То ли от долгого молчания, то ли от неожиданности голос Анны после первого вскрика изменил ей. Брат и сестра, обрётшие друг друга вновь, обнялись в неизбывном естественном облегчении, но стоило Эбенезеру утешиться её именем и между всхлипами, а также хлюпами объяснить ошарашенному Билли Булю, что это не жена его, но сестра-близнец, как та напряглась в объятиях. Тотчас в памяти всплыли ужасные вещи, узнанные от Берлингейма, а также история сватовства Ахатчвупского принца, теперь по-новому ужаснувшая.

– Она действительно ваша сестра? – спросил Билли.

Поэт кивнул.

– Постарайтесь понять, – с трудом выговорил он. – Это болезненный момент для нас обоих… Я не могу объяснить сразу…

– Всему своё время, – согласился индеец. – Пока же моё общество обременительно для всех, я скажу вам adieu и вернусь к завтраку.

– Нет! – Анна вдруг обрела голос. Слёзы прочертили дорожки через грязь. – Этот человек – мой муж, – объявила она Эбенезеру.

– Совершенно верно, – пробормотал поэт. – Уйти надлежит мне.

– Я этого не позволю, – твёрдо заявил Билли. – Какой бы ни был между вами разлад, это семейное дело, и оно должно быть улажено. Я всяко собирался немного выспаться в амбаре: есть основания полагать, что оттуда подворовывают. – Предлог не казался убедительным, но его не оспорили. Индеец любовно возложил руку на голову Анны. – Молю тебя уладить семейные распри с великодушием и доброй волей; взаимная нелюбовь – большое горе для брата и сестры. Нет, подними глаза! И вы, сэр: я уже ваш должник после того, как вам удалось сподвигнуть эту женщину заговорить, и более чем благодарен, что дали возможность отплатить вам той же монетой за подаренного брата. Прошу лишь помнить о нашем соглашении: утром вы должны сообщить мне новости с острова Бладсворт, и мы посмотрим, что можно сделать по каждому пункту.

Анна понурила голову и промолчала. Эбенезер тоже, хотя он и был сконфужен собственным нежеланием возражать, но ему так не терпелось поговорить с сестрой наедине, что он разрешил Билли разжечь огонь и удалиться в скучный амбар. Поэт едва осмеливался взглянуть на Анну – мысль о её состоянии вызвала слёзы. Какое-то время они просидели на противоположных концах скамьи и смотрели на огонь, иногда шмыгая носами, а также утирая глаза.

– Ты была в Молдене? – отважился он, наконец. Боковым зрением поэт заметил, как сестра отрицательно мотнула головой.

– Я встретила мистера Спурданса на причале в Кембридже…

– Тогда ты знаешь о моём позоре. И там же наверняка виделась… с моей женой, коль скоро кольцо снова у тебя. – У Эбенезера перехватило горло, заново хлынули слёзы, и он с чувством поворотился к сестре: – Мне пришлось выбирать – жениться на ней или погибнуть от болезни, как погибла наша матушка, но это не её происки, Анна, не думай о ней плохо. Да, она шлюха, но в Мэриленд за мной отправилась по любви… – Поэт вновь запнулся, вспомнив утверждение Берлингейма о таком же мотиве сестры. – Это по моей вине она подцепила заразу и пристрастилась к опиуму; Джоан перенесла немыслимые унижения ради того, чтобы быть со мной, и вы́ходила, когда я был болен, не покушаясь на меня ничуть – даже на моё целомудрие, клянусь! Когда всё пропало, её единственное желание состояло в том, чтобы бежать вместе в Лондон и жить там, как брат и сестра, пока недуги не сведут бедняжку в могилу. А я, Анна – я подлейшим образом предал эту святую женщину! Уехал один, бросил ту умирать неухоженной! Презирай меня, а не бедную Джоан Тост!

– Презирать? – сестра как будто удивилась. – Как я могу кого-то из вас презирать, Эбен?! Молдена ты лишился из-за мошенничества, а брака потребовали и честь, и необходимость. Жаль, что ты её бросил – чертовски плохо быть одному!

