Какие-то секунды он боялся очередного паралича, но при виде Джоан, несомой её эскортом и похожей на какого-то ослабевшего в темнице бедолагу, поэт вскочил с подлокотника.

– Ах, Господи!

Все мужчины поднялись и загудели; Эндрю тронул сына за плечо и пару раз кашлянул для ободрения. Зрелище и впрямь удручало: на лице и одежде Джоан грязи не было, Анна с Роксанной о том позаботились, но само оно, казалось, изгваздано болезнью, зубы пребывали в плачевном состоянии, а глаза – те карие глаза, так восхитительно сверкавшие в «Локетс» – запали и покраснели. Она была не старше Генриетты Рассекс, но из-за недуга вкупе с грубой шерстяной ночной сорочкой и всклокоченными волосами походила на ведьму или престарелую обитательницу Бедлама. Макэвой застонал при виде такой картины, Люси Роботэм прикрыла глаза, Ричард Соутер беспокойно шмыгнул носом, а его клиент и вовсе не стал смотреть. Джоан была слишком слаба, чтобы сидеть прямо, и её, укутав одеялами, уложили на кушетку подле Генриетты, заботливость которой показывала, что у Макэвоя нет секретов от девушки.

Лишь после того, как Джоан устроили на кушетке, она признала трепетное присутствие Эбенезера пристальным взглядом.

– Помоги мне и прости меня Бог! – вскричал поэт. Он повалился на колени перед кушеткой, прижал к губам руку Джоан и залился над нею слезами.

– К порядку! К порядку! – приказал Николсон. – Можете сидеть, если желаете, подле жены, мистер Кук, но мы никогда не покончим с делом, ежели не начнём. Миссис Кук, какое бы зло ни причинил вам подлец, очевидно, что он сожалеет. Вас устроит, если он поменяется местами с миссис Рассекс, или будет лучше, если он оставит вас в покое?

– Если бы желания были пирожками, нищие бы не голодали, – ответила Джоан, и, хотя поговорка являлась колкой, она прозвучала слабо и хрипло. – Никогда мне не было хуже, чем когда я желала ужинать.

– Тогда поступайте, как вам будет угодно, мистер Кук, – заключил губернатор. – Но аккуратно.

Миссис Рассекс пересадила Эбенезера на своё место в изголовье Джоан, а сама взяла кресло, предложенное Эндрю Куком, который мрачно взирал на сына. Вне поля её зрения поэт оставил в своей руке безжизненную кисть жены; ему было невыносимо смотреть на остальных, но слева деловито пощёлкивали спицы Анны, и этот звук впивался в него гвоздями.

– Итак, – сухо молвил Николсон, – теперь я уверен, что мы можем приступить к делу. Пусть клерк соблаговолит привести к присяге Эндрю Кука и начать запись.

– Этот человек не будет приводить меня к присяге, – заявил Кук-старший. – Я столь же охотно присягну дьяволу!

– Любой, кто не выйдет и не присягнёт, лишится права притязать на своё жалкое имение здесь и сейчас, – пригрозил Николсон.

Эндрю ворчливо присягнул.

– Возражаю, Ваше Превосходительство, – сказал Соутер. – Свидетель не поднял правую руку.

– К чертям возражение! – ответил губернатор. – Он может поднять руку не больше, чем Генри – свой хер, как понятно любому, если тот не подлец и не болван. Теперь, мистер Кук, садитесь: поскольку многие из вас так или иначе заинтересованы в деле, а нам не удаётся слушать его в подобающем здании суда, я объявляю всю эту гостиную свидетельской трибуной. Можете отвечать с мест.

– Но колени святой Розалии[412], Ваше Превосходительство! – запротестовал Соутер. – Кто ответчик и кто истец?!

Губернатор коротко посовещался об этом с Томасом Лоуренсом, который затем объявил, что в связи с необычайной сложностью притязаний и обвинений слушания начнутся в форме судебного следствия, а уж оно, как только дело прояснится, преобразуется в порядочный суд.

