Весь день и вечер Эбенезер с сестрой старались вернуть расположение Билли, но тот, хотя ожесточение как будто прошло, упрямо стоял на своём и, наводя порядок в хижине, буквально игнорировал их присутствие. Неразговорчивость стала не единственной переменой в нём: ночью он избавился от штатского, так сказать, платья и вновь сделался индейцем. Английская одежда сменилась матшиготе и штанами из оленьей шкуры (как у Анны, когда та проснулась, драная рубаха сменилась приличным английским нарядом); двигался он скорее как лесной житель, нежели плантатор; казалось, даже кожа каким-то волшебным образом потемнела, тогда как у Анны буквально осветлилась после тщательного мытья. День выдался трудный, и Эбенезер порадовался наступлению ночи, когда Билли снова удалился в амбар, после чего они с сестрой проговорили часы, лёжа на раздельных топчанах в темноте – совсем как в детстве. Утром индеец запер хижину и дворовые постройки, запряг лошадей и молча повёз всех в Чёрч-Крик. В селение он не въехал, а остановился в четверти мили от постоялого двора.

– Я буду ждать здесь час по солнцу, – объявил Билли, это были его первые слова за два дня. – Оставайтесь с сестрой и пришлите ко мне вашего спутника, если хотите, чтобы заложники выжили.

Напрасно возражал Эбенезер, что он, дескать, обещал Чикамеку вернуться лично; что Анна будет в полной безопасности у миссис Рассекс, если мельник толком не оправился; что послать вместо себя Макэвоя будет выглядеть, да и являться трусостью.

– Одна минута из вашего часа прошла, – заметил Билли и отвернулся; на прощальные слова Анны он не ответил вовсе.

Эбенезер хотел подобраться к селению осторожно на случай, если Гарри Рассекс находится в добром здравии, но по достижении гостиницы увидел Макэвоя и внушительную толпу, собравшуюся на соседнем погосте. Анна прикрылась шалью, чтобы в ней не узнали Девственницу Чёрч-Крика, и они подошли к сборищу.

– Эбен! – крикнул ирландец, когда разглядел. – Господи Иисусе, как здорово, что ты вернулся! Я боялся, что дикарь прикончил тебя за кражу невесты! – Он заметил Анну и, побледнев, прошептал, – Джоан, это ты?

Поэт улыбнулся.

– Поездка, Джон, была богаче на события, чем я думал: его невестой оказалась не Джоан, а моя сестра Анна, которая больше ему не невеста.

– Как это, ради Бога!

– Нет времени объяснять. – Эбенезер глянул на суету у входа в церковь. – Раз ты не прячешься, полагаю, что сэр Гарри ещё прикован к постели.

– Нет, Эбен, уже не прикован, – серьёзно проговорил Макэвой. – Ты как раз поспел на его похороны!

Мельник, сообщил ирландец, так и не пришёл в сознание и скончался в ночь после падения. Истерика миссис Рассекс иссякла, но следом наступила отрешённость вплоть до немоты; не удавалось судить с уверенностью, понимает ли она, что произошло. Генриетта, конечно, была угнетена материнской реакцией, но селяне открыто радовались избавлению от тирана.

– Разделяю их мнение, – с чувством сказала Анна. – Он был животным! Но мне весьма жаль миссис Рассекс и Генриетту, которые были так добры ко мне. Где они сейчас, мистер Макэвой?

Ирландец ответил, что в церкви, там вот-вот начнётся обряд погребения, и предложил всем троим тоже зайти.

– Ты иди, – сказал Эбенезер сестре, – а у нас с тобой, Джон, есть срочное дело: Билли Буль ждёт вон за тем поворотом, чтобы отправиться на остров Бладсворт. Задерживать его нельзя.

Анна ушла, согласная с предложением брата, а поэт сжато, как мог, описал Макэвою ситуацию.

– Остаётся только молиться, чтобы Билли постарался предотвратить войны, – сказал он в конце. – Мы же тем временем должны спасти Бертрана и капитана.

– Да, но что потом, Эбен? Куда мы подадимся оттуда?

– Анна уверяет, будто Генри Берлингейм служит губернатору Николсону, – ответил поэт. – Так это или нет, нам стоит, пожалуй, как можно скорее отправиться в Энн-Эрандел и предупредить губернатора о близком восстании. Дальнейшее не просматривается. – Он замялся, не зная, как преподнести ультиматум Билли, но Макэвой взял дело в свои руки.

– Эбен, пусть лучше пойдёт кто-то один, а другой будет здесь. Вчера пришёл слух, будто по Заливу идёт знаменитый пират по имени не то Эври, не то Эвери и запасается по пути провизией. Он вряд ли настолько удалится от открытого моря, но народ вооружился, и дамам может понадобиться защита. Тебе же хочется быть при сестре, правда?