После этого замечания она сочла нужным выдержать небольшую паузу. Затем, осторожно подбирая слова и отводя взгляд, спросила, как вышло, что брат не в Лондоне. Было ли ему известно, что она в Мэриленде? Понял ли он, что сестра больше десяти лет любит Генри Берлингейма и прибыла в Провинцию в надежде выйти за него? Понимает ли он, что до нынешнего состояния её довели ужасные новости из уст Бертрана, мистера Спурданса и Джоан Тост, а также отчаяние после тщетных поисков Генри с братом и потрясение от налёта дикаря, который чудесным образом напоминал Берлингейма? От стыда Анна ударилась в слёзы. Эбенезер взял её за руку, но не стал отвечать.

– На мою историю уйдут часы, – мягко сказал он, – и за последние два дня я утомился, рассказывая разным людям отдельные её части. Верой клянусь, Анна, столь многое случилось, что нужно тебе поведать! Однажды, когда мы впервые расстались на вечер, ты расплакалась и заявила, будто мы уже никогда не поравняемся – я и представить не мог, насколько та ремарка важна! Теперь нас разделяют не часы и не пространство; мы будто на вершинах гор-близнецов, а меж нами – бездна! Прежде, чем выйти из этой хижины, мы перекинем мост, и пусть объяснять придётся неделю – до чего же славный джентльмен Билли, давший нам сколько-то часов, чтобы положить начало! – но лучше, по-моему, сперва послушать о том, что произошло между вами с Джоан, и каково положение дел в Молдене, когда теперь там находится отец, ибо малейшая мелочь из моей истории может потребовать часового разъяснения. – В качестве примера поэт сообщил, что сходство между Билли Булем и Генри Берлингеймом не чудеснее любого другого меж братьев. Анна пришла в полную оторопь; она взмолилась о подробностях, но Эбенезер остался непреклонен.

– Скажи, будь добра, ты вообще не видела Генри? – спросил он. – Я всё это должен знать прежде, чем начну.

– Не видела, – вздохнула сестра, – как и никто в Кембридже, а также Сент-Мэри-сити. Само имя его здесь никому незнакомо. – И, смирившись с тем, что её вопросы откладываются на потом, Анна поведала, как одиноко ей было в Сент-Джайлсе, как возрастали опасения, что Берлингейм так никогда и не узнает о своём происхождении (раскрытие которого, заявила она, тот поставил условием их брака), и как в итоге сестра решила оставить отца наедине с его нытьём, присоединиться к Эбенезеру в Молдене и либо убедить Берлингейма бросить поиски, либо помочь ему, чем сумеет.

Здесь поэт перебил её, развернул к себе и сказал:

– Обожаемая Анна, не стыдись перед братом! У этого нашего моста должна быть опора из откровенности и любви, иначе он рухнет.

Эбенезер имел в виду ту любовь к его особе, которая ей приписывалась и которую он считал обязательной для исходного взаимопонимания; однако поэт вдруг вспомнил утверждение Берлингейма, что сама Анна в лучшем случае лишь смутно осознаёт эту странную одержимость, а возможно, и вовсе не догадывается о ней.

Он невнятно добавил:

– Я хочу сказать, что однажды обстоятельства толкнули Генри на то, чтобы полностью довериться мне… и по правде, я узнал о нём кое-какие вещи, которые ты…

Продолжить Эбенезер не смог; Анна покраснела густо, равно как и он сам, а также прикрыла глаза рукой.

– Тебе известно, что муж мой похож на него во всех отношениях, – молвила она. – Короче говоря, я девственна не меньше, чем ты, и не больше невинна.

– Не будем об этом! – взмолился Эбенезер.

