Последние слова миссис Рассекс обеспечили новый раунд счастливых и сочувственных объятий. Она извинилась перед Эбенезером и Анной за то, что перенесла негодование на них, а близнецы, в свою очередь, извинились за неджентльменское поведение отца двумя десятками лет ранее. Генриетта испросила прощения задним числом, имея в виду все случаи, когда честила мать за брак с Рассексом, а Роксанна извинилась в ответ за то, что понесла её вне законного супружества, а также за двойную травму – негодное обращение со стороны сэра Гарри и принуждение к вере, будто она его дочь. Учли даже Мэри, так как на протяжении её долгой дружбы с мельничихой строгий секрет иногда приводил к недопониманию с обеих сторон. Поскольку вина в доме не было, то, когда все покаялись и обнялись, по случаю праздника вскипятили ещё один чайник, и новые родственники, попеременно робея и возбуждаясь, проговорили допоздна. При всей открыто признанной ненависти к Эндрю Куку, Роксанна проявила чрезвычайный интерес к его жизни в Лондоне и нынешнему весьма сомнительному положению; кроме того, той ночью Анна и Генриетта, спавшие вместе, должно быть, исполнились абсолютного доверия друг к дружке, так как наутро Эбенезер удивлённо отметил, что они запросто беседуют о Генри Берлингейме. За завтраком трое молодых людей пребывали почти в приподнятом настроении: поэт обменивался гудибрастиками с Генриеттой, обнаруживая в той настоящий талант к сатире, а Анна заявила, будто совершенно не печётся о будущем, добавив, что Роксанна и её мать тоже: дескать, она будет рада впредь никогда не видеть ни Молден, ни отца. Миссис Рассекс и Мэри счастливо наблюдали за этим, время от времени утирая глаза подолами передников.

Ближе к полудню решили, что, как только Макэвой вернётся с острова Бладсворт, Рассексы поедут с Куками в Энн-Эрандел; Роксанна с дочерью останутся там, пока не продадут поместье мельника, после чего они и, возможно – с наигранной скромностью добавила Генриетта – Макэвой отбудут в Лондон, где начнут новую жизнь. Эбенезер передаст своё срочное сообщение губернатору Николсону и, если ситуация позволит, попросит того о губернаторской реституции своего имения на том основании, что оно используется для дел, подрывающих благополучие Провинции; если прошение не принесёт плодов или отец окажется непреклонен, они с Анной тоже покинут Мэриленд как члены семьи Роксанны, а сам поэт постарается найти работу в Лондоне. Генри Берлингейма и Джоан Тост, хотя они тяжко обременяли мысли близнецов, временно исключили из планов, поскольку не было ясно, где обретается первый и как настроена вторая.

Все ещё больше воодушевились при появлении вскоре после полудня Макэвоя и Бертрана, которые сообщили, что капитан Кейрн ждёт их на шлюпе в бухте, чтобы перевезти куда угодно на свете. Ирландец пылко расцеловал Генриетту и её мать заодно, а Бертран с безмолвной благодарностью обнял хозяина.

– Вы можете себе представить? – рассмеялся Макэвой. – Эти подлецы вообразили, будто мы бросили их на произвол судьбы! Когда они завидели, как я еду со стариной Гусиным Клювом, то решили, что меня снова сцапали, и принялись костерить тебя! – На миг он потемнел лицом и, пока Бертран расточал восторги по поводу того, что видит мисс Анну живой и здоровой, тихо поведал Эбенезеру: – Мы выбрались живыми только стараниями Дика Паркера и остальных. Наш приятель Билли Буль стал совершенным дикарём и прикончил бы нас на месте!

Поэт вздохнул.

– Я этого и боялся. Думаю, он продолжит распалять Ахатчвупов.

– Да. – Макэвой достал новое кольцо из рыбьей кости того же рода, что спасло Эбенезера. – Мне дал его Чикамек за возвращение сына, а Дик Паркер выдал второе Бертрану, но я и фартинга не дам за его ценность, когда начнётся война, а теперь это случится раньше, коль скоро за штурвалом господин Кохункоупретс. Я собираюсь отплыть из этой убогой провинции, лишь только оплачу проезд, и Генриетта отправится со мной, хотя бы и пришлось её похитить. – Он покраснел, потому что последние слова случайно пришлись на паузу в общей беседе и были услышаны всеми.

– Надеюсь, этого не понадобится, – рассмеялся Эбенезер. – И вряд ли я позволю тебе столь не по-рыцарски обходиться с моей сестрой! – Он оглушил спутника известием о родстве с девушкой и общими планами на ближайшее будущее.

– Верой клянусь и заявляю, Эбен, ты пугаешь меня! – Макэвой с трепетом взглянул на Генриетту. – Нет, я, пожалуй, украду её поскорее, пока ты и во мне не отыскал брата!

Когда с приветствиями было покончено, миссис Рассекс предложила послать Бертрана к капитану, пригласить того на обед, а заодно уберечь от пиратов, из-за предполагаемого присутствия которых деревня заняла оборону. Лакея последнее откровение немало встревожило, но ирландец фыркнул:

– Будь там какие-нибудь пираты, нас бы уже схватили, мы были единственным кораблём на примете от Пролива Лимб до Чёрч-Крика! Так или иначе, вряд ли капитан на борту, он хотел нанять команду, которая разбирается в деле получше нас с Бертраном.

Все, кроме лакея и миссис Рассекс, поддержали Макэвоя в умалении угрозы, и после сделанного за обедом предложения Мэри проследить за закрытием мельницы и продажей гостиницы (к последней она сама проявляла некоторый интерес), компания решила в тот же день отплыть, если удастся, в Энн-Эрандел.

– Чем скорее я оставлю Чёрч-Крик позади, тем лучше, – заявила Генриетта, а ирландец – возможно, не вполне альтруистично – заметил, что отступничество Билли Буля сделало ещё более настоятельной надобность немедленно доложить о ситуации Николсону.