– Ах, Джон…

– Нет, ни слова больше! Ты знаешь, Эбен, как меня обременяет долг перед тобой, позволь вернуть хоть малую толику.

Поэт вздохнул и признал, что находится не в том положении, чтобы возражать, поскольку Билли, похоже, на него озлился. Он пообещал присмотреть за Генриеттой и поклялся привести на остров Бладсворт мэрилендское ополчение, если через четыре дня заложники не прибудут в целости и сохранности. Макэвой решил отправиться безотлагательно; Эбенезер, полнясь дурными предчувствиями, довёл его до фургона, проводил и вернулся на погост.

Несмотря на возбуждение селян, для близнецов следующие дни выдались счастливыми и почти безмятежными. Пиратская угроза, основанная на сообщении губернатора Николсона, что в водах Мэриленда были замечены корабль «Долговязого Бена» Эвери[385] «Причуда» и бригантина капитана Дэя[386] «Иосия», оказалась скрытым благом. Во-первых, из-за слуха о фуражирующих приватирах местные жители большую часть времени сидели по домам, и это вкупе с отвлечением на смерть Гарри Рассекса уберегало Анну от бесконечного смущения; по той же причине Эбенезеру не было нужды ни выдавать себя за сэра Бенджамина Оливера, ни раскрывать подлинную личность. Во-вторых, Генриетта, глубоко расстроенная известием об опасной миссии Макэвоя, очень обрадовалась, когда вновь увидела «мисс Бромли», и вскоре крепко с ней подружилась. Однако, хотя Анна и Мэри Мангаммори (тоже гостившая в доме) отлично поладили, миссис Рассекс будто сильно тяготилась присутствием близнецов; Эбенезер подозревал, что она вообще не пустила бы их на порог, если бы остальные женщины не настояли на мужской защите.

Вдова мельника вела себя странно и противоречиво: в их обществе была сдержанна и даже слегка враждебна, но стоило близнецам выйти из дома, как она начинала волноваться за них и явно испытывала облегчение, когда те возвращались, не пострадав от пиратов. Первоначальное опасение Эбенезера, будто мельничиха не жалует его из-за падения мужа, не особо подтверждалось; миссис Рассекс принимала знаки сочувствия в связи с утратой, но охотно признавала, что всем замешанным, включая её саму, без Гарри гораздо лучше, и твердила, что в его гибели не повинны ни Эбенезер, ни Макэвой. С другой стороны, она едва ли не с раздражением внимала рассказам поэта о его скитаниях, начиная с минувшего апреля, и однажды, когда тот выражал радость от воссоединения с сестрой, вышла из комнаты.

– Не постигаю, – сказала Анна тогда. – Она была так приветлива, а сейчас ей будто больно нас видеть!

– Нет, детка, – усмехнулась Мэри Мангаммори, – я давно считаю Рокси загадкой. Никто, кроме славного Создателя не знает, насколько задела её смерть Гарри – ей для начала ещё нужно растолковать мне, зачем она вышла за этого скота!

– Наберёмся терпения, – сказала Генриетта. – Анна, постарайся её простить.

– Полно, это нас нужно прощать, – возразил Эбенезер. – Ваша матушка – благоразумная душа, и чем бы мы ей ни досадили, это не мелочь.

Генриетта улыбнулась.

– Раз уж мы сходимся в том, что сие – загадка, то давайте приспособим к случаю максиму: Rien comprendre e’est pardonner – n’est-ce pas[387]?

На том дело кончилось, хотя поэт усмотрел в пословице тревожную двусмысленность.

В качестве посмертного воздаяния за свинство селяне решили навсегда оставить могилу сэра Гарри безымянной; с согласия миссис Рассекс, объявившей о намерении в ближайшем будущем переехать в Энн-Эрандел, они разобрали оборудование водяной мельницы и обозначили место его упокоения в головах и ногах голыми жерновами взамен именного гранита. Генриетта, пускай она и не скрывала радости по поводу избавления от отцовского деспотизма, ежедневно исправно посещала могилу, нередко – в сопровождении близнецов. Миссис Рассекс не ходила с ними, ссылаясь на боязнь пиратов. Чтобы выйти из дома, им нужно было снимать дверной брус, который вдова, проводив их, водружала на место; для входа полагалось трижды постучать и произнести пароль. Такие же меры предосторожности соблюдало большинство селян, которых сэр Гарри любил донимать россказнями о своих страданиях в лапах капитана Паунда. На обратном пути с погоста можно было видеть, что окна в домах забраны ставнями, а Генриетта сказывала, что кое-кто наглухо заколотил все двери, кроме одной, которую держал на прочных засовах.