– Это не сверх того, что мы все привыкли делать при Лорде-Собственнике, – подчеркнул он. Соутер больше не возражал, даже когда Николсон, словно желая его искусить, предпринял экстраординарный шаг: мол, пусть все присутствующие присягнут одновременно – будут хором повторять, взявшись за руки и выстроившись в цепь, начиная с Берлингейма, который возьмёт в руки Библию.

– Итак, мистер Эндрю Кук… – Он справился с лежавшим на столе документом. – Правильно ли я понимаю, что пятого дня марта 1662-го вы приобрели сей участок земли у некоего Томаса Мэннинга и его жены Грейс за семь тысяч фунтов табака, а в дальнейшем возвели на нём этот дом?

Эндрю подтвердил частности сделки.

– А правда ли, что начиная с 1670-го и до минувшего сентября этой собственностью управлял некий Бенджамин Спурданс?

– Да.

– Где этот Спурданс? – спросил Николсон Берлингейма. – Разве ему не положено находиться здесь?

– Мы пытаемся его разыскать, – сказал Генри. – Похоже, он исчез.

Далее Эндрю в ответ на расспросы губернатора засвидетельствовал, что по его приказу первого апреля Эбенезер отбыл из Плимута принять всецелую ответственность за плантацию, и что для удобства он наделил сына полнотой власти поверенного во всех вопросах, её касающихся.

– А не было ли так, что после этого он в сентябре на выездной сессии суда в Кембридже безвозмездно даровал Кук-Пойнт Уильяму Смиту?

– Да, он это сделал, клянусь добрым святым Венцеславом[413], – уверенно вставил Соутер. – У Вашего Превосходительства имеется бумага, доказывающая сие.

– Его обманули! – крикнул Эндрю. – Он понятия не имел, что речь шла о Молдене, а кроме того, не обладал властью распоряжаться собственностью!

– Не понимаю, почему нет, – возразил Соутер. – Какое дело может касаться плантатора больше, чем распоряжение его плантацией?

Тут в схватку вступил полковник Роботэм.

– Ваше Превосходительство, этот вопрос целиком неуместен! Тот, кто даровал Кук-Пойнт Смиту, был матёрым самозванцем, как мистер Кук признал сам, и притязания моей дочери приоритетны в любом случае, поскольку настоящий Эбенезер Кук лишился собственности в июне на борту корабля, проспорив её преподобному Джорджу Табмену, а Табмен передал право моей дочери ещё до того, как свершился сей новый обман!

– Врёшь, лысая жопа! – заорал Соутер, и Эндрю поддержал.

Николсон встал и ударил тростью в пол.

– Вполне достаточно, чёрт побери! Допрос окончен!

Этому заявлению удивился даже Берлингейм.

– Он же едва начался! – воспротивился Эндрю. – Вы ещё ничего не слышали!

– Воздержитесь от высказываний вне очереди, иначе вас выведут из зала, – осадил его губернатор. – Мы с самого начала сказали, что как только установим ответчика, сразу кончим дознание и приступим к суду. Допрос завершён.

Эндрю просиял:

– Значит, вы согласны, что настоящий ответчик – я, а лживые притязания пусть отстаивают эти воры?

– Ничуть, – ответил Николсон. – Ответчик – я, то есть Провинция Мэриленд. Мы, будь я проклят, конфискуем дом с землёй, а уж вы все назовите причину, по которой нам не до́лжно их удерживать именем Его Величества.

– На каком основании?! – вопросил Соутер. – Это извращение правосудия!

Губернатор замялся, но Берлингейм, явно восхищённый оборотом событий, шепнул ему что-то. Тогда Николсон произнёс:

– Сие совершается ради благополучия Провинции и американских плантаций Его Величества. Предполагается, что дом этот служит центром грязной торговли, а сама торговля предположительно управляется мятежными и предательскими элементами в Провинции. Как губернатор я имею полное право конфисковать собственность предателей и подозреваемых в предательстве дабы впоследствии вершить суд по обвинениям против них.

– Дубильня святого Севера[414]! Никаких обвинений нет!

– Совершенно верно, – признал губернатор. – Было бы преступно выдвигать столь серьёзные обвинения в «особом» суде и без слушаний. Короче говоря, все вы находитесь под домашним арестом за подрывную деятельность и ждёте соответствующего заседания, а никакого заседания не будет, пока мы не разберёмся с правом на это поместье!