– И всё равно я дрожу при мысли о пиратах, – заявила Роксанна. – Нас всех, кроме Мэри, уже брали в плен и жестоко употребляли, мы чудом спаслись, и вряд ли нам так повезёт повторно.

– Да, – согласился поэт, – но точно так же маловероятно, чтобы подобная катастрофа дважды в жизни постигла одну и ту же компанию.

Он продолжил – отчасти из добродушной иронии, а отчасти желая отвлечь женщину от её страхов – рассуждать о разных теориях истории: регрессивной, которой придерживались Данте и Гесиод; драматической, любимой иудеями и отцами христианской Церкви; прогрессивной Вергилия; циклической Платона и Экклезиаста; волновой или даже вихревой гипотезе, которую выдвинули, по словам Генри Берлингейма, угрюмые неоплатоники колледжа Христа, полагавшие, будто повторяющиеся периоды становятся всё короче, так что в какой-то непредсказуемый момент будущего вселенная уплотнится и взорвётся, подобно легендарной птице Уиде (так говорил Берлингейм), летавшей всё меньшими и меньшими кругами, пока в итоге она не исчезла в собственном заднем проходе.

– Истинный циклист, – провозгласил Эбенезер, – не должен бояться нового пиратского плена, поскольку теория вызволит его, как и прежде; если вам страшно, что нас опять схватят и умертвят, то вы, понятно, верите в ход событий по нисходящей спирали – правой или левой, я не смогу определить без дальнейших расспросов.

Под напором этих и подобных софистических увещеваний миссис Рассекс успокоилась; после обеда сундуки и саквояжи женщин погрузили в фургон Мэри и силою Афродиты отвезли через безлюдную деревушку к бухте, в которой был пришвартован шлюп капитана Кейрна.

– Эй, а где капитан? – спросил Эбенезер.

– Он велел ждать его на борту, если не сразу наберёт команду, – ответил Макэвой. – По-моему, в той деревне он не наймёт вообще никого!

Когда груз переправили из фургона на палубу, Мэри Мангаммори сообщила, подмигнув поэту, что коль скоро она не достигла цели в Чёрч-Крике, ей тоже придётся заняться поиском команды. Коли преуспеет, сказала она, то очередной объезд графства через несколько дней приведёт её в Кук-Пойнт, где Мэри обещает сообщить о положении поэта Джоан Тост, справиться о местопребывании Генри Берлингейма и передать новости в Энн-Эрандел. Она пожелала всем успешного свидания с губернатором во благо как общее, так и своё, и после самого задушевного прощания – особенно с Роксанной, Генриеттой и Эбенезером – пустилась в обратный путь к поселению.

Поэт оглядел знакомую палубу.

– Хвала Небесам, погода хорошая: моё последнее путешествие на этом корабле было мучительным!

Он заметил, что Бертран, весь день необычно подавленный, теперь окончательно приуныл, и поддразнил его вопросом, не уследил ли тот в зарослях мирта Мавра Боабдиля.

– Святые угодники, сэр, – проскулил лакей, – я почти готов вернутся к старине Тому Паунду, только бы не странствовать по Мэриленду.

– Это почему же?

Бертран ответил, что хотя, среди прочего, вечно обязан хозяину освобождением с острова Бладсворт, на деле выходит, будто он попадает из огня, да в полымя, так как старый полковник Роботэм наверняка прикончит его, обнаружив, что мисс Люси вышла вовсе не за Поэта-Лауреата, а за слугу, астролябия которого уже измерила альмукантарат[400] её созвездия.

– Ты очень нехорошо поступил с девицей, – признал Эбенезер, – но вряд ли я тот, кто тебя упрекнёт, а полковник и сам в этом деле далеко не ангел. Мне кажется, брак, заключённый таким обманом, можно аннулировать даже после консумации, и я не сильно боюсь притязаний Люси на Молден, но жалею бедную шлюшку с ребёнком во чреве и дважды обманутую. Дело, конечно, твоё, однако я пожелал бы… Боже правый!

С кормы корабля, куда Макэвой отвёл дам, чтобы ждать возвращения капитана, донёсся гвалт – крики, визг и брань. Эбенезер поспешил разобраться, в чём дело, и оказался лицом к лицу с человеком, при появлении которого из крохотной рубки у него задрожали колени, а Бертран распростёрся на палубе: то был крепкий коротышка, одетый в чёрное от бороды до сапог, с пистолетом в одной руке и эбеновой палкой в другой.

– Вот тебе и Пресвятая Дева Мария! – подивился тот. – Гляньте-ка, капитан Скарри, кто здесь у нас!

Его товарищ вышел на корму, тоже помахивая пистолетом и опираясь на трость.

– Клянусь, капитан Слай, у нас не только наш кормчий, но и вся грёбаная команда! – Он подступил ближе и злобно улыбнулся Эбенезеру. – Послушайте, капитан Слай, да ведь это же тот негодник, который обдристал подштанники в «Короле морей»!

– Он самый, – подтвердил Слай. – А вон тот трусливый щенок – наш друг, лже-лауреат, надувший нас с плимутской каретой!

Оба в самой неприятной, какую только можно вообразить, манере возликовали из-за случайной встречи с тремя старыми знакомыми – они уже признали в Макэвое редемпшионера, который так досадил им в последнюю встречу. По их приказу на палубе появился удручённый капитан Кейрн, и весь отряд собрали на середине судна.

– Да помилует меня Бог! – крикнул Кейрн Эбенезеру. – Я пошел набирать команду, а эти разбойники набросились!

– Ну-ну, – пожурил его капитан Скарри, – негоже, сэр, так высказываться о товарищах по плаванию! Вон там, под прикрытием острова Джеймс, стоит наш друг капитан Эвери, и ему нужен проводник по Заливу, а мы с капитаном Слаем держали курс на юг, вот и пообещали найти ему такого.

– Как вы собираетесь поступить с нами? – спросил Эбенезер.