– Только ещё одно. – Сестра отняла руку и серьёзно на него взглянула. Брат проникся уверенностью, что сейчас она признается в своей противоестественной страсти – перспектива ещё пуще тревожная из-за его твёрдо поддержанного Берлингеймом подозрения, будто сам он в какой-то мере разделяет оную, – но вместо этого Анна заявила, что пусть Эбенезер не считает её наивной по отношению к Генри Берлингейму. Разве не видела она, что тот получает глубочайшее наслаждение от них обоих? Разве не отвращал он её снова и снова в Сент-Джайлсе любвеобильным исследованием всего подряд от стеблей спаржи до легавых вне зависимости от пола? – По-моему, легче понять другого, чем себя, – сказала Анна. – В натуре Генри мне мало что неясно. – Впервые она улыбнулась и зарделась при внезапном воспоминании. – Можно сказать тебе то, что он упустил из виду? Перед тем, как вы покинули Лондон, я спросила у него, почему ты так носишься со своей девственностью, тогда как я так мечтаю покончить с моей! И ещё добавила, что будь ты им, мы оба положили бы невинности конец.

Эбенезер неловко поёрзал.

– Ответ был, – продолжила она, изучая лицо брата, – будто ты хранишь в сердце великую и тайную страсть к женщине, в которой мир тебе отказал, и скорее останешься девственником, чем сделаешь новый выбор!

– В какой-то мере это верно, – допустил поэт. – Но в Джоан Тост мне отказал не столько мир, сколько Джон Макэвой и…

– Постой, я не закончила. Признаюсь, Эбен, слова Генри наполнили меня необычной ревностью, пусть я и понимала, что оба мы рано или поздно вступим в брак. Видишь ли, дело в том, что мы были так близки… В общем, я потребовала назвать леди, которая выписала такой патент на твоё сердце, и объяснить, почему ты не открылся своей любимой сестре, которая некогда знала все твои мысли и причуды. Генри ответил, что ты и сам едва ли сознаёшь, кто она такая, но даже если бы сознавал, то сила традиции запечатала бы тебе уста, ибо объект твоей страсти – сестра!

Эбенезер выпрямился.

– Он так сказал? Иисусе Христе, нет предела низости этого человека! Известно ли тебе, Анна, что то же самое Генри заявил мне по поводу тебя? Я, видишь ли, узнал о вашей связи до того, как прослышал о его импотенции, и закипел от ярости и ревности…

Поэт умолк, но недосказанность явственно повисла между ними. Комната тотчас наполнилась напряжением и смущением иного рода, чем ощущались прежде. Близнецам стало вдруг неудобно сидеть на скамье. Притворившись, будто хочет почесать ногу, Анна высвободила свою руку из-под руки Эбенезера и отвела взор.

– Итак, – сказала она и была вынуждена откашляться, – похоже, в словах Генри имелось горчичное зерно истины.

Какое-то время они не могли говорить дальше. Тишина была мучительной, однако поэт не представлял, как её нарушить. К счастью, Анна пришла на помощь: мягким, рассудительным тоном, будто и не было никакого экскурса, она возобновила рассказ о путешествии из Сент-Джайлса, без комментариев, исходя из посылки, что целью было присоединиться к Генри Берлингейму. У брата потеплело на душе.

– Я ничего не слышала о его делах с 1687-го, когда мы с тобой оставили Генри в Лондоне. И вот минувшей весной он объявился передо мной, как после в плимутской карете перед тобой, под видом полковника Питера Сэйера. Когда я, наконец, уверилась в его подлинной личности, он рассказал о своих приключениях в Провинции, обнаружении упоминаний о тёзке в Виргинии и политических интригах, в коих участвовал.

Насчёт последних Эбенезер её дотошно расспросил, признавшись, что сомневается по поводу добрых намерений Берлингейма в данном случае, и, что гораздо важнее, рассказал о неуверенности в правоте дела лорда Балтимора и порочности дела Куда. После этого пришлось поступиться принципами и сообщить о самозванстве Генри, выдававшего себя и за Чарльза Калверта, и за Джона Куда, а также о переходе от первого ко второму; об уверенности Бертрана Бёртона в том, будто Берлингейм и есть Джон Куд; о доказательстве того, что Куд, лорд Балтимор, Берлингейм и сам Эндрю Кук – все или в каком-то сочетании – вовлечены в предосудительную перевозку проституток и опиума, о чём Анна узнала от Бенджамина Спурданса; и, наконец, о всеохватном подозрении Эбенезера, что либо ни Балтимора, ни Куда не существует кроме как в исполнении Берлингейма, либо они существуют как бы абстрактно и не участвуют, а то и не догадываются о замыслах и делах, приписываемых им.