Сам сэр Томас был откровенно поражён.

– Это не имеет прецедентов! – запричитал полковник.

– Напротив, – торжествующе возразил Николсон, – это та самая уловка, при помощи которой судья Холт понудил короля Вильгельма отобрать хартию на Мэриленд у Балтимора.

Конфискации тотчас придали официальный характер: статус сэра Томаса изменили с судьи на защитника ответчика; Эндрю, Уильям Смит и Люси Роботэм стали объединёнными истцами, после чего дело «Кук и прочие против Мэриленда» объявили открытым.

– Святые угодники, ну и ну! – посмеялся губернатор. – Такого судейства не забудешь!

Затем он постановил выслушать первым полковника Роботэма как адвоката Люси, поскольку его претензия по времени опережала прочие. Тот, явно чувствуя себя не в своей тарелке, поведал о деталях игры на борту «Посейдона»; о последнем пари, заключённом до пленения Лауреата, из-за какового пари право на Кук-Пойнт перешло к преподобному Джорджу Табмену из прихода Порт-Тобакко; о браке преподобного Табмена с Люси (впоследствии аннулированном по причине двоежёнства), приобретении ею права на Кук-Пойнт и, наконец, о её браке с самим Лауреатом.

Николсон крякнул.

– Теперь послушайте, полковник Роботэм: вы человек ответственный, хотя когда-то служили Куду и губернатору Копли; не считай я вас другом Правосудия – никогда не назначил бы судьёй Морского Суда. Вы честны и справедливы – честь для порочной Провинции…

– Благодарю вас, сэр, – пробормотал полковник. – Бог свидетель, что я не жажду ничего, кроме правосудия…

– Тогда взгляните вон на того костлявого малого на кушетке и признайте, что он не больше муж вашей дочери, чем я, а также не тот, кто заключил пари с Джорджем Табменом!

– Я никогда и не говорил, будто это он, – возразил полковник. – Эндрю Кук сам заявил нам всем…

– Нам известны его лживые заявления, – перебил Николсон, – и мы не хуже вас знаем, почему он назвал сыном Генри.

Эти слова полковник Роботэм воспринял легко.

– Он думал, что его отпрыск мёртв, и понадеялся обмануть меня при помощи самозванца. Но если Вашему Превосходительству угодно знать, сэр, то я считаю, что человек, который отрекается от мёртвого родного сына, с такой же лёгкостью отречётся и от живого; даже дважды или трижды столь же запросто, как единожды. Моё мнение, сэр, состоит в следующем: когда он узнал, что его сын проиграл его имущество, он сговорился с мистером Лоу – или с Берлингеймом, кто бы это ни был – чтобы обмануть нас; и когда мой бедный зять появился со своими спутниками, и мистеру Берлингейму пришлось раскрыть себя, мистер Кук хладнокровно подкупил этого негодяя-слугу, чтобы тот выдавал себя за него. Я могу представить множество свидетелей с «Посейдона», которые определят мужа дочери как Эбенезера Кука, а этого вероломного мошенника – как его лакея, и все они поклянутся, как клянусь сейчас я, что на борту он то и дело претендовал на должность хозяина.

Губернатор покачал головой.

– Сильно боюсь, Джордж, что зять ваш, находящийся наверху, и есть тот наглый слуга. Мне глубоко неприятен этот скандал, и я сочувствую вам, обременённому ветреной дочерью, но в то же время убеждён, что вот этот парень – подлинный Эбен Кук. В придачу к показаниям его отца, сестры и мистера Берлингейма, я располагаю письменным свидетельством, которое дал под присягой Бертран Бёртон – тот самый человек в вашей комнате (мистер Берлингейм предусмотрительно заручился этим документом до того, как горемыку одолела лихорадка). Я прочту его вслух и пущу по рукам, чтобы все убедились.

Он озвучил подписанное Бертраном признание в том, что лакей несколько раз выдавал себя за Эбенезера, а также в его неправомочном пари с Табменом и жульническом браке с Люси Роботэм. Несмотря на взбудораженное состояние, у поэта потеплело на душе от такого жеста искупления.

– Это просто очередной обман! – возразил полковник. – Они воспользовались бредом умирающего!

– Нет, Джордж, – мягко промолвил Николсон. – Он в самом деле слуга по имени Бертран Бёртон.

– Ах, Пресвятая Дева! – простонала Люси. Миссис Рассекс бросилась её успокаивать.

– Но тело Господне! – Полковник сжал кулаки и храпнул. – Взгляните на мою дочь, сэр! Жульнический или нет, а брак был консумирован!

– Без доли обоснованного сомнения, – согласился губернатор. – Я полагаю, ни один мэрилендский суд не оспорит брак, если только на аннулирование не подаст сама ваша дочь, что является её законным правом. Однако муж её – Бертран Бёртон, а не Эбен Кук, и сей суд отвергает притязание Люси Роботэм на какую-либо часть сего имения, опирайся оное хоть на брак, хоть на ту самую фальсификацию Табмена. Записано, Берлингейм?

Генри кивнул. Эндрю и Ричард Соутер широко улыбнулись, наблюдая поражение полковника. Эбенезер, хотя ему было очень жаль и дочь, и отца, тоже испытал облегчение от того, что из игры выбыл хотя бы один претендент. Губернатор объявил Роботэму, что тот может уйти или остаться, как пожелает.

– Уйду сей же миг, – с превеликим чувством заявил полковник, – иначе прикончу эту лживую пиявку наверху. Да простит ему Бог!

Подобающе гостеприимный теперь, когда их спор разрешился в его пользу, Эндрю вызвался проводить Роботэмов до кареты, но полковник отверг эту любезность и вывел плачущую дочь из комнаты.

– Итак, – сказал Николсон, шмыгнув носом. – Могу ли я считать, что теперь мы все понимаем, кто является Эбеном Куком, а кто нет? Отлично. Тогда, что касается спора между мистером Смитом и мистером Эндрю Куком, я полагаю, что главных вопросов три: вопрос закона, вопрос факта и снова вопрос закона, в такой очерёдности. Давали ли Эбену Куку его полномочия поверенного право отказаться от этого поместья? Если да, то как он от него отказался – с пониманием дела или по неведению? И если по неведению, то является ли передача тем не менее действительной по закону? Сейчас, джентльмены, я попрошу вас рассмотреть первый вопрос.

Эндрю взял слово и заявил, что хотя фактически в предписании его сыну не был особо оговорён запрет на отказ от имения, ни один разумный человек не усомнится в том, что дух оного предписания именно таков – с какой стати он отдал бы юношу в учение к Питеру Паггену, если бы собирался избавиться от владений в Мэриленде?! Однако, добавил Эндрю, если всё же найдётся некто настолько придирчивый, что усомнится в его намерении, то он представит в качестве доказательства копию завещания, составленного в 1693-м, где он передаёт Кук-Пойнт детям в равных долях. Может ли Суд заподозрить здесь желание отца, чтобы сын отказался от собственности? Эндрю закончил говорить в крайнем негодовании и с багровым лицом. Когда тот умолк, Роксанна кивком показала убеждённость в справедливости его доводов и одолжила ему льняной носовой платок промокнуть лоб.

– Если позволит Ваше Превосходительство, – заявил в свою очередь Соутер, – то мой клиент безбоязненно признаёт намерение Эндрю Кука. Мы ничуть не сомневаемся, что молодому человеку не было поручено избавиться от Кук-Пойнта, но милостивый святой Абдон[415], сэр, дело в полномочиях, а не в инструкции: я утверждаю, что если предписание законным образом давало молодому мистеру Куку право отказаться от собственности, то вопрос об отцовской санкции становится несущественным.

Губернатор почесал нос и вздохнул:

– Суд согласен.

Далее Соутер добился от Суда очередной уступки: если бы в ходе управления поместьем Эбенезер счёл целесообразным сдать в аренду, продать или подарить его небольшую часть, то такие действия полностью оправдывались бы словами «во всех вопросах, его касающихся» – поскольку, в конце концов, сам дурман, для продажи которого существует плантация, является частью поместья. И, отстояв эту точку зрения, Соутер заявил, что нечто, применимое к части, применимо и к целому; вывести из языка предписания какое-то произвольное ограничение будет абсурдом.

– Если мистер Эбен имел право продать один табачный лист, – заключил тот, – то он имел право продать и всё имение.

Эндрю заладил в качестве опровержения, что столь широко истолковывать формулировку «во всех вопросах, его касающихся» означает по сути противоречить ей, ибо если поверенный избавляется от всего поместья, то этим самым он избавляется и от своей власти поверенного.

– Что он и сделал! – рассмеялся Соутер. – Мы это никогда не оспаривали!

Николсон посоветовался с Берлингеймом и сэром Томасом.

– Весьма опасаюсь, – заявил он затем, – что по первому вопросу Суд должен вынести решение в пользу мистера Смита. Для надсмотрщика с полномочиями поверенного обычной, к примеру, практикой бывает закреплять части поместья за законтрактованными работниками во исполнение их обязательств – насколько я помню, как раз из-за такого дела мистер Спурданс судился с мистером Смитом в Кембриджском суде. И хотя у поверенных принято советоваться с собственниками перед совершением любой крупной сделки, при отсутствии какого-либо условия об обратном Суд должен постановить, что Эбен Кук был законным образом уполномочен избавиться от поместья, если считал это нужным.

Для Эндрю это стало тяжёлым ударом; Эбенезера же тронуло то, что в отцовском взгляде было больше горя, чем гнева.

– Что касается второго вопроса, – сурово продолжил Николсон, – то позвольте мне просто спросить, существует ли какое-то расхождение мнений. Вы же убеждены, мистер Кук, что мальчик отдал наследство мистеру Смиту нечаянно?

– Да, – подтвердил Эндрю. – Эбен сам поклянётся в этом, как и… – Он запнулся, не желая произносить имя Берлингейма, – как и клерк сего Суда, а также эта несчастная молодая леди, на которой мистер Смит принудил моего мальчика жениться. Оба были свидетелями дарения. Сверх того, Ваше Превосходительство может справиться с записями выездного окружного суда, сентябрьская сессия…

– Уже справился, – сказал губернатор. – Мистер Соутер, намерены ли вы оспорить сей факт или согласитесь с тем, что даритель не осознавал характера дарения?

– Мы не собираемся оспаривать это, – ответил Соутер. – Однако…

– Нет, сэр, покамест избавьте меня от ваших «однако». Итак, продолжим: как поверенный Эндрю Кука Эбенезер Кук имел полное право даровать Кук-Пойнт Уильяму Смиту, но все стороны согласны с тем, что он сделал это, не зная, что дарит собственное поместье. Сейчас я попрошу Эбенезера Кука во всех подробностях описать обстоятельства дарения, а после мы покончим с этим мерзким делом.

Поэт отпустил руку Джоан достаточно надолго, чтобы подчиниться: он подробно, насколько смог вспомнить, рассказал о путешествии с Генри Берлингеймом в Кембридж; об их споре по поводу отношения невинности к справедливости; о негодовании, вызванном судом под руководством судьи Хеммейкера; о своём вмешательстве в слушание дела «Смит против Спурданса» и нескольких положениях своего вердикта, каковой воспоследовал.

– То было возмутительное нарушение Правосудия, которое я невинно стремился исправить, – заключил он. – Но когда мою невинность с меня содрали, мне стало ясно, что ничего я не исправил, а совершил несправедливость: не только подарил то, что не было моим, чтобы делать такие подарки – имею в виду, в моральном смысле – но и, поступив так, разорил доброго и преданного человека, Бена Спурданса. А косвенно, отдав этот дом Уильяму Смиту, чтобы тот превратил его в гнездо порока, я погубил и многих других, за что да простит меня Бог.

– Понятно, – холодно улыбнулся Николсон. – Может ли Суд сделать вывод, что ваша оценка невинности была впоследствии немного пересмотрена?

Эбенезер не смог улыбнуться в ответ, хотя понимал, что в вопросе нет никакой злобы.

– Суд может, – ответил он тихо и сел на место. Поэт редко прежде приходил в такое уныние от себя самого, какое испытывал сейчас, когда, пережив столько опасностей, получил возможность осмыслить урон, нанесённый его невинностью. Он едва обратил внимание на тот факт, что на сей раз Джоан сама взяла его за руку; украдкой, виновато глянул он на сестру, печальный взгляд которой откровенно сказал, что жест не остался незамеченным.

Николсон же истребовал от Эндрю Кука и Ричарда Соутера предварительное заявление по вопросу о действительности дарения.

– Тезиса у меня три, сэр, – заявил Эндрю. – Перво-наперво скажу, что у судьи Хеммейкера не было полномочий уступать своё место моему сыну, который не знает права, а потому тот приговор в отношении Спурданса был незаконным; во-вторых, даже если приговор был законным, то дарение – нет, ибо свершилось по неведению; и в-третьих, даже если невинное дарение будет признанно имеющим законную силу, условия моего сына не были выполнены. Я имею в виду, что Смиту было велено найти супруга для девицы по имени Сьюзен Уоррен, якобы его дочери, но я считаю, сэр, что её брак с моим сыном недействителен, на двойном основании: его принудили жениться на ней, а зовут её не Сьюзен Уоррен, а Джоан Тост. Таким образом, условия не были соблюдены, и дарение следует отменить.

Эбенезера чрезвычайно встревожил этот последний тезис, хотя отцовский талант убеждать произвёл на него немалое впечатление.

– Прошу слова, Ваше Превосходительство! – взмолился поэт.

– Не сейчас, – ответил Николсон. – Слово имеет мистер Соутер.

Соутер заявил о своём намерении показать, во-первых, через правовой прецедент, что в определённых обстоятельствах судья Хеммейкер имел-таки право передать свои полномочия, потому что фактически он их не уступал: иными словами, всё, что он сделал – даровал Эбенезеру возможность объявить приговор, который затем утвердил и, таким образом, узаконил, но мог с той же лёгкостью и отвергнуть; на самом деле это была всего-навсего консультация, которой Хеммейкер воспользовался, так как судьи при рассмотрении сложных гражданских случаев часто консультируются с экспертами и незаинтересованными третьими сторонами (более того, добавил Соутер специально для Эндрю, необходимо признать, что Эбенезер и был не заинтересованной стороной, иначе дарение совершалось бы осознанно и вряд ли могло бы оспариваться). Во-вторых, он собирается продемонстрировать как через причину, так и через прецедент то, в чём искренне не усомнится ни один человек: законно подписанный законный контракт обязателен к исполнению; осведомлённость в его условиях есть ответственность подписантов. Кроме того, будет насмешкой над правосудием считать, будто нарушение контракта со стороны Бена Спурданса было более предосудительным, чем нарушение со стороны господ Кука и сына; если по мнению выездного окружного суда Уильяму Смиту причитался весь Молден (за вычетом полутора акров) в возмещение обид, то несомненно, имение причиталось ему в неменьшей степени и по той причине, что владельцем был сквайр Кук, а не бедный Спурданс – ведь Спурданс тоже, следует напомнить Суду, обладал полномочиями поверенного, а потому поступил в интересах Эндрю, когда лишил бондаря справедливого вознаграждения. Что же касается той жалкой казуистики насчёт брака…

– Если Ваше Превосходительство позволит, – перебил его Берлингейм в этом пункте, – у меня кончились чернила. – Он предъявил Николсону бумагу, на которой шифровал показания. – Видите, мне пришлось оставить тираду мистера Соутера записанной только наполовину. Прошу Ваше Превосходительство дозволить удалиться за новой чернильницей, а заодно и пером получше.

Сперва на лице губернатора нарисовалось нетерпение, равно как на лицах Соутера и Эндрю Кука, но что-то в выражении Берлингейма – Эбенезер тоже это заметил, тогда как Соутеру с его места не удалось – заставило Николсона изучить страницу.

– Ладно, Генри, это докука, но ничего не поделать – к тому же осмелюсь сказать, что я не единственный здесь, кому вручила повестку Мать-Природа. – Он пристукнул по краю стола и поднялся. – Сей Суд объявляет перерыв примерно на полчаса. Если угодно, можете выйти из комнаты, но не из дома.