– Как поступить? – эхом откликнулся капитан Слай. – Ах, сэр, вы ведь Лауреат Мэриленда – ох, да вы же, наверное, полагали, что ваш приятель Джон Куд не предаст вас? Что скажете, если я сообщу, что он и не Джон Куд вовсе, а просто один из его подручных? Думаете, я не знаю отца своей собственной жены? Смотрите-ка, он дрожит! По-моему, скоро снова испачкает исподнее! Так как же нам поступить с этой весёлой компанией, капитан Скарри?

Напарник ухмыльнулся.

– Ну, можно съесть их живьём на ужин, капитан Слай, или засадить каждому по пуле в брюхо…

– Высадите женщин на берег, – сказал поэт. – У вас нет к ним претензий.

Капитан Скарри признал, что у него нет ни претензий, ни интереса ни к одной женщине в мире, но он не станет навязывать свои личные вкусы капитану Эвери и его экипажу, которые, совершив долгое плавание через океан, вряд ли откажутся от ласк трёх таких аппетитных леди. Скарри предложил капитану Слаю отправить всех, за исключением Кейрна, в трюм, а окончательное решение предоставить пиратам Эвери.

Анна Кук, не имевшая опыта общения с приватирами, выглядела просто одуревшей от происходящего, а Роксанна и Генриетта приникли друг к дружке, удвоив стенания. Похитители отвечали глумливым смехом на все мольбы, и пленникам пришлось спуститься в тесный и мрачный, провонявший устрицами трюм. Макэвой обнял Генриетту в попытке утешить, а Эбенезер – Анну; Бертран и миссис Рассекс были вынуждены разбираться со своими страхами без содействия, и надо было, конечно, отдать должное последней – она ни разу не упомянула историческую теорию нисходящей спирали, которая изрядно обременила совесть страдавшего поэта. Пленники могли разобрать, как над их головами Слай и Скарри договариваются отогнать шлюп от Чёрч-Крика в Фишинг-Крик, чтобы селяне не услышали воплей из трюма, а после дождаться ночи и только тогда отправиться по Литл-Чоптанку на рандеву с капитаном Эвери.

Они долго изнемогали в отчаянии – чёрном и безвыходном, как их тюрьма. Затем, когда шлюп отправился в путь, Анна начала всхлипывать, а брат сказал на это:

– До чего жалкая штука – счастье! Как я его презираю! Такая интерлюдия, как была у нас в последние дни – Боже, это живительный источник на пустынной тропе бытия! Путник не доверяет своей фортуне; потрясённый пережитыми горестями, отравленный страданиями грядущими, он отдыхает лишь урывками; финики лежат в животе, словно камешки, вода гниёт на языке. Таков тот, чья фантазия задаёт странствию цель, но на этой стезе любой, кто не паломник – поневоле бродяга, и горе нам, менее благословенным! Для нас это бессмысленное мученичество, ананабасис[401], а когда Судьба соизволяет дать передышку, то вызывает этим не благодарность, а гнев. Покажите мне счастливого человека, который не глуп и не спит!

Если спутники даже и поняли сию апострофу, то никак не отреагировали. Анна предложила всем трём женщинам при первой возможности покончить с собой, чтобы не претерпеть массового изнасилования пиратами.

– Не в том дело, что я предпочитаю бесчестью смерть, – объяснила она. – Девственность ничего для меня не значит, но поскольку потом они непременно убьют всех, я лучше умру сейчас и покончу с этим. Если Эбен не помешает, я утоплюсь, как только нас вытащат на палубу.

– Полно, девочка, – упрекнула её из темноты узилища миссис Рассекс, – выброси такие мысли из милой головки! Представь, что мы с Генриеттой покончили бы с собой, когда нас захватил Том Паунд. Сегодня бы мы тогда здесь не сидели!

Непреднамеренная ирония этих слов вызвала общий смех, пускай и мрачный, но миссис Рассекс настояла на том, что можно вытерпеть любую беду, даже десять лет морского сожительства, если остаётся надежда на лучшее в конце.

– Мы не знаем наверняка, собираются ли нас убивать, – сказала она. – Господи, нас ещё даже не изнасиловали!

Чувствуя, что решимость сестры улетучивается, Эбенезер развил тему.

– Помнишь, как мы, когда читали с Генри Еврипида, легко и просто презирали «Троянок»? Гекубу мы называли жалеющей себя мымрой, а Андромаху – трусихой или ханжой. «Если она так любит Гектора, то почему позволяет гнусному Пирру превращать себя в шлюху? Почему не покончить с собой, чтобы спасти честь семьи?!» Какие же дети беспощадные моралисты! Но говорю тебе, Анна, я больше не презираю женщин. Мы восхваляем мученика, он нам укор и пример, но кто среди нас, падших, обнимет его? Более того, Андромаха являет высокую нравственность – её слёзы обвиняют кровавый балаган мужской похоти, её вздох заглушает крики тысячи героев, а покорность превращает Элладу в Ярмарку Тщеславия.

Сам Эбенезер был не так убеждён своим аргументом, как ждал того от Анны. Суицид, совершенный с единственной целью избежать боли, он не мог расценить иначе, чем как трусость, хотя понимал такое малодушие и сочувствовал ему; с другой стороны, и самоубийство во имя чести, как мученичество, смущало поэта. Ему казалось, что страдалец в каком-то смысле неестественен, ибо у слепой Природы нет ни кодексов, ни причин; именно с этой точки зрения Андромаха, подобно Экклезиасту, представляется утончённым моралистом, а всех мастей герои – пропойцами или умалишёнными. Однако сама не-Натуральность – гордыня, так сказать – героизма вообще и мученичества в частности является их самой привлекательной чертой. При том, что Земля, как любил указывать Берлингейм, есть «пылинка, кружащаяся в ночи», имеется нечто отважное, вызывающе человечное в пассажирах этой пылинки, которые страдают за какую-то Ценную грёзу. Умереть, рискнуть смертью, пусть даже пальцем шевельнуть во имя какой-либо ценности – значит украсить копьё лентой Цели, как полагал поэт, и сей акт содержит в себе то самое безумие, что побуждало атаковать ламанчские ветряные мельницы.