Анна слушала с интересом, но не особенно удивилась поведению Генри.

– Настоящие или вымышленные лорд Балтимор и Джон Куд, – ответила она, – я тебе сказать не могу, хотя трудно поверить, будто в таком всеобъемлющем допущении нет ни капли истины. Не берусь утверждать и то, на ножах они, заодно, или в чём-то противники, а в чём-то союзники, равно как и на чьей стороне правда. Однако у меня есть основания думать, что если Генри сколько-то искренне заинтересован в этих делах, то он не расположен ни к кому из них и при этом не противоречит себе всерьёз, называясь сперва сторонником одного, а потом – другого. Я считаю, что есть только один человек, которым он искренне восхищается и которому служит – губернатор Николсон.

– Николсон! – фыркнул Эбенезер. – Судя по тому, что я слышал, он ни то и ни сё: не папист, хотя сражался за Якова на Хаунслоу-Хит; был подчинённым Эдмунда Андроса да так разошёлся с тем во взглядах, что оба до сих пор друг другом гнушаются; лорд Балтимор назначил его Королевским Комиссионером, полагая, что Николсон разделяет его симпатии, но хотя губернатор как будто озабочен преследованием Куда, он правит, словно лорда Балтимора вовсе не существует, что, конечно, возможно.

Формулируя возражение, Эбенезер всё больше и больше уверялся в правдоподобии новой гипотезы Анны, пока контраргументы не начали звучать как доказательства. Поначалу Берлингейм поделился планом натравить Куда и Андроса на Николсона к выгоде Балтимора – то есть сыграть на чужих разногласиях. Но не был ли во главе угла Николсон, а Балтимор – с краю? Судя по отчётам о его нетерпимости к фантазёрам и радикалам, его консерватизме, отваге, вспыльчивости и дееспособности, нрав Николсона выглядел для Берлингейма куда более привлекательным, чем характер Чарльза Калверта. Мало того, Николсон, пусть и не идеалист, был, пожалуй (Эбенезер понял это теперь, поразмыслив) единственной влиятельной фигурой, которая и впрямь что-то сделала для просвещения и окультуривания, скажем, плантаций: став вице-губернатором Виргинии, он основал колледж Вильгельма и Марии, а также выразил намерение создать за государственный счёт аналогичное заведение в Энн-Эранделе. Даже менее похвальные черты – незаконнорождённость, например, и те неясные эротические наклонности, которые отчуждали его от женщин и давали повод к слухам обо всём на свете от каперства до противоестественных пристрастий – могли (Эбенезер запросто представил это) оказаться привлекательными в глазах Берлингейма. В общем, то, что началось как опровержение, преобразилось в сетование.

– Почему же Генри не сказал мне этого сразу, как тебе?

– Не стану отвечать за него, – ласково молвила Анна, – но он усомнился в твоём рвении, Эбен – как в отношении девственности, так и в отношении предписания лорда Балтимора. Ты знаешь, насколько он любил разыгрывать адвоката дьявола в Сент-Джайлсе; с Генри никогда не поймёшь, на каком ты свете.

Поэта мало утешило такое объяснение, но он прикусил язык и стал слушать дальше о том, как сестра прибыла в Сент-Мэри-сити и обнаружила там Бертрана, выдававшего себя за Лауреата Мэриленда, о чём Эбенезер уже слышал от самого лакея.

– Мне пришлось сойти на берег в Чёрч-Крике, – сказала она, – и нанять фургон до Кембриджа, откуда я собиралась отправиться в Молден, однако в самом Кембридже у причала я увидела жалкого старого бедняка, беседовавшего с какой-то замарахой. Понятия не имела, кто они такие, но случайно заметила на пальце женщины это кольцо…

– Ах, Боже!