Эбенезер уже слабо верил в то, что пираты зайдут так далеко по реке от Чесапика, не слыхивал он и об их нападении на целую деревню в английских провинциях. Однако ответственность за полный женщин дом лежала на нём тяжким грузом – тем паче, что у него не имелось оружия, кроме старого тесака сэра Гарри, а общее тревожное настроение было заразным. Потому на третий день визита Эбенезер, распивая чай с Анной, Генриеттой и Мэри Мангаммори, предложил последовать примеру соседей.

– В конце концов, у нас всего один мужчина с саблей; если пираты и впрямь явятся, они вломятся через две двери и десяток окон.

Такое предложение чем-то развеселило Генриетту.

– Хотите превратить наш дом в неприступную крепость?

– Очень близко к тому, если угодно. Воистину, что смешного в моей заботе о вашей безопасности?!

– Помилуйте, Эбен, совсем ничего. Дело в том, что в прошлом наша семья имела печальный опыт с неприступными крепостями, иначе мать не осталась бы сиротой, а мы, наверное, не звались бы Рассексами.

Все исполнились любопытства и потребовали рассказа.

– Ах, я же поклялась не говорить о семье Эбену с Анной… – Генриетта коварно улыбнулась и шепнула: – Но если матушка не проснулась, я нарушу клятву, поскольку история восхитительна!

Она на цыпочках поднялась в покои миссис Рассекс и вернулась с известием, что та всё ещё крепко спит.

– Понятия не имею, почему всё это вдруг превратилось в мрачный секрет, но когда Эбен уехал к Билли Булю, матушка взяла с меня клятву не рассказывать при нём о её семье. Поскольку я и думать не смею идти против её воли, вы должны пообещать сохранить эту тайну. Клянётесь?

Они дали слово, немало позабавленные иезуитством девушки, и Генриетта в манере сказительницы начала излагать то, что назвала «Историей о неприступном замке»:

– Жил-был в Париже некий граф по имени Сесиль Эдуар, которому не повезло родиться в семье гугенотов…

Эбенезер вдруг нахмурился.

– Послушайте, Генриетта, а вы не слыхали…

– Ой-ой-ой! – заругалась девушка. – Пресвятая Мария, Эбен, вы Лауреат этой Провинции и отлично знаете, что только невежа перебивает рассказ!

Поэт со смехом отозвал вопрос, но сохранил озадаченное выражение.

– Я подбиралась к семейному скандалу, – с наслаждением сказала Генриетта. – Maman не стала бы возражать; я часто слышала, как она рассказывала об этом другим, чтобы унизить Papa, когда тот похвалялся её знатностью. Дело в том, что хотя, как мы точно знаем, мсье Эдуар был настоящим графом, корни его затерялись в глубине веков, и меж прислуги в Эдуардине ходила скандальная история…

– Боже милостивый, я был прав! – вскричал Эбенезер. От волнения он привстал со стула и снова сел, меняясь в лице. – Скажите, Генриетта, был ли этот человек – дайте подумать – вашим дедом? И находился ли упомянутый замок Эдуардин здесь, в графстве Дорсет, невдалеке от Кук-Пойнта?

Генриетта изобразила усталое негодование.

– Знаешь, Анна, твоему брату нужно дать укорот! Что с того, если вы уже слышали?! – вопросила она Эбенезера. – Дидона знала о Трое, но ей хватило воспитанности дважды выслушать про неё от Энея и не встревать с назойливыми расспросами.

– Но вы-то сами не понимаете…

– Уйми его, Анна, иначе больше слова не скажу!

К этому моменту над досадой поэта и притворным гневом Генриетты смеялись уже все, даже сам Эбенезер.

– Ладно, – молвил он, – я помолчу. Но должен предупредить: если дело идёт к тому, о чём я думаю, то вскоре украду ваши лавры и сделаю дополнение куда более замечательное.

– Это ваше право, и пусть победит умнейший лгун. Но обещайте более не перебивать под страхом чтения моих стихов! Клянётесь? Ладно, вернёмся к семейному скандалу. Я говорила о том, что мать Сесиля была еврейкой, вовсе не богачкой, а простой горничной или судомойкой в благородном римском доме. В нём же жил грек, который некогда воспитывал маркизовых детей, но был понижен из-за своей порочности до лакея; говорят, будто прежде, чем его выдворили, он успел наградить молодую еврейку ребёнком, она же впоследствии исхитрилась пленить самого маркиза и заставила растить бастарда, как родного сына, в его palazzo[388].

Генриетта добавила, что история не проливает света на превращение мсье Эдуара из римлянина в парижанина, из католика в гугенота, из младенца, зачатого на сеновале, в аристократа. Тем не менее, в деталях повествования, заверила рассказчица, присутствует доля чистой истины. Что до загадочных изменений статуса, лукаво заметила она, то разве их собственный губернатор Николсон не является бастардом герцога Болтона, и разве не насладился он причудливыми, не менее удивительными метаморфозами веры и положения?