Однако если слова его шли не вполне от сердца, то намерение истекало именно оттуда, и он, почувствовав, что доводы оказали некоторое воздействие на сестру, вернулся к ним через несколько часов, когда шлюп снова пришёл в движение – очевидно, направляясь к острову Джеймс.

– Прошу тебя подумать лишь об одном: есть ли на свете что-нибудь помимо Разума, что ты ценишь? Представь, будто мы благополучно находимся в Энн-Эранделе: чего бы ты пожелала?

– Нескольких лет покоя, – без колебаний ответила Анна. – Я стала бесполезна для поместий и даже для мужа с тех пор… с тех пор, как мне отказано в Генри. Чем они важны после всего случившегося? Быть может, со временем замаячат новые цели, но пока мне хочется сколько-то лет прожить в полном покое.

Эбенезер взволновался.

– Как откликается моё сердце на это твоё устремление! Но погоди, я вот о чём: если в жизни нам что-то важно, мы не должны прекращать этого добиваться.

Поэт ощутил, как Анна дрожит.

– Оно того не стоит!

– Как и всё прочее.

Сестра оросила его руку слезами.

– Если мне выпадет пострадать от того, что грядёт, то вот моё желание: хочу, чтобы мы остались единственными людьми на свете!

– Адамом и Евой? – Эбенезер вспыхнул. – Да будет так, но мы должны быть и Богом, и построить вселенную, чтобы держать наш Сад.

Анна сжала его кисть.

– Я имею в виду, – продолжил он, – нам надлежит цепляться за жизнь и выискивать момент для побега…

Сестра покачала головой.

– Скоро тебя пронзят и бросят рыбам, а меня… Нет, Эбен! Всё наше будущее – этот час, и наш единственный Сад – эта чёрная пещера. Скоро из нас вырвут невинность…

Он почувствовал на себе её взгляд.

– Господи Боже!

Тут сверху донёсся отрывистый крик, на который издали ответил другой: свидание состоялось.

– Поторопись! – крикнула Анна.

Поэт застонал.

– Ты должна простить меня…

Сестра взвизгнула и на четвереньках бросилась через трюм; несколько минут спустя, когда откинули крышку люка и посветили вниз фонарём, Эбенезер увидел, что она дрожит в руках миссис Рассекс.

– Ну же, – сказал державший фонарь. – Терпеть не могу отравлять веселье, но капитан Эвери желает поговорить со всей шестёркой на палубе. Он, господа, предложил замучить леди сразу, если не явитесь живо.

После секундного колебания пленники подчинились, понукаемые Генриеттой и миссис Рассекс. Пала ночь, с запада дул сильный холодный ветер; при всей сумятице в голове Эбенезер удивился, заметив, что шлюп не опустил якорь, а просто стоит против ветра, не будучи в силах выполнить поворот, на некотором удалении от пиратского корабля, огни которого виднеются в паре сотен ярдов. Слай и Скарри построили маленький отряд, пленникам было велено твёрдо стоять в середине судна, когда оно снова двинется с места. Поэт воспрял духом: вдруг их не переправят на другой корабль?

Прошедший мимо Кейрн укрепил его надежду.

– Я поведу их капитана через Залив, – обронил он, – чтобы того не выследили и не захватили.

Он не успел сказать больше, поскольку пираты отправили его на корму заниматься гротом. Капитаны Слай и Скарри насмешливо простились с пленниками и отбыли в шлюпке к своему кораблю, который, видимо, находился под прикрытием острова подле «Причуды» Эвери. Темнота не позволяла Эбенезеру видеть нового захватчика, который, находясь у штурвала, приказал одному из двух своих подручных следить за кливер-шкотом, а другому – костлявому юноше со светлой бородой, похожему больше на селянина, нежели на приватира – сторожить пленников. Когда Эбенезер потянулся обнять Анну за плечи, она отпрянула, будто он сам был пиратом.

– Охолони там, братишка, – пригрозил страж. – Оставь это дельце нам.

Женщины сбились вместе под мачтой; младшие продолжали хлюпать носами и всхлипывать, но миссис Рассекс, видя, что испытание пока не началось, обрела достаточно самообладания, позволявшего обнимать и утешать обеих. Каковы бы ни были намерения капитана пиратов, они явно не являлись безотлагательными, как убеждал их Скарри (который вызвал пленников из трюма). Трое мужчин больше часа простояли в молчании, дрожа под пистолетами охранника, покуда шлюп спешил на север в широкие воды Чесапика. Ветер бодрил, Залив казался неспокойным; лунный свет затмевался летевшими на восток тучами. Наконец, от штурвала распорядились:

– Отлично, мистер Шеннон, отведите джентльменов на корму.

Страшась предстоящего, Эбенезер жаждал в последний раз поцеловать сестру; он замялся и в итоге решил не рисковать недовольством охранника, а потом всю дорогу до кормы бранил себя за нерешительность. В слабом свете нактоуза было видно, что капитан Кейрн напряжённо стоит за штурвалом под одобрительным взглядом приснопамятного Долговязого Бена Эвери – человека с печальными глазами и носом, как у гончей, совсем не страшного на вид, носящего каштановую бородку и закрученные усы.

– Добрый вечер, джентльмены, – молвил он, не сводя глаз с компаса. – Я вас надолго не задержу. На траверзе, капитан Кейрн?

– По правому борту, – буркнул тот. – Если не сядем на мель, то скоро услышите шум прибоя с подветренной стороны.

– Великолепно. – Капитан Эвери наморщил лоб и пососал трубку. – Да, прибой слышно, вы на редкость хороший кормчий, капитан Кейрн! Итак, джентльмены, у меня всего один вопрос… а, будь проклят этот табак! – Он принялся затягиваться, пока угли в трубке не занялись жёлтым огнём. – Вопрос простой, господа, отвечать можно по очереди, начиная с высокого молодца: являетесь ли вы или были когда-нибудь умелыми моряками?

Пират по имени мистер Шеннон подтолкнул Эбенезера пистолетом, но того не было нужды подстёгивать – от упования на джентльменские манеры захватчика на душе у него посветлело, как в трубке с углями.