– Она показывала его нищему, а когда тот засмеялся, впала в бешенство и крикнула: «Иди к чёрту, Бен Спурданс! Он всё-таки мой муж, а тот злодей, почём нам знать, мог его похитить!» Признав в кольце своё собственное, сказала дальше Анна, она с учётом сказанного Бертраном догадалась, что жуткая женщина – её невестка, а слова о том, что брат мог находиться в лапах злодеев, чрезвычайно всполошили её. Сестра подошла к паре и представилась, в ответ на что женщина, хотя мгновение назад защищала Эбенезера, принялась проклинать его, называя трусом, лжецом и сводником; она швырнула Анне под ноги кольцо и удалилась, заявив, будто должна вернуться в Молден, пока её не хватился новый сутенёр – Эндрю Кук. От таких известий, вкупе со свидетельством мистера Спурданса – мол, Эбенезер бросил невесту и вернулся в Англию с неким джентльменом, Анна упала в обморок; мистер Спурданс вернул её в чувство и сообщил о положении дел в Молдене: дескать, бондарь Уильям Смит превратил его в притон для множества порочных утех, а господин Эндрю прибыл туда днём ранее с компанией незнакомцев, весьма озабоченный местонахождением дочери и угнетённый известием, что Эбенезер потерял имение. Увидев же, как обстоят дела в действительности, старый хозяин пришёл в такую ярость, что пал жертвой чего-то вроде удара. Он оказался прикован к постели, где проводил время, проклиная человечество в целом. Однако было неясно, действительно ли Эндрю не может вернуть себе имение или же гнев был его вызван только беспорядком в делах; так же было неизвестно, замешан ли он сам в промысел капитана Митчелла.

Эбенезер покачал головой.

– Пресвятая Мария, что теперь будет?

Он описал кембриджский суд, в ходе которого по неведению отдал Кук-Пойнт, и объяснил, что человеком, взошедшим с ним на борт «Пилигрима», был сам Берлингейм.

– Но пусть мой рассказ подождёт, пока не кончится твой, поскольку он возвращает нас к Билли Булю и моей причине здесь находиться. Что ты сделала потом? Вернулась в Чёрч-Крик?

– Да, – кивнула Анна. – Я не осмелилась показываться в Молдене, пока не узнаю больше о положении отца, но не решилась и оставаться в Кембридже, потому что наверняка он бы об этом прослышал. Я упросила мистера Спурданса не сообщать о том, что он видел меня, а тот пообещал передавать всё, что узнает, так как тоже немало заинтересован в Кук-Пойнте. Затем я поселилась в Чёрч-Крике под именем Мег Бромли в надежде, что деньги не кончатся до того, как решу, будто ехать к отцу безопасно, или узнаю хоть что-нибудь о местопребывании Генри. – Конец рассказа снова поверг её в слёзы. – Остальное тебе известно…

Эбенезер приложил все усилия, дабы утешить сестру, хотя и сам был далёк от спокойствия. Открытие того, что брат и любимый не сгинули навсегда, заставило Анну устыдиться и устрашиться своего нынешнего состояния, которое оправдывалось лишь крайним отчаянием. С другой стороны, она не отречётся от Билли Буля.

– Тебе нужно помнить, – сказал Эбенезер, – что он не твой муж перед Господом или мэрилендским законом и не является им даже по обычаям Ахатчвупов, так как союз не был консумирован.

– Теперь я выйду за него, как положено, – ответила она. – Что до консумации, то в нашем случае это слишком изысканно!

Эбенезер заявил о немалой симпатии к Билли, но констатировал, что, поскольку состояние Анны в момент её выбора было далеко от осознанного, она не обязана сохранять эту связь.

– За это высказался сам Билли: то «соглашение», которое он упомянул – наша договорённость, что ты вольна уйти или остаться, как решишь. И Генри, в конце концов…

Поэт не стал продолжать, понимая, что почва ненадёжна. Как он и опасался, хотя сестра предпочла не напоминать ему, сколь неоднозначна её преданность Берлингейму, она заявила крайне решительно:

– Эбен, я дала обет Билли – хочешь, чтобы я нарушила его? Если мы расстанемся, то по его настоянию, не по моему; я же буду для него хорошей женой, насколько смогу.

Глубоко подавленный, брат ничего не ответил, но цель его исходной миссии в Чёрч-Крике вдруг показалась важной, как никогда. Несмотря на измотанность, было крайне маловероятно, что кто-то из них уснёт, потому он предложил позвать Билли из амбара и посвятить остаток ночи изложению его, Эбенезера, дела и планов. Для одобрения этой идеи Анной хватило сказать, что на кону стоят бесчисленные жизни, и сестра настояла, чтобы она сама привела индейца.

Вернулась та не сразу; поэт провёл неприятные минуты, вздыхая у огня. Среди тысячи мыслей было несколько, которые он мигом оценил как ревнивые, хотя отогнать их не мог: в конце концов, почему он против брака Анны и Билли Буля, у коего обнаружились все достоинства его брата и ни одного порока?

Когда они, наконец, вошли, индеец поспешил пожать Эбенезеру руку.

– Своим присутствием вы добились того, чего я не смог, – изрёк он с чувством. – Чем бы дело ни кончилось, друг мой, я буду благословлять вас за то, что привели её в чувство.

Билли благоговейно покачал головой при виде того, как Анна умывает лицо и руки в лохани, а также сокрушается из-за состояния волос и одежды. Теперь, когда возлюбленная стала нормальной английской девушкой, присутствие её и Эбенезера как будто перепугало индейца; он предложил поискать им какой-нибудь еды и сильно сконфузился от настойчивого протеста Анны, заявившей, что приготовление пищи – не мужнино дело.

Его растерянность развеселила и подвигла к сочувствию даже Эбенезера.

– Господи, сестра, как нам быть с этим проклятым дикарским обычаем – есть перед каждой беседой?

Отсутствие в насмешке зла произвело волшебный эффект: все развеселились, и индейца немного отпустило; достали трубки, в буфете нашлась бутылка вина. В наилучшем настроении они отужинали холодной грудинкой и мускателем. Анна с большим воодушевлением повторила для Билли главное из вечернего разговора, и, хотя её речь заставила Эбенезера как никогда подивиться причинам столь длительной отстранённости, оба мужчины взирали на неё любовно.

– Анна Кук из Сент-Джайлс-ин-Филдс! – восхитился Билли. – К этому нужно привыкнуть!

Кроткие, почти вымученные тон и манеры индейца глубоко тронули поэта; он отверг как недостойную мысль сообщить ему о любви Анны к Берлингейму. Чтобы отвлечься от темы, Эбенезер задался вопросом, сохраняется ли в группе людей «культурная энергия», подобно тому, как, по мнению профессора Ньютона, сохраняется во вселенной энергия физическая. Существует ли, задумался он, какой-то неучтённый закон компенсации, в силу которого окультуривание Билли низвело до животного состояния Анну, а улучшение последнего, чего так искренне желал её возлюбленный, неизбежно ослабило его самого? Поэт решил, что такое вполне возможно, и потерял интерес к вопросу. Как только покончили с едой и зажгли трубки, он со вздохом произнёс:

– Этот час был самым отрадным с тех пор, как я покинул Лондон, однако моё удовольствие омрачено виной: пока я здесь вытягиваю ноги, а Макэвой любезничает с новой любовницей, в хижине на острове Бладсворт за нас дрожат два заложника. – Он взглянул на Билли, ища одобрения. – С вашего позволения, друг мой, теперь я изложу своё дело.

Тот пожал плечами – настолько в манере Берлингейма, что у Анны задрожала чаша в руке.

– Полагаю, мне удастся предугадать, о чём пойдёт речь, – молвил он и бесстрастно описал ситуацию жене, закончив историей своего происхождения и судьбой двух братьев. – Мой отец очень стар, – заключил Билли, – силой и влиянием он не ровня Дрепакке и Куассапелагу. Кроме того, ему вдвойне не повезло с сыновьями, которым не только не суждено породить наследников, но которые, похоже, ещё и отвернулись от своего народа, нацелившись на сами звезды. – Вновь обратившись к Эбенезеру, он сказал: – Если позволите рискнуть ещё одной догадкой, то вы с вашим отрядом каким-то образом угодили в руки к отцу и спаслись, пообещав вернуть его давно потерянного сына или же сына, потерянного не так давно, или обоих, чтобы те повели Ахатчвупов в бой. Так?

– Так, – признал поэт. – Тайак Чикамек глубоко удручён вашим отступничеством, однако спасли нас мои новости о Берлингейме. Не сочтите рассуждения о подобных вещах за дерзость, но однажды ваш дед, сэр Генри, явно вызнал какой-то способ возвыситься над своим недостатком, поскольку изловчился зачать с Покатавертуссан вашего отца; теперь же Чикамек верит, что как изъян его передался внукам, так, быть может, передалось и сие волшебное средство…

– Ритуал Священного Баклажана, – с улыбкой кивнул Билли. – По-моему, это лишь пустое суеверие. В любом случае, я ничего о нём не знаю – увы!

– Да, но ваш брат Генри может знать, так полагает Чикамек, поскольку у него те же кровь и цвет кожи, что у деда.

– В чём бы ни заключалась эта тайна магических баклажанов, – беспечно заявила Анна, – если она оказывает то действие, которое ты упомянул, то Генри Берлингейму известно о ней не больше, чем Билли. – Она тотчас осознала свой промах и зарделась.

– Да, это ясно, – быстро добавил Эбенезер, – иначе он к этому времени уже обзавёлся бы женой и детьми, разве нет?

Однако было видно, что Билли уловил скрытый смысл реплики Анны. Он ничего не сказал – начать с того, что поэт нарочно не дал ему возможности – но впал в задумчивость, даже в печаль. Эбенезер не меньше сестры пожалел о промахе, поскольку почуял, что тот заранее навредил призыву, с которым он был готов обратиться. Тем не менее поэт заговорил живо, как ни в чём не бывало, разве что по возможности избегая упоминаний Берлингейма.

– Таково моё положение, – объявил он, – в точности, как вы сказали: если за тридцать дней – теперь уже меньше – я не доставлю к Чикамеку его сына, то несчастных Бертрана и капитана Кейрна расчленят и сожгут у столба, как и меня, ибо я поклялся вернуться, если потерплю неудачу, и собираюсь сдержать слово.

– Я больше не Ахатчвуп, – буркнул Билли. – Если бы хотел наследовать отцу, то не покинул бы его. Не вижу ничего доброго и в том, чтобы обменять жизни ваших друзей на жизни всех белых в Провинции.

– Война начнётся в любом случае, – упёрся Эбенезер, – только Чикамек не сможет её вести. Я не намерен приводить к нему хорошего генерала, но хочу предотвратить саму войну.

На это Билли ещё пасмурнее ответил, что пусть он дезертир, но не опустится до предательства своего народа.

– Речь не о предательстве, – возразил поэт, ничуть не довольный оборотом, который принимали дела. – Мой план – не предать Ахатчвупов, а спасти их…

Индеец ощерился.

– Думаете, ваше убогое ополчение – достойный противник для Куассапелага и Дрепакки? Скальп губернатора повиснет на коньке отцовской крыши к лету!

– Пожалуйста, сэр, выслушайте! Если Дрепакка заключит договор с мсье Кастином и Голыми Индейцами, то англичан выгонят из Америки, а после не составит труда прогнать и французов, я это признаю. Но ратую вовсе не за англичан, а за человечество, за Цивилизацию против Бездны дикарства. Только подумайте, сэр: на построение того, что вы приобрели меньше, чем за полмесяца, потребовалось больше двух тысяч лет; напиток отменный, правда? Но смесь, из которой его выкурили – это две дюжины столетий труда и страданий! Неужели вы напьётесь вдоволь и выбросите склянку, когда ваш народ мучит такая жажда?! Я признаю́, что англичане обошлись с вами дурно, но выставить их означает выгнать во тьму самих себя.

Билли не ответил.

– Хорошо, вот мой план, – смиренно произнёс Эбенезер. – Находясь в селении вашего отца, я обратил внимание на серьёзное соперничество между Куассапелагом и Дрепаккой; Чикамека они считают всего-навсего, так сказать, ценной декоративной фигурой и соперничают друг с другом за верховенство в триумвирате. