Столетие за столетием, так показалось Эбенезеру, он пребывал в царстве Люцифера, где в наказание за Похоть и Гордыню подвергался двойной пытке: первая заключалась в перемещении с короткими интервалами из вечного пламени в лёд Коцита, замороженный крылами самого Короля Ада; вторая, менее частая, но более мучительная, состояла в созерцании сливающихся и перетекающих одно в другое лиц Джоан Тост и сестры Анны. Джоан склонялась подле него с ликом воодушевлённым и чистым, как тогда, в Лондоне: платье было новым, зараза исчезла, глаза сияли ярко и ласково – право слово, то было вовсе не её лицо, а Анны Кук! Далее, рассматривая сестру, он видел, как глаза краснеют и тускнеют, зубы гниют в дёснах, плоть покрывается гнойными язвами пока, наконец, с лицом Джоан Тост она не становится самой Джоан Тост, после чего цикл иногда повторялся. От метаморфозы у поэта неизменно перехватывало дыхание; он хрипел и вскрикивал, колотил руками и ногами по пламени ли, по льду и сыпал невнятными богохульствами столь же туманными, как «Pарè Satan aleppe…» Плутоса[405]. Поэтому не трудно представить, с какой радостью он узрел Анну ничуть не изменённой, когда спустя какое-то время открыл глаза и обнаружил, что та сидит у его постели и читает книгу. Сама глубина облегчения воспрепятствовала его выражению: Эбенезер сразу провалился в глубочайший сон без сновидений.

После второго пробуждения поэт обрёл большее понимание, осознал, что был болен и сколько-то бредил – день или месяц, этого он не знал – а теперь лихорадка прошла. Его бесконечно обрадовало увидеть, что сестра по-прежнему бдит у его ложа, поскольку теперь Эбенезер вполне мог к ней обратиться.

– Дражайшая Анна! Как мило с твоей стороны со мной нянчиться…

Поэт не договорил, во-первых, потому что она, плача от счастья, сорвалась со стула, чтобы обнять его, а во-вторых, потому что вдруг понял, насколько невероятно её нахождение здесь, явно целой и невредимой!

– Боже, где я? – прошептал он. – Как ты здесь очутилась?

– Слишком долго рассказывать! – всхлипнула Анна. – Ты дома в Молдене, Эбен, и слава Богу, что ты вернулся в мир живых! – Не отпуская его, она крикнула в дверной проем, – Роксанна! Скорее сюда! Эбен очнулся!

– Роксанна тоже здесь? – Поэт прикрыл глаза, чтобы собраться с силами.

– Ты ослаб, бедняжка! Господи, известно ли тебе, как я плакала, когда узнала, что сделал капитан Эвери, и как хотела умереть с тобой, как боялась, что ты скончаешься тут, в Молдене, и испортишь чудо… ей-Богу, рассказать нужно столько всего!

Вошли миссис Рассекс и Генриетта, тоже без явных следов страданий, и поэт, когда первоначальные восторги отступили, узнал обстоятельства их бегства.

– Это был промысел Божий, не больше и не меньше, – начала миссис Рассекс. – А как иначе объяснить? Долговязый Бен Эвери – это Бенджамин Лонг[406] из Чёрч-Крика, мой первый и давно потерянный возлюбленный!

Сразу же после расправы над тремя пленниками-мужчинами, поведала она, приватир вызвал на корму женщин с объявленным намерением получить удовольствие, но вышло так, что пострадали они лишь от нескольких похотливых высказываний, поскольку после того, как он узнал сперва её христианское имя, а потом, допросив более подробного, имя девическое, отношение капитана полностью изменилось: Эвери принёс свои извинения за то, что отправил за борт мужчин, понадеялся, что те благополучно достигнут острова Шарп, и, рискуя жизнью, изменил курс, приведя шлюп в устье Северна, где сказал дамам adieu и вернулся на свой корабль, оставив капитана Кейрна, чтобы тот единолично доставил их в Энн-Эрандел!

– Мы не знаем, был ли это Бенджамин Лонг, – призналась Генриетта. – Он не ответил на матушкины вопросы. Но я не могу объяснить его поведение никак иначе…

– Конечно, это был мой Бенджи, – сказала миссис Рассекс. – Милый мальчик тридцать лет назад сбежал в море и стал пиратом.

На этот счёт она выказала спокойную невосприимчивость к возражениям, и Эбенезеру, несмотря на вопиющую маловероятность совпадения, пришлось признать, что у него нет более разумной гипотезы, способной объяснить внезапную душевную щедрость Долговязого Бена Эвери. Он сел, чтобы всех по очереди обнять, а сестру – снова и снова, после чего в изнеможении рухнул на постель. Его пребывание в Аду, как он теперь выяснил, на самом деле длилось четыре дня, по ходу которых поэт балансировал между жизнью и смертью. Макэвой и Бертран тоже были прикованы к постелям из-за воздействия стихий, хотя и не находились в коме. Первый уже вполне оправился, но лакей, которого только наутро отыскали в хлеву, всё ещё оставался в тяжёлом состоянии.

– Хвала Небесам, они живы! – воскликнул Эбенезер. – А что отец, и Генри Берлингейм, и бондарь? Это их я слышу внизу?

Действительно, из комнат на первом этаже доносились голоса нескольких мужчин – очевидно, споривших.

– Да, – ответила Анна. – Дело такое, что все они под домашним арестом, пока не уладится с нашим имением! Губернатор Николсон весьма встревожен мятежом и оборотом опиума, а потому перевёл Кук-Пойнт на своего рода военное положение до твоего выздоровления. Тем временем все обвиняют всех, и никто не знает, чей титул законен.

Она объяснила, что по прибытии в Энн-Эрандел они с капитаном Кейрном явились в дом губернатора, подняли того с постели, несмотря на неурочный час, и доложили, насколько смогли свести воедино, о своём похищении, деятельности на острове Бладсворт и порочном предприятии, региональным штабом которого явно стал Молден. Благодаря упоминанию бумаг Джона Смита и репутации Кейрна как благонравного гражданина Сент-Мэри-сити, губернатор Николсон принял их отчёт за чистую монету: в погоню за «Причудой» капитана Эвери отправили два вооружённых пинаса, а сам президент Совета, сэр Томас Лоуренс, ещё до рассвета выехал с дамами в Кук-Пойнт, уполномоченный губернатором действовать в качестве его представителя во всём, что касается благополучия Провинции.

– И Пресвятая Дева, – рассмеялась Генриетта, – до чего же нам с этих пор весело!

Эндрю Куку, сообщила она, преподнесли ряд столь больших и неоднозначных сюрпризов, что какое-то время они опасались за его рассудок: начать с того, что радость обнаружения Эбенезера живым мгновенно сменилась у старика гневом и немалым смущением – последнее объяснялось тем, что он поклялся всем и везде, будто тот самый «Николас Лоу» (который по правде сдружился с ним лишь две недели как и принёс весть, будто его сын мёртв) и есть настоящий Эбенезер Кук, а так называемый Лауреат Мэриленда, отдавший Кук-Пойнт – бесстыдный самозванец. До какой же степени усугубился его ужас, когда за двадцать четыре часа он узнал, что «сын» его – высокопоставленный агент губернатора, что Анну захватил и освободил недоброй памяти Долговязый Бен Эвери, и что – наверное, самая обескураживающая новость из всех – она привела с собой его старую любовницу Роксанну Эдуар, а также юную леди, являющуюся, якобы, его родной дочерью!

– В сравнении с этими чудесами, – сказала Генриетта, – такие пустяки, как Бладсвортское восстание, недостойны разговора с ним! Поистине, братец Эбен, отец у нас забавный человек!

– Генриетта! – осадила её миссис Рассекс. – Поспешим же сообщить сэру Томасу, что мистер Кук снова стал самим собой и вскорости достаточно окрепнет для разговора с ним. – Она совершенно по-матерински поцеловала Эбенезера. – Благодарение Господу за это!

Анна не на шутку развеселилась.

– Генриетта – редкая язва, – сказала она, когда близнецы остались одни. – Роксанна запретила ей называть нас «братом» и «сестрой» или говорить об отце как о «её» отце, но она всё равно это делает, чтобы его растравить.

По собственному признанию миссис Рассекс, сказала она, Эндрю, уезжая в 1670-м, не знал, что та носит его дитя; Роксанна не стала ему говорить, а то женился бы по принуждению, и потому ожесточилась вдвойне, когда он вернул её «дяде» из Чёрч-Крика.

– Но, увы, отец любил её, – заявила Анна. – Видел бы ты его, когда мы вошли! Он так обрадовался при виде Роксанны, что едва заметил меня, а потом так устыдился того, что бросил её – верой клянусь, отец был пригвождён стыдом! Он ни разу не усомнился, что Генриетта его дочь, но по прошествии дней перешёл от вымаливания прощения у всего мира к озлоблению на всех нас – дескать, мы стервятники и воры, приехали вытурить его из Молдена! Печальное зрелище, Эбен, нам нужно его простить.

Казалось, что Анна изменилась после недавних событий: её лицо было таким же измождённым и усталым, но в голосе и манерах появилась новая спокойная уверенность, принятие трудностей, с которыми нелегко смириться – одним словом, блаженство. Она, как и миссис Рассекс, напоминала Эбенезеру человека, коему недавно было даровано чудо, видение или мистическая благодать. Вспомнив последнюю беседу в трюме шлюпа капитана Кейрна, он покраснел, закрыл от стыда глаза и стиснул её руку. Сестра ответила пожатием, будто прочла его мысли, и так же негромко продолжила рассказ: несмотря на холодное отношение Роксанны к раскаянию Эндрю и её утверждение, будто единственным человеком, который когда-либо завоёвывал её сердце, оставался Бенджамин Лонг, он же Долговязый Бен Эвери, Генриетта и Анна сошлись в том, что она ни в коей мере не утратила любви к их отцу, однако была слишком умна, чтобы спешить с прощением.

Эбенезер улыбнулся и покачал головой. Поэт был пугающе слаб, но чувствовал, что бальзам удачи волшебным образом восстанавливает его силы.

– А что насчёт вас с Генри? – осведомился он.

Анна потупилась.

– Мы поговорили, – сказала она, – вот так, отводя глаза. Он, как и наш отец, был потрясён, когда я вошла с Роксанной и Генриеттой! Порадовался нашему благополучию и жаждет увидеть тебя. Я втайне сообщила ему, что смогла, о его отце и братьях, а также о твоих страхах за безопасность Провинции; естественно, он воспылал любопытством и ждёт не дождётся, когда отправится на остров Бладсворт – ты же знаешь Генри – но он не поедет до разговора с тобой. Понимаешь, мы обещали не раскрывать его личность: даже сэр Томас зовёт его «мистером Лоу», а отец считает лучшим человеком в Провинции; предполагается, что он твой товарищ, оплакивающий твою гибель и согласившийся помочь нашей семье вернуть Молден. Подозреваю, что какое-то время мы трое будем сильно смущать друг друга… наше положение так безнадёжно… – Она подавила всхлип и заговорила бодрее: – Остальные в полном восторге или, по крайней мере, смирились: Генриетта и Джон, Роксанна и отец, даже у Бертрана и Роботэмов своего рода затишье – полковник всё ещё настаивает, будто Бертран это ты, и требует себе Молден во избежание скандала, а Люси, бедняжке, скоро рожать, и она содрогается при мысли, что вынашивает бастарда. Они отлично понимают, что их притязания – мошенничество, и виноваты здесь не меньше Бертрана, но находятся в отчаянии, а тот не хочет признаваться, поскольку боится, что полковник убьёт его прямо в постели. Комедия превосходная.

Эбенезер услышал, что внизу опять зашумели: было объявлено о его поправке.

– Скажи о моей жене, – попросил он и увидел, что сестра тщится скрыть шок от нарочно выбранного слова.

– Ей осталось недолго…

– Нет! – Эбенезер приподнялся на локте. – Где она, Анна?

– Увидеть тебя и Макэвоя было для неё чересчур, – сказала сестра. – Джоан упала в обморок в прихожей, и её отнесли в постель – ещё одно потрясение для отца, как можешь представить, когда тот узнал, что она твоя жена (которой он сам однажды заплатил шесть фунтов), а потом следующее, когда ему рассказали, что это не Сьюзен Уоррен, а та самая женщина, которую ты знал в Лондоне! Отец клянётся, что брак не имеет законной силы, горланит и бесится, но при том не сделал ей никакого зла хотя бы потому, что Генри…

– Неважно! – настоял Эбенезер. Было слышно, как по лестнице поднимается много людей. – Быстрее, Анна, умоляю! В каком она состоянии?

– Обморок стал просто последней каплей, – ровно ответила сестра. – Её… её венерический недуг не скрасился, как не стала меньше и нужда в дьявольском опиуме, как и в целом не улучшилось здоровье, давно растраченное в сушильне. Доктор Соутер осмотрел её и сказал, что она умирает.

– Боже мой! – простонал поэт. – Я должен увидеть Джоан немедленно! Я умру раньше неё! – Вопреки протестам Анны Эбенезер попытался встать с постели, но едва сел, как почувствовал головокружение и повалился обратно на подушки. – Бедное создание! Бедное, святое, замученное создание!

Его стенания были прерваны наплывом посетителей с Генриеттой Рассекс во главе. За ней первыми шли отец и Генри Берлингейм.

– Дорогой Эбен! – вскричал Генри, бросаясь схватить его за руки. – Ради каких приключений ты покинул меня? – Он повернулся к Эндрю, неловко топтавшемуся с другой стороны кровати. – Нет, мистер Кук, скажите честно: плох ли сын, который спасает Провинцию?!

Эбенезер смог лишь улыбнуться: сердце его полнилось чувствами слишком сильными и разнородными, чтобы ответить. Они с родителем взирали друг на друга молча и с болью.

– Отец, я искренне сожалею, – начал он через миг, но голос тотчас пресёкся.

Эндрю возложил левую руку Эбенезеру на лоб – первая такая забота на памяти поэта.

– Однажды в Сент-Джайлсе я сказал тебе, Эбен: просить прощения – право плохого сына, а даровать его – долг плохого отца. – Всем собравшимся он объявил: – У парнишки ещё держится жар. Сэр Томас, изложите ваше дело, и покончим с этим.

Вошли ещё трое: Ричард Соутер, полковник Роботэм и галантный, в белом парике джентльмен годами за пятьдесят, который слегка поклонился Эндрю и Эбенезеру поочерёдно.

– Томас Лоуренс, сэр, из губернаторского Совета, – представился он. – Для меня высокая честь познакомиться с вами! Прошу извинить за покушение на ваши покой и выздоровление, столь заслуженные, но никто лучше вас не понимает, насколько серьёзно и безотлагательно наше дело…

Эбенезер отверг извинения жестом.

– Сестра известила меня о вашей миссии, за которую благодарение Богу и губернатору Николсону! Опасность больше, чем кто-либо подозревает, сэр, и чем раньше с ней разобраться, тем лучше для всех.

– Превосходно. Тогда позвольте спросить, считаете ли вы себя достаточно крепким, чтобы сегодня же переговорить с губернатором Николсоном и мною.

– С Николсоном! – воскликнул Соутер. – Пила святого Симона[407], господа!

Эндрю и полковник Роботэм как будто тоже встревожились из-за слов президента Совета. Сэр Томас кивнул.

– Стоящий здесь мистер Лоу уведомил меня, что вчера губернатор отправился в Оксфорд и, будучи извещён о спасении мистера Кука, намерен сегодня прибыть в Молден. Мы ждём его с часа на час. Что скажете, сэр?

– Я полностью готов и горю желанием перед ним отчитаться, – ответил Эбенезер.

– Очень хорошо. Провинция в долгу перед вами, сэр!

– Послушайте… – Полковник Роботэм вконец побагровел и принуждённо переводил круглые глаза с Эбенезера на Эндрю и на сэра Томаса. – Не сомневаюсь, что этот малый герой и имеет важнейшее дело к губернатору; не хочу показаться поглощённым эгоистичными заботами или неблагодарным к тайным агентам Его Величества, деятельность которых понуждает брать ложные имена…

– Бросьте, Джордж! – рыкнул Эндрю. – Мистер Лоу может быть агентом губернатора, короля Вильгельма или Папы – мне дела нет, но этот парень – мой сын Эбен, и точка! Да простит меня Бог за то, что условился с мистером Лоу вас всех обманывать, и хвала Небесам за воскрешение моего мальчика из мёртвых, с Молденом или без Молдена!

– Довольно, – приказал сэр Томас. – Напоминаю вам, полковник, что Провинция немало заинтересована в этом имении; я изначально и прибыл сюда разобраться, что тут к чему. Быть может, если губернатор пожелает, мы нынче же и проведём слушание по этому делу, коль скоро с нами мистер Кук.

Далее он напомнил всей компании, а Ричарду Соутеру – особенно, что до конца разбирательства им запрещается покидать дом.

– Во имя орга́на святой Цецилии[408]! – восстал Соутер. – Это попрание habeas corpus[409]! Мы вас погоним в суд, сэр!

– Ваше право, – ответил сэр Томас. – Пока же не покидайте Кук-Пойнт: мистер Лоу снёсся с майором Триппом, и с утра на территории находятся наши ополченцы.

Эти новости вызвали общее изумление; полковник Роботэм дёрнул себя за ус, а Соутер призвал святых Гигина и Поликарпа против такого чиновнического самоуправства. Затем сэр Томас потребовал, чтобы помещение покинули все, кроме Анны, которая утвердилась как сиделка при брате, и «мистера Лоу», заявившего, будто крайне важно, чтобы он ни на миг не отходил от постели ключевого свидетеля. Эндрю выглядел несогласным.

– Нам многое нужно сказать, и на это у нас годы, – успокоил его Эбенезер. – Сейчас же я смерть как хочу поесть и поспать.

– Раздобуду тебе бульон, – буркнул отец и вышел.

Поэт вздохнул.

– Генри, скоро придётся сказать ему, кто ты такой, меня тошнит от поддельных личностей.

– Я скажу, коль скоро теперь мне это известно самому, – пообещал Берлингейм. – Верой клянусь, это потрясающе, Эбен! Жду не дождусь, когда возьму отцовскую книгу – как он её назвал? «Книга Английских Дьяволов»? Король Ахатчвупов! Удивительно! – Генри по-учительски поднял палец и улыбнулся: – Но не сейчас, Эбен, нет, пока ему знать нельзя. Мой план – как можно скорее отправиться на остров Бладсворт: завтра, если покончим с делом сегодня; там я приложу все усилия, чтобы умиротворить отца моего Чикамека и брата… Как там его зовут?

Эбенезер невольно улыбнулся типичному для наставника энтузиазму.

– Кохункоупретс, – сказал поэт. – Это означает «Гусиный Клюв».

– Кохункоупретс! Прекрасное имя! Потом я вернусь ухаживать за твоей сестрой и попрошу у моего доброго друга Эндрю её руки. Если согласится, то скажу, кто я такой, и попрошу снова, если нет – пойду своей дорогой и никогда не огорчу его правдой. Вас обоих это устроит?

Эбенезер посмотрел на сестру. Ему было ясно, что их приватные беседы с Берлингеймом касались вещей более интимных, чем «Книга Английских Дьяволов»; он был уверен, что Генри известно обо всём, что происходило не только между ней и Билли Булем, но также между ней и самим Эбенезером. Анна затаила дыхание и покачала головой, неотрывно глядя на стёганое одеяло.

– Это так бессмысленно, Генри… Что из этого выйдет?

– Ну как ты можешь отчаиваться после такого чуда, когда Эбенезер наткнулся на моих предков?! Дай ему встать на ноги, он разрешит мне и эту загадку – Волшебство Священного Баклажана, или как его там! – Берлингейм отбросил шутовство и добавил серьёзно: – Не так давно я предложил Эбену поселиться втроём в Пенсильвании. Раз уж Природа записала меня в отверженные, а Обычай отверг твою апелляцию, то что плохого в том, чтобы зажить отверженным вместе? Будем как сёстры милосердия в своём маленьком монастыре – да, я обращу вас в Космофилизм, мою новую веру для отверженных искателей Истины, и мы изобретём уйму духовных упражнений…

Он продолжал в этом духе, пока близнецам не пришлось поневоле рассмеяться, и напряжение между ними на время исчезло. Однако Анна не согласилась с предложением.

– Давай-ка сделаем главное главным: вернись с острова Бладсворт живым, не оскальпированным и не обращённым в их веру – тогда посмотрим, как поступить с нами.

– Что вышло из твоего паломничества к Джону Куду? – спросил у Берлингейма Эбенезер.

– Ах, друг мой, тебе предстоит многое мне простить! Чем я могу оправдаться за столь частый обман, кроме того, что не верил в невинность? Но даже это оправдание лишь ещё сильнее оскорбит тебя…

– Больше нет, – заверил его поэт. – Моя невинность нынче сугубо формальна! Но что там с Кудом? Нашёл ты в нём спасителя, за которого принимал?

Берлингейм вздохнул.

– Я вообще его не нашёл.

Генри рассказал, что намеревался утвердиться в роли помощника Куда под видом Николаса Лоу, получше выяснить, сколь много правды в определённых слухах о том, будто Куд готовит рабов и недовольных индейцев к новому восстанию, которое должно вспыхнуть прежде, чем Николсон затеет против него процесс, опираясь на журнал Ассамблеи 1691 года. Однако в Сент-Мэри-сити, на утро после той самой штормовой ночи, что унесла Эбенезера на остров Бладсворт, Берлингейм повстречал Эндрю Кука и решил, что тот перебрался на Восточное побережье от капитана Митчелла. Путём завуалированных расспросов ему удалось узнать, что у Митчелла Эндрю сошёлся с полковником Роботэмом и, услыхав, будто полковник именует Эбенезера своим «зятем в Сент-Мэри», поспешил разобраться, как только оправился от потрясения.

– Итак, дружище, – продолжал Берлингейм, – я не знал, что и думать; всю ночь тщетно искал тебя и, наконец, прослышал, что в сумерках капитан Кейрн отплыл с Лауреатом Мэриленда, а также каким-то долговязым малым и, скорее всего, утонул в шторм. Твой отец узнал о положении дел в Молдене и чуть не сошёл с ума от потери обоих наследников, а также имения.

Когда стало ясно, что Эбенезер либо мёртв, либо сгинул, Генри представился Эндрю как Николас Лоу, «преданный друг Лауреата», и далее заявил, что именно он выдал себя за его сына, чтобы прикрыть бегство товарища. Эти новости удвоили гнев отца – какое-то время Берлингейм ожидал, что будет убит на месте, где стоит (в таверне Ван Сверингена). Чтобы утихомирить Кука-старшего, а также в какой-то мере утешить в отношении утраты отпрыска и одновременно поставить себя в лучшее положение для сбора новостей о близнецах и преследования собственных запутанных интересов, Берлингейм сделал гениальное предложение: дескать, он будет выдавать себя за сына Эндрю; они отправятся в Кук-Пойнт, объявят дарителя Молдена и мужа Люси Роботэм самозванцами и так отвергнут притязания как полковника, так и бондаря.

– И вот мы прибыли сюда рука об руку, лучшими друзьями, и если не считать одного бесплодного визита в Чёрч-Крик с целью проверить дошедший до меня слух – ты знаешь, о чём идёт речь? ну, разве не ирония? – не считая, стало быть, этого визита, мы просидели здесь до сегодняшнего дня, ожидая известий от тебя или Анны. Что касается поместья, то мы с Эндрю пригрозили Смиту и Соутеру, а они в ответ пригрозили нам. В последнее время полковник стал угрожать всем, но никто не посмел идти в суд – можно и без штанов остаться при столь запутанном деле или понести ответ за шлюх и опиум. Как связан, если связан вообще, старый Эндрю с этим, не могу судить даже я.

– Ты не Джон Куд? – наполовину всерьёз спросила Анна.

Генри пожал плечами.

– Бывал им, снова и снова; если на то пошло, однажды я полдня пробыл Фрэнсисом Николсоном, и три матавоманские шлюхи ничего не заподозрили. Но вот в чём поклянусь: хотя мне трудно поверить, будто столь известные личности суть полная выдумка, я никогда не видел ни Балтимора, ни Куда. Возможно, они именно те, кем их описывают слухи – дьяволы и полубоги. А может быть, они обычные болваны, такие же, как мы, просто их превратили в легенды, вышедшие за пределы разумного. Или может статься, они и есть эти самые слухи и россказни.

– Если верно последнее, – заметил Эбенезер, – то Господь свидетель, у них насыщенная жизнь! Когда я думаю о весе и власти таких фикций по сравнению с бледной тенью меня самого, постоянно замаскированного и подменяемого, то они, пожалуй, раз в десять вещественнее!

Берлингейм одобрительно улыбнулся.

– Мой малец прошёл школу с наставником лучше старого! Так или иначе, Фрэнсис Николсон существует, он не является ни Кудом, ни Калвертом, и считает Ника Лоу умнейшим шпионом на свете. Пытать меня дальше неосмотрительно.

У Эбенезера ещё осталось много вопросов, но в этот момент стряпуха, в которой поэт признал плакавшую на его свадьбе парижанку-растрёпу, внесла говяжий бульон, и Генри воспользовался возможностью удалиться.

– Я должен, дорогие мои, проследить, чтобы губернатора не прикончили в ваших владениях. – Он легко и открыто поцеловал в губы Анну, как муж целует жену, а затем, к удивлению поэта, поцеловал и его, но осторожно, в лоб, больше как отец сына или, в случае особой непосредственности – брат брата. – Благодарение всемогущему Зевсу – ты снова среди живых! – обронил Генри. – Ведь я не раз говорил, что твоё падение наделает много шума?

Эбенезер с улыбкой возразил, что он, хотя, бесспорно, истощён и разбит, официально среди падших не числится, равно как и маловероятно, что он когда-нибудь к ним примкнёт. Берлингейм ответил привычным пожатием плеч и ушёл.

– Бог свидетель, другие наши беды куда серьёзнее, – вздохнула Анна, – но я не могу отбросить заботу об этом мужчине, равно как и о нас троих!

– Ты выйдешь за него? – спросил брат.

Сестра тоже пожала плечами.

– Какой в этом толк? Уйти с ним, как ушла с его братом, и жить во грехе. – С учётом обстоятельств такие слова были столь неуместны, что близнецы невольно улыбнулись. Но затем Анна покачала головой. – Больше всего я боюсь, что он не вернётся с острова Бладсворт.

Это опасение удивило Эбенезера.

– Ты боишься, что Билли Буль прикончит его из ревности? Я так не думаю.

– Нет, – сказала Анна. – Билли грозен, но он не ровня Генри, и в этом опасность.

Брат понял её мысль и содрогнулся: привязанность Берлингейма к делу Западной цивилизации (не говоря уж об английском колониализме!) была столь слабой и ограниченной, что выглядела сущим пустяком на фоне неимоверно сложных интересов и мышления! Разве не побывал он уже пиратом и, возможно, участником Бог знает какого сатанинского заговора? Разве не превозносил достоинства всех мыслимых извращений и не указывал Эбенезеру на неизменную заворожённость человека насилием, разрушением и грабежом? Какими бы ни были его нынешнее намерения, ни в коем случае не стоило сбрасывать со счетов ту возможность, что Берлингейм останется на острове Бладсворт, чтобы приложить свои мозги к мозгам Дрепакки и Куассапелага, а при таких умных и могущественных противниках, не говоря даже о Джоне Куде и таинственном мсье Кастине – да поможет Бог английским колониям в Америке!

Бульон сотворил чудо с силами поэта; доев, он отправил Анну выразить его раскаяние Джоан Тост и вымолить разрешение поговорить.

– Она отказывается, – сообщила сестра минутой позже. – Сказала, что не хочет со мной ссориться, но желает умереть без того, чтобы ещё хоть раз взглянуть на мужчину. Даже доктору Соутеру к ней больше нельзя.

Как всегда, услышав новости о Джоан Тост, Эбенезер был поражён стыдом в самое сердце. Тем не менее он счёл добрым знаком, что та, по крайней мере, не погрузилась в апатию – брат заявил Анне: дескать, где теплится воинственность, там теплится и жизнь, а значит, покуда жена жива, он не теряет надежду, если не завоевать её прощение, которого он считал себя недостойным, то показать ей всю степень собственного несчастья от того, что бросил её. Пока же поэт призвал Макэвоя, и тот, погоревав с ним из-за состояния Джоан, а также покачав головой из-за чудесного совпадения в смысле личности Долговязого Бена Эвери (которое, как он сказал, вполне подтверждает заявление Эбенезера о том, что Жизнь – бесстыдный драматург) и, порадовавшись благополучию дам, помог поэту спуститься в покои, которые сам делил с Бертраном Бёртоном.

– Несчастный пройдоха, представь себе, удрал из страха, что полковник Роботэм и твой отец доберутся до его задницы; Джоан лишилась чувств в прихожей, ты застыл, аки статуя, поднялся переполох, а потому его нашли только утром, почти насмерть замёрзшего. Даже при том Бертрана хотели поместить к слугам, но мы с мистером Лоу уговорили их положить бедолагу ко мне. Боюсь, что холод доконал несчастного чертяку.

Они застали лакея бодрствующим, но далеко не в здравии. Щёки, пускай и разогретые лихорадкой до неестественной красноты, втянулись и осунулись, нос заострился более, чем прежде, и загнулся, словно у семита; глаза, как всегда круглые и выпуклые, тускло смотрели поверх клюва, как у больной совы. Подобно Берлингейм, спешившему к ложу поэта, Эбенезер бросился к постели лакея.

– Бедняга! Не нужно было бегать от нас!

Бертран криво улыбнулся и глухо каркнул:

– Не стоило мне, сэр, покидать Пуддинг-лейн. Вашему слуге лучше было бы иметь дело с Ральфом Бердсаллом, нежели изображать лауреатов и советников, каковы бы ни были его таланты. Хотя мы развлеклись в тот день, когда стали богами Дыропахаря и думали, будто нашли золотой город, верно?

Эбенезер хотел восстать, слыша, что лакей говорит, как человек обречённый, но спохватился – вдруг подобный оборот речи будет принят за пророчество.

– Да, денёк был отличный, – согласился он. – И у нас будет много других таких, Бертран – у тебя и меня. – Хозяин заверил слугу, что ни Эндрю, ни он сам не испытывают к его немощи ничего, кроме тревоги, в силу которой все молятся о его скорейшем выздоровлении. – Что же касается полковника, то у того достаточно оснований гневаться, а положение Люси весьма прискорбно, но Бог свидетель, они сами это на себя навлекли! В любом случае, Роботэмы не тронут тебя. Поправляйся, дружок, и давай мне советы или позволь переправить тебя к Бетси Бердсалл!

Однако лакея было не вывести из хандры: он вздохнул и, выставляясь путаником по случаю лихорадки, бессвязно залопотал о миндальной наливке, Большой Медведице и женском коварстве. Бертран ясно выразил досаду на то, что не разгадал замысел Бетси Бердсалл спасти его, кастрировав своего мужа, и почти тотчас же начал бредить о Сиболе, Блаженных островах и Затопленной Земле Бусс.

– Согласитесь, – сказал он лукаво в какой-то момент, – я обладаю кое-какой сноровкой изображать поэта…

– Не сноровкой, верой клянусь, – всхлипнул Эбенезер. – Гений как есть!

Бертран опять соскользнул в лёгкий бред, и оба мужчины, по предложению Анны, оставили лакея на попечение её и миссис Рассекс. Эбенезер вернулся к себе вздремнуть, после чего, перекусив основательнее, чем в первый раз, объявил, что готов отчитаться, если понадобится, перед самим Господом Богом.

– Тогда я пошлю за губернатором Николсоном, – ответил Берлингейм. – Он прибыл, пока ты спал, и дал понять всем, что не желает слышать ни слова об имении до разговора с тобой. Но я решил, что пусть подождёт, пока ты не поешь.

Невзирая на трепет от предвкушения встречи с губернатором, Эбенезер невольно улыбнулся.

– Я говорил, что у твоего брата есть такая же несносная привычка?

– Нет, и это волшебно! Жду не дождусь, когда покончу с этим утомительным делом и убегу к нему!

С такими неоднозначными словами Генри отправился вниз; вернулся он крайне быстро, сопровождая Фрэнсиса Николсона, Королевского Губернатора Провинции Мэриленд – человека ростом с Берлингейма и крепкого сложения, но лет на десять старше и несколько раздобревшего. На нём были сливового цвета бархатные бриджи, пышный французский парик, его руки выглядели тщательно ухоженными, а лицо имело нежно-розовый цвет, как у денди; но массивная челюсть и злые глаза, а также резкий голос и грубые манеры опровергали всю эту изысканность. Губернатор вторгся в комнату, не дожидаясь позволения, тяжело опёрся на трость с серебряным набалдашником и сквозь очки уставился на пациента со смешанным чувством нетерпения, любопытства и недоверия, будто Эбенезер был одним из тех выброшенных на берег китов, на которых ему давало право королевское предписание, но он сомневался, стоит ли ворвань выделки. Берлингейм же встал рядом, позабавленный; сэр Томас Лоуренс одышливо догнал остальных и затворил за собой дверь.

– Добрый вечер, Ваше Превосходительство, – отважился молвить поэт. – Я – Эбенезер Кук.

– Святые угодники, вам лучше им быть! – вскричал губернатор. Он был резок, но беззлобен, и рассмеялся вместе с остальными. – Так вот он какой, лауреат Чарльза Калверта, о котором мы столько слышали!

– Нет, Ваше Превосходительство, это незаслуженный титул…

– Губернатор шутит, – вмешался сэр Томас. – Мистер Лоу уже уведомил нас об обстоятельствах вашей миссии, мистер Кук, а также о многочисленных испытаниях и самозванствах, которыми она вас обременила.

– Идея не настолько плоха, – заявил Николсон, – хотя готов поспорить, что старый Балтимор устроил это попросту ради того, чтобы изобразить из себя короля. Дайте мне только время основать колледж в Аннаполисе – так я называю Энн-Эрандел – дайте мне хотя бы год, чтобы утроить там школу, и придётся сие по нраву этим олухам-крохоборам или нет, а у нас в Мэриленде появится пара книг! И быть может, тогда поэту найдётся, что воспевать – как ты думаешь, Ник?

– Осмелюсь сказать, что, пожалуй, – согласился Берлингейм и на дальнейшие расспросы губернатора поведал, что связался с неким виргинским печатником и, в соответствии с указанием Николсона, старается перехватить этого малого у губернатора Андроса, дабы открыть лавку в Мэриленде. Какое-то время казалось, будто об Эбенезере забыли, но внезапно губернатор повернулся к нему – точнее, обрушился на него, столь грозно было выражение лица этого человека – и потребовал без дальнейших церемоний рассказать подробности «этой фантастической истории о рабах и дикарях». Сперва его очевидный скепсис смутил поэта – он начал сбивчиво и с опаской, будто и сам сомневался, но вскоре увидел, что недоверие губернатора – лишь вычурная манера поведения. «Абсурд!» – ругнулся Николсон, когда услышал о связи Дрепакки с северными вождями, но его розовое чело потемнело от беспокойства. К моменту, когда он назвал историю подлинного имени и происхождении Берлингейма «хитрожопым обманом и говённой ложью», Эбенезер мог уже точно перевести сии нецензурные выражения как «наиболее чертовский чудесный случай, о котором мне доводилось слышать!» Короче говоря, хотя при всякой паузе в рассказе поэта Николсон выражал полное неверие, Эбенезер, как и Берлингейм, не сомневался, что тот принимает каждое слово за чистую монету – не только о колоссальной опасности негритянско-индейского заговора и перевозке наркотиков, а также шлюх, но и такие детали, как незаконная торговля редемпшионерами в исполнении Слая и Скарри, бесчинства Томаса Паунда, «берегового охранника» Андроса (узнав о чём, Николсон потёр руки в восторженном предвкушении позора соперника) и двуличие капитана «Посейдона» Мича, которого губернатор по иронии судьбы недавно нанял на шлюп Провинции «Спидвэлл» для рейда против нелегальных торговцев.

– Пресвятая Матерь Христова! – раскипятился он под конец. – Каким же гнездом волков и гадюк меня сослали править?! – Николсон повернулся к своим командирам. – Что скажете, джентльмены: не отплыть ли нам на Барбадос и оставить эту паршивую провинцию нехристям? А ты, мошенник, ты! – Он указал тростью на Берлингейма. – Рядишься в праведного джентльмена из Талбота, а сам тем временем – грёбаный дикарский принц! Пресвятая Богородица! Пресвятая Богородица!!!

Берлингейм подмигнул Эбенезеру. Его Превосходительство какое-то время мерил шагами спальню, колотя тростью по половицам. Наконец, он остановился и сверкнул очами на президента своего Совета.

– Ну, будь оно проклято, Том, можем мы засудить этого Куда или нет? Одним негодяем станет меньше, а потом позаботимся вооружить ополчение. – Эбенезеру он бросил признание: – Правду сказать, яиц у нас больше в штанах, чем в чёртовой армии.

Сэр Томас воззвал к Берлингейму и получил от губернатора нагоняй за то, что ищет ответов у «краснокожего шпиона».

– Засудим, когда найдём, сэр, – сказал Генри, – но нам придётся тщательно отбирать судей, и даже при этом не исключено, что он легко ускользнёт.

Берлингейм пояснил, что ещё предстоит заполучить часть журнала Ассамблеи 1691 года – самую весомую улику Провинции против Куда и «Протестантских Ассоциаторов». Хотя её отношение к истории его личного происхождения предположительно невелико (это тот кусок «Приватного журнала» сэра Генри Берлингейма, в котором рассказано, по расплывчатому утверждению Уильяма Смита, о бегстве англичан от императора Поухатана), её значение как улики может быть поистине огромным.

– Она в руках того хама-бондаря, который внизу, и он не расстанется с нею ни по любви, ни за деньги, – заключил Берлингейм. – Тем не менее, мы можем выманить тетрадь у него угрозами, и как только я увижу её – начнём искать преподобного генерала Куда.

– Да уж заполучим, ещё до конца сего дня, – буркнул Николсон. – Если мне суждено быть зарезанным нехристями, то хочется увидеть, что негодяй Куд попал в преисподнюю раньше.

– Есть дело более безотлагательное, – заметил Берлингейм. – Вы не хуже меня знаете, что если негры и дикари сговорятся, то к весне они могут перебить в Америке всех белых – тем более с тремя-четырьмя хорошими полководцами.

Его собственное намерение, сообщил Генри, в любом случае как можно скорее отправиться на остров Бладсворт и представиться Тайаку Чикамеку, а также Кохункоупретсу; весьма вероятно, что они усомнятся в его личности, ибо доказательств у него нет, но коли каким-то чудом поверят, Берлингейм постарается свергнуть брата и стравить Куассапелага и Дрепакку. Он убеждён, что лишь интриги и распри – единственное оружие, способное спасти англичан, пока их позиции в Америке не укрепятся.

– Ты не переживёшь преамбулу, – фыркнул Николсон. – Дикари тугодумы, но не такие дураки, чтобы кланяться любому англичанину, который заявится и объявит себя их королём.

– Что ж, эту роль не сможет сыграть ни один другой англичанин. Не то чтобы я претендовал на какой-то особый талант, сэр, напротив, данная миссия требует весьма специфического недостатка, не так ли, Эбен?

Он продолжил, весьма откровенно расписав ту врождённую особенность, коею унаследовал от сэра Генри Берлингейма, своего деда, и которой собирался воспользоваться на острове Бладсворт в качестве верительной грамоты. Губернатор исполнился поочерёдно удивления, сочувствия и вульгарного веселья, но заявил, тем не менее, что замысел всё равно провалится, если среди индейцев найдётся хотя бы один уважающий себя скептик…

– По-твоему, старый Одиссей погнушался бы сделать Синона[410] евнухом, преследуя свою цель? – вопросил он, но ничего лучшего – по крайней мере пока – предложить не смог. Николсон обратился к Эбенезеру, и вся его грубость улетучилась: – Мальчик мой, тебе есть ещё что сказать? Нет? Тогда благослови тебя Бог за отвагу и вознагради за мытарства: если ты наполовину такой же поэт, как мужчина, то заслуживаешь лауреатства получше мэрилендского.

И, столь рискованно сойдя в чувствительность, он отступил в обычное естество, не успел Эбенезер подобрать слова благодарности.

– Итак, Том, я хочу, чтобы все здешние людишки и потаскухи собрались в гостиной – кроме того несчастного чертяки, который спятил от жара. Мы проведём отличный манориальный суд здесь и сейчас, как поступал Чарли Калверт, когда становилось муторно, и решим с патентом на это поместье до восхода луны.

– Замечательно, сэр! – ответил сэр Томас. – Но должен напомнить, что судья Хеммейкер…

– Подставь Хеммейкеру мою жопу, пусть вынет сухарик! – заорал губернатор, и Эбенезер невольно вспомнил одну клеветническую историю, рассказанную как-то Бертраном. – А ну, пошевеливайся, мой Николас – нет, как там тебя теперь? Генри? Иисусе Христе, подходящее имя для Макиавелли без елдака! Введи подлежащих суду прихожан, Генри Берлингейм – Том сыграет старого Миноса, а я буду Радамантом!