– Нет, сэр, я всего-навсего бедный поэт и не умею ничего, кроме как рифмовать. У меня нет сокровищ, за исключением любимой сестры – вот она – за честь которой я отдам жизнь! Смею ли я просить вас как джентльмен джентльмена не причинять этим леди вреда?

– Мистер Шеннон, поинтересуйтесь у второго господина.

Страж подтолкнул Бертрана.

– Нет, господин, Богом клянусь, я не моряк и вообще никто более, кроме как только простой слуга, который проклинает час своего рождения!

– Очень хорошо, – вздохнул капитан Эвери, не отрываясь от компаса. – А вы, сэр?

– Я всего третий раз на корабле, сэр, – тотчас объявил Макэвой. – В первый был редемпшионером, похищенным из Лондона Слаем и Скарри; во второй – пассажиром на этом самом шлюпе нынешним утром. Клянусь, я и корму от форпика не отличу!

– Толково сказано, – одобрил капитан Эвери. – Тогда похоже, мне не включить вас в команду. Мистер Шеннон, прово́дите этих приятных джентльменов за кормовые перила?

Эбенезер застыл, словно от удара, Бертран же рухнул на колени; секунду казалось, будто даже капитан Кейрн не осознаёт сказанного. Охранник указал одним из пистолетов на ограждение и пнул сапогом дрожавшего лакея.

– С подветренной стороны есть островок, – сообщил капитан Эвери. – При известном везении и попутном течении вы можете преуспеть. Мистер Шеннон, сосчитайте до пяти и пристрелите любого джентльмена, кто замешкается.

– Раз, – произнёс мистер Шеннон. – Два.

Макэвой изрыгнул ужасное богохульство и скинул обувь.

– Прощай, Эбен, – молвил он. – Прощай, Генриетта!

Он перепрыгнул через перила и плюхнулся за корму в море.

– Три. – Мистер Шеннон улыбнулся двум оставшимся, когда те также разулись.

От мачты донёсся вопрошающий женский голос, но вопрос затерялся на ветру. Бертран издал последний всхлип и прыгнул за борт.

– Четыре.

Эбенезер поспешил к перилам. В надежде на чудо он воззвал к спине капитана пиратов:

– Вы обещаете, сэр? Насчёт леди?

– Я обещаю засношать ваших милых леди от шпринта до бимса, – ответил Долговязый Бен Эвери. – Я обещаю, сэр, что дам заслюнявить их досыта всем кобелям из моей команды, а когда они кончат, обещаю порубить вашу сестрёнку на мясо и засолить для второй вахты. Стреляйте, мистер Шеннон.

Будь у поэта ещё десять секунд, он мог бы броситься и принять смерть рядом с Анной, но под влиянием резкой команды бездумно перемахнул через поручень и врезался лицом в ледяное море. Тройной шок от угрозы, падения и холода чуть не лишил его чувств; Эбенезер мучительно отрыгнул, выкашлял солёную воду и через несколько мгновений заполошного непонимания увидел тающий во тьме свет шлюпа. Волны лупили и швыряли его; просто держаться поплавком, как он однажды поступил в сходных обстоятельствах, означало скорую гибель от холода. Определив направление по кораблю и открытому морю, он принялся неистово грести на восток, где предположительно находился остров.

– Э-э-эй! – позвал он, и против ветра ему почудился отклик. Пронзила леденящая, словно воды Залива, мысль: что, если никакого острова нет? Что, если Долговязый Бен Эвери жестоко подшутил, воспламенив их надежды? В любом случае, коль скоро клочок земли существует, он должен быть совсем рядом, иначе Эбенезер – покойник; волны толкали его в правильном направлении, но вдвое уменьшали эффективность гребков, а от низкой температуры перехватывало дыхание.

Минутой-двумя позже он был приободрён явственным криком впереди:

– Сюда! Я стою на дне!

– Макэвой? – окликнул поэт радостно.

– Да! Плыви! Не сдавайся! Где Бертран? Бертран!

Спереди и чуть правее Эбенезера долетел другой голос; много времени не прошло, а все трое уже отдувались и тряслись на тёмном галечном пляже.

– Хвала Господу, это чудо! – воскликнул лакей. – Быть дважды утопленными пиратами и дважды выброшенными живыми на остров в океане! Небось, если немного пройдёмся – опять встретим Дыропахаря!

Но Макэвой и Эбенезер были слишком удручены участью женщин, чтобы радоваться собственному везению. Поэт счёл за лучшее не говорить о прощальной угрозе капитана Эвери, коль скоро они не в силах её отвести, но даже при том ирландец поклялся посвятить остаток дней преследованию и убийству пирата.

В сравнении с мокрой одеждой на открытом воздухе, Залив казался тёплым.

– Надо спрятаться от ветра и развести костёр, – сказал Макэвой.

– Не выйдет, – апатично возразил Эбенезер. Теперь, когда он был в безопасности, мысли заняли судьба Анны и их последний разговор; поэт начал жалеть, что не утонул.

– Тогда построим шалаш, пока не замёрзли, – ответил ирландец.

Они поспешили вглубь острова, который оказался всего несколько сот футов в ширину; там нашли ладанные сосны, несколько карликовых кустов мирта и изобильный подлесок, но ничего подходящего для строительства шалаша; укрыться среди обнаруженного тоже не удалось. Подветренный склон казался немного уютнее, но и там немыслимо было выжить насквозь промокшими на сорокамильном зимнем ветру.

– Г-господи, господа, г-гляньте туда! – крикнул Бертран, трясясь от холода. – Там свет!

Действительно, поверх воды на востоке от них светилось нечто, представлявшееся освещёнными окнами. Определить расстояние было затруднительно, но, поскольку строение всяко казалось очень маленьким, Макэвой предположил, будто до него три-четыре мили. В виду недавнего возражения Эбенезера ирландец заявил, что развести костёр нужно немедленно – поджечь весь остров, если понадобится, дабы привлечь спасателей, иначе они ещё до рассвета будут мертвы.