– Каким бы ни было его происхождение, – продолжила Генриетта, – мы знаем доподлинно, что он не был ни фарисеем с одной стороны, ни мучеником с другой; когда после Нантского Эдикта преследование гугенотов продолжилось, Сесиль отказался стать папистом, а бежал из Парижа в Лондон и примкнул к войску Оливера Кромвеля. Maman говорит, что он отважно сражался в разных кампаниях, но не может вспомнить, в каких. Так или иначе, в 1655-м он столь же неожиданно оставил службу у Лорда-Протектора, как и поступил на неё, после чего прибыл в Мэриленд. – Генриетта вздохнула. – Здесь слабое место в моей «Эдуардиаде», на которое Эбен набросится непременно: странствие настоящего героя вроде Улисса или Энея всегда отягощено испытаниями, но Сесиль – хоть он и вправду переплыл океан с востока на запад, как подобает подлинному герою – совершил свой вояж без происшествий. Должно быть, когда-то в прошлом ему удалось приобрести состояние, поскольку он нагрузил три корабля ничем иным, как мебелью, коврами, скобяными изделиями, посудой, керамикой, безделушками и всякими излишествами для дома, который намеревался основать на плантациях. Сверх того, Сесиль привёз с собой жену Софи и остальных домочадцев: пятнадцать слуг и Maman – его единственное дитя семи или восьми годков отроду. Самой Провинции тогда было всего двадцать с лишним лет, и в ней, конечно, никогда не видывали такого Крёза, как мой дед. В 1659-м Лорд-Собственник выделил ему на Чоптанке шестьсот акров, и Сесиль со спутниками и багажом пересёк залив, чтобы построить дом.

Поэт изумлённо покачал головой, но поразился не повести Генриетты.

– Нет, Эбен, ждите, как обещали, – сказала она. – До сих пор была только присказка, а теперь начинается сама сказка.

Она поведала, что среди слуг мсье имелся старик, известный лишь как Альфред, который служил ему лакеем так долго, что никто и не помнил, сколько. Говаривали, будто сей Альфред знал хозяина лучше, чем сама мадам Эдуар, и Сесиль его ненавидел. Мсье был не так глуп, чтобы не ведать своего нрава, но положение позволяло ему наказывать за собственные недостатки других; однако он не смел изгнать лакея и так покончить с делом не только потому, что Альфред слишком многое знал о нём, но и потому, что слуга, несмотря на низкий статус, как будто был наделён необычайным чутьём и прозорливостью. Поэтому Сесиль всегда прислушивался к советам лакея, ведь ему, подобно многим, хватало ума распознать здравомыслие, коль скоро уж не хватало ума проявлять оное самолично. Однако бедный Альфред мало что получал за свои услуги, ведь хозяин его всякий раз, когда следовал совету, проникался к советчику ещё большей неприязнью.

– И вот Сесиль в поразительной спешке и с удовольствием принялся за обустройство дома. Он привёз с собой в Эдуардин полный шлюп плотников, столяров, каменщиков и даже стекольщиков, хотя оконные стёкла и зеркала ещё находились в пути из Лондона. Через полгода, пока семья и работники жили в хижинах, было воздвигнуто внушительное деревянное здание с большой центральной частью и двумя крыльями. Такая армия построила бы сие сооружение быстрее, но оказалось, что мсье Эдуар был одержим неописуемым страхом перед дикарями; он снова и снова останавливал стройку, поручая возводить частокол, или валить ещё больше деревьев на участке, а то и сооружать земляные укрепления против индейских атак. Сколь многочисленны и воинственны были окрестные дикари никто тогда не знал, но несомненно Альфред вмиг подсказал бы хозяину, что такая защита никуда не годится. Однако, как я уже сказала, он являлся идеальным слугой – никогда не лез с советами, пока не спросят – а Сесиль был слишком поглощён строительством палисадов, орудийных площадок и равелинов, чтобы хоть раз усомниться в их пользе. Действительно, время от времени в окру́ге замечали краснокожих, и пусть их мотивы были не серьёзнее простого любопытства, присутствия индейцев было достаточно, чтобы ввергать Сесиля в новые пароксизмы строительства зубцов, амбразур и навесны́х бойниц.

Когда спустя какое-то время дом был возведён, не считая оконных стёкол, мсье погрузил Софи, Альфреда и самого себя в маленькую лодку и приказал ещё одному слуге отвезти их ярдов на сто от берега, чтобы получше рассмотреть, сколь благородно высится Эдуардин.

«Итак, Софи», – вопросил Сесиль (если Лауреат не против, я буду выдумывать эти разговоры для поддержания интереса). «Итак, Софи, – вопросил он, – как тебе нравится Эдуардин?» И мадам Эдуар ответила: «Он прелестен, mon cher[389]».

«„Прелестен“, говоришь?! – (Представили, как мсье багровеет, аки Papa, а бедная Софи опускает глаза?) – „Прелестен“, говоришь?! C’est magnifique! Sans pareil! А мой palissade[390]! Да мы неприступны!» – И после этого Сесиль пожелал знать, считает ли Альфред Эдуардин просто beau[391].

«Дом превосходен, мсье. – Я так и слышу, как лакей говорит сие – очень спокойно, знаете ли. – Он поистине великолепен».

«М-м? Ты так думаешь? Это ближе к правде!»

Эбенезер, Анна и Мэри Мангаммори зааплодировали Генриетте – столь живо она передавала диалог графа и его робкого лакея.

«Но если мсье обратит внимание…»

«Что такое? На что обратить?»

«Мсье, я размышляю о дикарях-индейцах…»

«Ах, ты о них размышляешь! Слыхала, Софи? Он размышляет о les sauvages[392], наш Альфред! А я, по-твоему, думаю о чём-то другом, идиот?! Чёрта с два они проломят мой палисад!!!»

«Никогда, мсье, но боюсь, им незачем его проламывать».

«И почему же это, молю, ответь? Полагаешь, у них имеется артиллерия?»

Альфреду пришлось прочистить горло и вежливо сказать:

«Я слышал, мсье, что при осаде эти дикари пользуются горящими стрелами. Деревья-то вы срубили, но они запросто смогут (если захотят) обосноваться вон в том лесу и забрасывать снарядами дом поверх палисада, и он обязательно загорится, поскольку сделан из древесины. Мсье потребуется много людей, чтобы потушить пожар, а значит палисад останется без охраны: дикари живо заявятся к нам. В том случае, конечно, если они враждебно настроены».

«Вздор!»

Думаю, Сесиль готов был ударить лакея за упоминание такой возможности. Однако на следующий день плотники, собиравшиеся вернуться в Сент-Мэри-сити, оказались занятыми ещё на три месяца перестройкой дома, который только что закончили возводить. Мало того, их новое задание было вовсе не плотницким – им предстояло класть кирпичи. Мсье перво-наперво выслал отряд изучить побережье на предмет глины; когда обнаружили приличный пласт, он заставил одну половину команды копать, формовать и обжигать, а вторую – смешивать строительный раствор и укладывать готовые блоки. По сути, Сесиль строил новый кирпичный дом вокруг и поверх деревянного, оставляя все окна и двери там, где они находились изначально. Работа заняла четыре месяца вместо трёх, за каковой период индейцев замечали чаще, чем прежде – по одному и по двое. Даже Maman вспоминает законченный особняк как сооружение внушительное.

Когда уложили последний кирпич, мсье Эдуар собрал перед зданием всех работников и слуг. За несколько недель до того один из них (я скоро скажу о нём больше – то был английский редемпшионер, настолько жадный до милости господина, что сменил имя с Джеймс на Жак) так вот, этот парень нашёл в соседнем лесу индейские лук и стрелы; теперь Сесиль велел ему приторочить к древку одной стрелы пучок смолистых веток, чтоб смотрел вперёд, и запалить, как якобы принято у дикарей.

«Стреляй, – приказал он Жаку. – Пусти её в мой дом, s’il vous plait[393]».

Редемпшионер прицелился и, будучи более или менее метким, ухитрился попасть в огромное строение шагов с тридцати. Стрела отскочила от кирпича и упала на землю.

«Voilà[394]! – заорал Сесиль Альфреду в ухо. – Ну, что они нам сделают теперь?»

«Полагаю, что ничего, мсье. Покуда дикари будут целиться в стены, нам будет спокойно, словно в Бастилии».

«Какую ещё ты высидел чушь?»

«Если они примутся стрелять из леса, – отважился ответить лакей, – как оно и будет наверняка, то им придётся метить высоко и ещё выше, потому что такие стрелы весьма тяжелы. Разумно считать, что снаряды, летящие по высокой траектории, скорее всего упадут на крышу, а она всё ещё деревянная».

Сесиль на какое-то время лишился дара речи, а парень со стрелами, завидовавший положению Альфреда в доме, высказал идею проверить теорию, но мсье выхватил у него лук и пошел прочь, называя их лодырями и обормотами. На следующий день людей отрядили на поиски сланца для покрытия крыши…

Тут выясняется, что во всём Дорсете нет ни куска кровельного сланца; люди дни напролёт прочёсывали глубинку, а также побережье, но не находили ничего, кроме нескольких охотившихся индейцев там и сям. О том они радостно доложили работодателю, который настолько перепугался, что едва отваживался выйти за свой palissade и на каждом шагу проклинал Альфреда. В конце концов он велел работникам застелить островерхую крышу большими плоскими кирпичами. Стропила начали подламываться под добавочным весом – для их поддержки пришлось готовить мощные опоры из цельных брёвен. Работа стоила ещё одного месяца и ужасной мороки, так как для установки опор пришлось частично удалять полы и внутренние стены. По завершении строительства дом и вправду стал выглядеть надёжным, хотя и отчасти «гротескным»: именно тогда работяги в насмешку нарекли его «Замком», а мсье Эдуар, в кои-то веки скорее польщённый, нежели раздосадованный, переименовал свою собственность в Каслхейвен[395]. И вновь компания собралась перед главным входом, а услужливый Жак запустил в крышу очередную огненную стрелу. Она ударилась о покрытие, скатилась и застряла на карнизе, где и выгорела.

«Ну, господа?» – осведомился Сесиль.

Все молчали. Альфред отвернулся.

«Под страхом порки честно отвечай: мой замок – invulnérable[396]? Мой Жак стрельнёт, куда пожелаешь!»

«Порку я не люблю, мсье».

«Тогда командуй».

Жак, воображаю, был до такой степени рад, что еле сумел поджечь новую стрелу и натянуть тетиву.

«В окно, – прошелестел лакей, – в любое окно…»

Он указал на ряды распахнутых окон на обоих этажах.

«Сукин сын!» – вскричал Сесиль и на сей раз, выхватив лук, обрушился на Альфреда, у которого наверняка треснул бы череп, не отскочи он. Компания рассыпалась, а лакея тем вечером выпороли – впервые с тех пор, как ménage Edouard[397] покинула по его совету Париж. За последовавшую неделю все окна первого этажа заложили кирпичом, а те, что были на втором, урезали до ставенных амбразур, похожих на орудийные порты. Отсутствие света и воздуха сделало проживание внизу невыносимым, но Сесилю было так спокойно в его крепости, что он искренне улыбался, когда собрал всех в третий раз, дабы явить свою победу над слугой.

«Не оставил ли я каких недоделок?»

«Нет, мсье, ничего из того, что я в силах вообразить».

«Ха! Слыхали, mes amis[398]? Мсье Альфред заверил, что я в безопасности. По-моему, он больше вас не задержит. Готовьтесь к отъезду».

«Ах, мсье, я не стал бы их отпускать».

Хозяин стиснул плечо лакея.

«О, ты не стал бы? Не стал бы?! А можно твоему несчастному господину узнать, почему?»

«Когда работники уйдут, мсье, защищать дом останутся лишь ваши слуги и вы сами – четыре человека на дверь. Но дикарь, если ему взбредёт в голову напасть, атакует со всех сторон…»

«Высечь его!» – закричал Сесиль, и Жак с остальными поволокли Альфреда прочь. Главный мастер осведомился, могут ли его люди идти.

«Идиот! – загремел хозяин. – Заделайте все двери, кроме одной, а её оборудуйте двумя прочными поперечными брусьями!»

В день, когда были закончены последние исправления, мсье Эдуар, не рискуя испросить очередную консультацию Альфреда, отправил рабочих обратно в Сент-Мэри-сити, где они, без сомнения, до сих пор рассказывают о своих диковинных трудах. Как только те ушли, хозяин вошёл в свой замок, проверил три заложенных кирпичом дверных проёма, дабы убедиться, что не осталось ни щели; качнул туда-сюда на шкворнях два огромных бруса, дабы увериться и в их надёжности, потом по тёмной лестнице поднялся в гостиную – все жилые помещения волей-неволей оказались наверху, и лишь Сесиль спал внизу, подальше от оконных прорезей. Тогда он призвал Альфреда.

«Разве не славно быть в полной безопасности от набегов дикарей?»

Лакей промолчал.

«Чёрт побери тебя, сэр, говори! Разве мы не находимся в крепости, неуязвимой во всех отношениях?!»

Альфред подошёл к прорези и глянул вниз.

«Отвечай! Если в моей защите есть брешь (которой нет, разумеется), то приказываю сказать, иначе, клянусь Создателем нашим, сдеру с тебя шкуру заживо!»

Слуге было страшно отвернуться от окна, но он произнёс:

«Одна имеется, мсье».

Сесиль вскочил с кресла.

«Говори!»

«Лучше не буду, мсье, потому что дело непоправимо».

«Ты спятил?! – прошептал Эдуар. – Да, понимаю! Ты мелешь всё это, чтобы мучить меня, чтобы разорить и ввергнуть в нищету! Замысел ясен, сэр!»

Хозяин вновь потребовал, чтобы ему ответили, но Альфред не смел. Тут от передней двери донёсся звук: кто-то вошёл, и оба услышали, как брусья вернули на место. Кто-то начал мягкими шагами подниматься по лестнице. Мсье Эдуар чуть не упал в обморок.

«Дикари в доме! Как нам сбежать?»

На лице лакея проступила вина.

«Где много выходов, там много входов, мсье, – молвил он. – Где вход всего один, там выхода нет».

Тут с лестницы зазвучал кроткий голос мадам Эдуар:

«Сесиль? Не будешь ли так добр велеть Альфреду заняться этими засовами? Их трудно ставить».

Муж не ответил, и Софи, привыкшая к таким отповедям, чуть выждав, вернулась вниз. Тем временем Альфред вторично подошёл к амбразуре, и на сей раз мсье Эдуар с ещё колотящимся сердцем подкрался сзади и схватил его под мышки. Слуга был стар и хрупок, а его хозяин – средних лет и крепок… Хотя отверстие было не слишком широко, Сесиль вскоре протиснул в него лакея, и голова Альфреда разбилась всмятку о находившийся внизу свежий кирпичный уступ.

«Он упал», – в скором времени объявил домашним мсье Эдуар, и никто не задавал вопросов. Той ночью хозяин распорядился перенести свою постель на чердак под стропила, где, несмотря на скверную вентиляцию, успокоился довольный подле огромных тёсаных опор. Внизу почивали домочадцы, единственную дверь заперли на двойные засовы. Жак, новый лакей, заверил хозяина в полной неуязвимости его дома, и Сесиль крепко заснул.

Генриетта проговорила последнюю фразу с закрытыми глазами и сардонически глухо. Последовала пауза, Анна воскликнула:

– Это конец, Генриетта?

Девушка прикинулась удивлённой.

– Ну, разумеется! То есть на этом кончается сказание – а разве сам Гомер мог бы что-то сюда добавить?! Что до истории, то она довольно занятна, но в ней события пошли по нисходящей. Замок вскорости сгорел дотла, а с ним – мои дед и бабка. Maman спас Жак, который, как поговаривали, и устроил пожар; он воспитывал её в своём доме, пока она не вышла за Рара, и притворялся её дядей до самой смерти. Вряд ли замок простоял бы дольше, верно?

Тройка слушателей воздала должное и самой истории, и тому, как преподнесла её Генриетта; Эбенезер был особенно тронут сочетанием в ней живости, красоты и ума, а среди чувств своих с удивлением обнаружил некоторую зависть к Макэвою.

– Сказка рассказана отменно, – молвил он, – и с изящным намёком, как у Эзопа. Отворяй ворота и запускай пиратов! – Генриетта напомнила ему про обещание превзойти её, и тон поэта стал сердечно-серьёзным. – Эта задача мне в радость, ибо приблизит вас к нам с Анной больше, чем даже дружба.

– Боже, тогда выкладывайте!

Сестра поэта тоже воззрилась на него удивлённо.

– Оборот столь счастливый и редкий, что кости Случая так прежде не падали, – заявил Эбенезер. – Ваша мать, Генриетта – та самая, кого наш отец однажды спас от утопления в Чоптанке! Она… она была нашей кормилицей после того, как матушка скончалась, произведя на свет меня, и до того, как не умерло её собственное дитя – иными словами, до четвёртого года нашей жизни, когда отец увёз нас обратно в Англию. Всё это время миссис Рассекс была нам будто родная мать! – Он закончил откровение со слезами на глазах.

– Господь Всемогущий! – прошептала Мэри. – Это правда?

Анна и Генриетта всплеснули руками и потрясённо уставились друг на дружку.

Эбенезер кивнул.

– Да, правда, и проливает, возможно, свет на переменчивое отношение к нам хозяйки сего дома. Отец поведал мне историю перед самым моим отъездом: дядя Роксанны – то есть этот подлец Жак – был, верно, того же склада, что сэр Гарри, поскольку стерёг её так же, как стерегли Генриетту; а когда Природа, как заведено, просочилась сквозь заслон, он выставил Роксанну на улицу голодать. – Эбенезер вкратце передал рассказ Эндрю о спасении и необычных условиях служения миссис Рассекс. – После кончины матушки ходили кое-какие лживые злые сплетни о том, что наша кормилица стала его любовницей, – заключил поэт. – Он уехал из Кук-Пойнта в Лондон отчасти с тем, чтобы показать лживость наветов. Помню, отец говорил, что «дядя» Роксанны пришёл к нему с извинениями и молил о её возвращении – Якобы, Жак подыскал ей хорошую партию.

Генриетта скривилась:

– Рара?!

Мэри покачала головой и вздохнула.

– Да, – подтвердил поэт. – Очевидно, он задолжал Гарри Рассексу и понадеялся таким образом рассчитаться. Роксанне, конечно, не следовало соглашаться, но недавно она мне поведала, что прониклась ненавистью ко всем мужчинам и вышла за сэра Гарри, дабы умертвить своё естество и поощрить это чувство. Ваша матушка была очень привязана к нам с Анной. Я осмелюсь сказать, что она ощущала себя брошенной, в том смысле…

– Во всех смыслах. – Голос миссис Рассекс донёсся с лестницы, а за ним появилась и сама леди.

Эбенезер быстро встал и извинился за неосторожные речи.

– Вы ни в чём не виноваты, – заключила она, глядя мимо него на дочь. – Это ты, негодница Генриетта, выносишь сор из избы…

Миссис Рассекс не договорила, так как девушка в слезах бросилась обнимать её и просить прощения, однако было ясно, что чувства дочери вызваны не раскаянием в каком-то прегрешении, а сочувствием и любовью, разогретыми услышанным. Мать поцеловала её в лоб и впервые со страстью, но и болезненно, взглянула на близнецов. Ей удавалось обуздывать себя, пока Анна не растрогалась и не подалась её обнять – тогда миссис Рассекс вскричала: «Милые детки!» – и разразилась слезами.

За этим последовал такой хоровой плач, что несколько минут на мельнице не было слышно никаких иных звуков. Все обнимались со всеми в духе, который выразил, подытоживая, Эбенезер – первым заговоривший, когда пик наводнения был позади, и присутствующие захлюпали носами вразнобой.

– Sunt lacrimae rerum[399], – изрёк поэт, утирая глаза.

Однако сюрпризы дня не кончились. Только миссис Рассекс ненадолго утолила голод по объятиям близнецов и попросила прощения за былую отчуждённость – воздержавшись, впрочем, равно как и Эбенезер, от упоминания своей невинной попытки соблазнить его, а также соблазнения её самой предполагаемым любовником Анны Берлингеймом, каждой из которых достало бы для объяснения её расстройства – она присоединилась к остальным за чайным столиком и обратилась к поэту:

– Ты сдержал слово, Эбен, затмил постскриптумом рассказ Генриетты (Боже, как же возможно, чтобы мои детки так выросли! И каких только мучений не выпало на их долю!), но мне сдаётся, я всё-таки сумею вернуть приз теперь уже своим постскриптумом. Начнём с того, что «лживые злые сплетни» о нас с вашим отцом – а то были действительно сплетни, и злые, но лжи в них не примешано. После кончины бедной Энн – это их мать, Генриетта – мы с Эндрю три года её оплакивали, но на четвёртый – верой клянусь, что любила его тогда и тщетно намекала на помолвку! – на четвёртый я правда стала его любовницей. Молю меня за это простить!

Близнецы обняли её вновь и заверили, что прощать нечего.

– Напротив, – сурово заметил Эбенезер, – в прощении нуждается отец. Теперь мне ясно, что вы имели в виду, сказав, будто были брошены во всех смыслах.

– Нет, – ответила миссис Рассекс, – это ещё не всё. – Она болезненно подняла взгляд на Мэри, в лице которой напряжённая задумчивость вдруг сменилась пониманием.

– Ах, Господи, Рокси!

Вдова кивнула.

– Ты угадала, дорогая. – Она шмыгнула носом, взяла через стол Генриетту за руки и заговорила, неотрывно глядя на неё. – Я дважды в жизни любила мужчину. Первым был Бенджи Лонг, симпатичный паренёк с фермы, который жил рядом с дядей Жаком – именно ему я отдала мою девственность, когда мне было шестнадцать, и вскоре зачала от него дитя; это он сбежал в море, после того как я не стала перечить опекуну, и с тех пор я ничего о нём не слышала. Мне кажется, что именно Бенджи до сих пор владеет письмом-патентом на моё сердце, хотя осмелюсь сказать, что он либо давно разжирел и женился, либо уже мёртв! – Миссис Рассекс издала смешок и вновь пригорюнилась. – Нужно ли мне доказывать, что время не лечит дурость? Вновь и вновь, когда меня бросил Эндрю и когда надо мной издевался Гарри, я молилась малышу Бенджи, словно Богу, и до сих пор моё бедное сердце замирает, когда на зов является незнакомец… – Она улыбнулась Эбенезеру. – Особенно, если он называет себя сэром Бенджамином!

– Ах, Боже мой, простите меня! – вскинулся поэт.

Миссис Рассекс показала жестом, что не за что извиняться, и снова сосредоточилась на Генриетте.

– То была моя первая любовь. Эндрю был второй, гораздо более сильной, и при одной мысли о нём я впадаю в безумие… – Женщина помедлила, восстанавливая самообладание. – Позвольте выразиться так, дорогие мои: вторая любовь была, по сути, как первая, за исключением двух важных обстоятельств. Номер один: вы знаете, любовник сам бросил меня… – Она сжала руки дочери. – Номер два: на сей раз ребёнок выжил.