– Давайте прочешем здесь всё, – предложил он. – Если не найдём ничего получше, то что за дело – выкопаем канаву и зароемся скопом под хвойными ветками. Пожалуй, нам следует прыгать и махать руками.

Они решили искать совместно, дабы скорее использовать то, что обнаружат. Один – на берегу, другой – в подлеске, а третий – с краю поросли покрупнее и гуще. Так троица направилась на север с подветренной стороны острова. Поиск казался тщетным: все ветки были мокрыми, а найдись сухие, никто так и не придумал пока способа их поджечь. Кроме того, растительность поредела ближе к северной оконечности клочка суши, протяжённость которого на поверку была около полумили.

Недалеко от мыска Бертран, патрулировавший подлесок, крикнул остальным скорее идти к нему, чтобы увидеть очередное чудо.

– Гляньте-ка, обо что я чуть ноги не переломал!

Перед ним лежал продолговатый чёрный предмет, в котором при пристальном рассмотрении узнали выброшенную на сушу индейскую шлюпку.

– Верой клянусь! – вскричал Макэвой, покопавшись внутри. – Тут даже весло! Её, должно быть, принесло бурей!

– Сомневаюсь, что она на ходу, – предупредил Эбенезер, заметив, что днище на несколько дюймов покрыто водой. – Но можно под ней укрыться.

– Нет, – воспротивился ирландец. – Она наверняка прочная, Эбен, иначе разве не вытекло бы всё? Послушай, давай попробуем добраться до тех огней! Но погоди… у нас только одно весло.

– Есть такой приём, называется «галанить»[402], – неуверенно предложил поэт. – Но Боже, Джон, прислушайся к ударам волн – похоже, это океан! Мы в пять минут потонем!

– Но если справимся, то спасёмся! – напомнил Макэвой. – Останемся здесь – наверное, умрём до рассвета, а если и нет, то кто сказал, что нас спасут утром?

Они быстро обдумали альтернативы, включая третий вариант – послать кого-то одного за помощью остальным.

– Кому-то из нас придётся грести, другому – вычерпывать, – отважился выступить Бертран. – Вместе мы погибнем так же славно, как порознь – правда, господа?

– Тогда, знаете ли, лучше утонем вместе, чем замёрзнем, – заявил Макэвой. – «Что скажешь ты, Эбен?»

Поэт вздрогнул и по мрачной улыбке спутника понял, что ирландец нарочно сформулировал вопрос так. На миг он позабыл о страшном холоде: он находился за столом в «Локетс», где взоры Бена Оливера, Дика Мерриуэзера, Тома Трента и Джоан Тост объединились со взглядом Макэвоя, чтобы обездвижить его; вновь, как тогда, Эбенезер ощутил, будто бремя выбора перекладывается на него, растягивает его во все стороны, словно шкуру в дубильне. То был странный момент: поэт чувствовал себя, как закалённый скалолаз, которого вернули на уступ, откуда он давным-давно упал и еле выжил; с тех пор без дрожи одолел многие другие, гораздо круче, но именно этот претворяет его кровь в водицу…

Эбенезер не без усилий отогнал воспоминание.

– Скажу, что мы попробуем добраться до дома. Ветер и волны позади – всё так или иначе будет кончено за час.

Каким бы жутким не было сие последнее замечание, оно подстегнуло всех к действию. Трое перевернули шлюпку, чтобы осушить, стащили её к воде и спустили. Макэвой оказался прав: стоячая вода плотно стянула стыки обшивки и киля. По предложению Эбенезера, который кое-что знал от Берлингейма о гребле, лакей и ирландец каждый экипировались половиной найденной на берегу тонкой доски, как для вычерпывания воды, которую наверняка наберут, так и с целью не дать лодчонке развернуться к набегающим волнам боком.

Поэт уже мало заботился о собственной безопасности, но груз ответственности камнем лежал на его душе. Он почти ничего не знал о том, что делал, а Бертран и Макэвой следовали его словам, от которых зависела их жизнь, будто Эбенезер был капитаном Кейрном! Впрочем, сколь бы ни казались убогими его мореходные способности, они явно превосходили таковые у обоих товарищей. И как бы ни тяготило поэта бремя, оно больше не было неведомым: он схватился с ним хладнокровно, будто со старым, хорошо знакомым противником, и задался вопросом, не загрубели ли его чувства, как руки подмастерья-каменщика от частых ранений.

– Пожалуй, вам двоим лучше быть спереди, чтобы не проседала корма. Если не выйдет галанить, то погребём, как дикари.

С грехом пополам они забрались в шлюпку, неистово дрожа, поскольку промокли заново; Эбенезер сумел отойти ярдов на сто, отталкиваясь на мелководье, прежде чем стало необходимо закрепить весло между транцевыми уключинами и начать грести. К счастью, около мили пути пришлось на подветренную сторону острова; относительное спокойствие воды позволило поэту освоить искусство выставления весла под правильным углом и не потерять его. Однако вскоре суша осталась слишком далеко позади, чтобы служить прикрытием: шипящие волны накатывали с кормы – три, четыре, пять футов от основания до гребня; с налётом каждой казалось, что устрашённая шлюпка перевернётся, а потом её и вправду оттаскивало назад будто подводным течением. Эбенезер обмирал – как пить дать, зальёт корму! Но в последнее мгновение корма взмывала, и шлюпка летела дальше на гребне; борт, еле возвышавшийся, скрывался, вода хлестала через оба планшира; Бертран и Макэвой гребли, словно сумасшедшие, чтобы удержаться на плаву. Затем волна ускорялась, и шлюпка рисковала скользнуть назад в пасть настигающей. Каждый вал был новым кошмаром; казалось немыслимым, что они смогут выжить, и ещё более невероятным было то, что удачное преодоление волны не давало даже секунды передышки. Работа кормщика являлась особенно тяжёлой и сложной: хотя чистое движение шлюпки было всегда направлено вперёд, приближение каждой новой волны создавало эффект обратного хода; вместо того, чтобы грести, Эбенезеру приходилось использовать весло в качестве руля, чтобы шлюпку не развернуло боком к волнам, и при этом править задом наперёд, поскольку вода двигалась быстрее лодки. Галанить, делая гребок-другой, он мог лишь на гребне, но ни мигом дольше, иначе шлюпка грозила скользнуть к основанию следующей волны. Мужчины были быстро деморализованы до немоты; они трудились, как одержимые, и, когда сквозь тучи пробивалась луна, она высвечивала три поражённых ужасом лица, которые с огромными глазами таращились на монстра, их настигавшего.

О возвращении обратно на остров не могло быть и речи, так как даже если бы некое божество развернуло их, они не смогли бы идти против ветра. Но после, как показалось, доброго часа неимоверных усилий и пребывания на волосок от гибели – на самом деле прошло, пожалуй, не больше двадцати минут – свет, видневшийся впереди, ближе не стал. Хуже того, он заметно сместился на север. Сей удручающий факт первым отметил Бертран, что побудило его впервые за долгое время заговорить.

– Отец Всемогущий! Вдруг это корабль, а земли на многие мили нет?

Макэвой выдвинул альтернативную гипотезу:

– Возможно, ветер чуток сменился на северо-западный. Нам, наверное, придётся идти по берегу несколько миль.

– Есть вероятность даже приятнее, – сказал Эбенезер. – Я едва смею надеяться… но погодите! Слышите звук?

Они сделали паузу в работе, прислушиваясь, и чуть не попали под следующую волну.

– Да, это прибой! – радостно вскричал поэт. – Ни мы, ни свет не меняли курс – просто он совсем рядом!

Эбенезер хотел объяснить, что, хотя с острова они направились прямо на огни, их фактическая траектория немного отклонилась к югу; с расстояния в четыре или пять миль погрешность (возможно, всего в несколько сотен футов) была слишком мала, чтобы её заметить, но когда лодка подобралась совсем близко, угол между направлением их движения и светом увеличился до девяноста градусов. Однако не успел поэт растолковать, как волна больше обычного подбросила корму вверх и влево, выбив весло из уключин.

– Нас разворачивает! – предупредил он.

Остальные гребли своими дощечками без особой пользы. Эбенезер с размаху вставил весло обратно меж штырей и попытался восстановить положение кормы по отношению к волнам, повернув конец «румпеля» резко влево, как привык поступать, двигаясь задом наперёд. Однако его действия оказались не синхронизированными, поскольку гребень волны уже прошёл, оставив шлюпку на мгновение замершей во впадине – движение весла явилось по сути галанящим гребком и только ещё больше развернуло корму. Очередная волна ударила их прямо в правый задний борт, крутанула и наполнила лодку водой по щиколотку; следующая, пятифутовая в шапке из белой пены, влупила по траверзу, и они заново очутились в ледяном Чесапике. На сей раз, однако, испытание не затянулось – ноги тотчас погрузились в ил и водоросли, все трое обнаружили, что находятся меньше чем в дюжине ярдов от берега. Они побрели, опять и опять сшибаемые бурунами высотой по бедро, и наконец достигли суши, едва держась на ногах.

– Надо поторапливаться! – сдавленным голосом произнёс Макэвой. – Мы ещё можем замёрзнуть!

Со всей посильной скоростью, спотыкаясь и задыхаясь, они двинулись по берегу к своему маяку, теперь вполне опознаваемому – то были освещённые окна приличных размеров дома. Невдалеке от него, где берег соприкасался с лужайкой, стояла высокая ладанная сосна, у подножия которой всем троим бросился в глаза белый предмет, похожий на большой продолговатый камень. Эбенезер покрылся мурашками. «Ах, Боже мой!» – вскрикнул он и собрал последние силы, чтобы броситься вперёд и обнять надгробье. Слабого лунного света хватило для прочтения начертания:

Энн Боуэр-Кук

1645–1666

До Сего Места Помогал Нам

Господь.

Приблизились остальные.

– Что это?

Поэт не повернул головы.

– Моё странствие завершено, – всхлипнул он. – Я совершил полный круг. Молден там, идите и спасайтесь.

Поражённые, Бертран и Макэвой прочли надпись и, когда уговоры оказались тщетными, силой подняли Эбенезера с могилы. Встав на ноги, он не оказал сопротивления, но духом, было видно, упал окончательно.

– Если бы я не родился, – молвил поэт, указывая на камень, – эта женщина была бы сегодня жива, а с ней моя сестра и мой отец – джентльмен, сеятель дурмана. И они бы счастливо жили втроём в том доме.

Бертран был слишком близок к окоченению, чтобы дать ответ, если у него оный и имелся, но Макэвой, который тоже сотрясался от холода с головы до пят, повёл поэта за руку со словами:

– Полно, это как грех Отца Адама, который у всех нас в голове; мы не просили о нём, но вот он есть, и если мы выбираем жизнь, то что ж – придётся жить с ним.

Эбенезер привык с наступлением темноты наблюдать в Молдене кипучую предосудительную активность, но сейчас, похоже, было людно лишь в общей комнате; в остальных же помещениях, равно как и вокруг дома, а также в дворовых постройках – он с преогромным стыдом бросил взгляд в сторону сушильни – царили тьма и тишь. По пути через пустынную лужайку к парадному входу, который выходил на юго-запад, где была могила, а за нею – Залив, Макэвой (несомненно, столь же стремясь согреться, сколь и утешить Эбенезера) продолжал сквозь клацающие зубы вещать, что одинокий свет являет собой добрый знак: бесспорно, он означает, что Эндрю Кук привёл имение в порядок и на пару с невесткой ждёт известий о блудном сыне. Старик будет вне себя от радости при виде их – всех оденут и накормят, а в Энн-Эрандел тотчас отправят посыльного, чтобы перехватили Долговязого Бена Эвери.

– Остановись, – мотнул головой Эбенезер. – Такие байки ранят слишком больно помимо правды.

Ирландец обозлённо выпустил его руку.

– Всё ещё девственник, – крикнул он, – и думает только о своей потере! До других дела нет! Скисни и помри на той могиле!

Поэт покачал головой: он хотел объяснить оскорблённому спутнику, что страдает не только от собственной утраты, но и от утрат Макэвоя, Анны, Эндрю и даже Бертрана – от общего, короче говоря, положения дел, в котором считает повинным себя, и что боль потери, как бы ни была сильна, ничто по сравнению с болью ответственности за неё. Падшие страдают от падения Адама – хотел объяснить он – но знание об этом, которое даровало само Падение, не сопоставимо с тем, как мучился Адам! Однако Эбенезер был слишком измождён холодом и отчаянием, чтобы преподнести такую философию.

Они достигли дома.

– Лучше глянуть в окно перед тем, как стучать, – сказал Бертран. – Иисусе Христе, что скажет господин Эндрю мне, отряжённому вам в советчики!

Трое подошли к освещённому окну общей комнаты, через которое расслышали мужской смех и отголоски беседы.

Макэвой заглянул первым.

– Какие-то люди за картами, – доложил он, а потом его лицо вдруг исказилось от боли. – Боже правый? Неужто это бедная Джоан?

Бертран поспешил пристроиться рядом.

– Да, это свинарка, а вон господин Эндрю в парике, но… – Тут лакей выказал крайнее огорчение. – Господин Эбен, кровь и тело Христовы! Это полковник Роботэм!

Однако Эбенезер уже сам подоспел к подоконнику и наблюдал эти и другие, куда более захватывающие чудеса. Джоан Тост, до того измученная и пожранная недугами, что смахивала на прокажённую обитательницу Бедлама, ковыляла с кувшином эля к стоявшему посреди гостиной столу зелёного сукна, вокруг коего сидели за картами пять джентльменов: стряпчий, лекарь и священник-евангелист Ричард Соутер, который пососал трубку и призвал разных святых засвидетельствовать, какая же паршивая у него комбинация; бондарь Уильям Смит (сдававший карты), широко улыбнулся и черенком трубки направил Джоан к Эндрю Куку, чтобы наполнить его стакан; грузный, краснолицый тесть Бертрана из графства Талбот – полковник Джордж Роботэм – был занят, казалось, чем-то совершенно отличным от лантерлу; собственной персоной Эндрю Кук, похудевший и постаревший с тех пор, как Эбенезер видел его в последний раз, но с острым, как никогда, взглядом, держал карты в здоровой левой руке и, словно старый орёл, сверкал глазами на остальных, будто они были не противниками, а добычей; наконец, и это было ужаснее всего, по правую, высохшую руку от Эндрю, шутя над картами превесело, словно снова находясь в «Локетс», сидел Генри Берлингейм, всё ещё в ипостаси Николаса Лоу из Талбота!

– Прекрасно, джентльмены, – изрёк бондарь, сдав четыре руки. – Полагаю, я разделяю фортуну с мистером Соутером.

– Отнесите это к иному, – заметил Берлингейм, – и выйдет больше правды, чем поэзии, когда пойдём в суд.

Соутер в притворном отчаянии покачал головой.

– Воробей святого Доминика[403], соседи! Будь наш случай вполовину столь жалким, как этот выкидыш, нам не дойти в суде дальше отхожего места, клянусь!

– Уж вы-то всяко не дойдёте, как все мы знаем, – дружески поддразнил Берлингейм, – потому что обсуждаемо лишь одно реальное дело – размер вашей взятки.

– Хватит, парни, – вмешался Эндрю Кук. – Эта болтовня о взятках и выкидышах беспокоит полковника! – Он сардонически улыбнулся Роботэму. – Простите, Джордж, моего сына за излишнюю горячность, это его знаменитый изъян, как, смею сказать, заметила ваша дочь.

Бертран за окном ахнул.

– Слыхали, господин Эбен? Он назвал этого фрукта сыном! Совершенного чужака!!!

– Тут что-то неладно, – согласился Макэвой, – но все они выглядят довольно мирными. – Без дальнейших предисловий ирландец принялся колотить в окно. – Эй! Эй! Впустите нас, иначе мы покойники!

– Господи, нет! – крикнул лакей, но опоздал.

Настороженные игроки развернулись к окну.

– Кипящая кровь Януария[404]!

– Сьюзен, посмотри, кто там, – спокойно приказал бондарь, и Джоан Тост поставила кувшин на каминную полку.

– Эбенезер, мальчик мой, – обратился Эндрю Кук, – принеси твой пистолет.

Берлингейм положил карты на сукно рубашкой вверх и отправился сделать, что велено.

Джоан Тост отворила дверь и выставила фонарь.

– Кто здесь? – спросила она безучастно.

– Бежим! – бросил Бертран и припустил через лужайку.

Макэвой оторвался от окна и нервно закусил губу.

– Что скажешь, Эбен? – прошептал он. – Может, лучше удрать?

Однако поэт не шелохнулся и не ответил по той причине, что при виде странного собрания в гостиной он онемел, был возвращён (или приведён, в зависимости от трактовки) в то уязвимое состояние юности, которое были призваны защищать кюисы невинности и панцирь лауреатства. Когда же вдобавок он засвидетельствовал, что отец обращается к Берлингейму – невероятно! – как к «сыну» и «Эбенезеру», то оледенел на месте под действием не ветра с Залива, а того самого чёрного дуновения, что трижды – в колледже Магдалины, в «Локетс» и в комнате на Пуддинг-лейн – промораживало его кости дыханием Преисподней.

– Кто здесь? – повторила Джоан.

Ирландец выступил из-за спины поэта так, чтобы лицо его высветил свет из окна гостиной.

– Это я, Джоан Тост, – молвил он неуверенно. – Это Эбен Кук и Джон Макэвой…

Она издала некий звук и схватилась за косяк; фонарь упал наземь и погас. Из прихожей донёсся мужской голос:

– Какого дьявола!

– Наверное, нам стоило смыться в конце-то концов, – высказался ирландец. Но Эбенезер, уже совершенно не дрожа, стоял столбом в исходном положении.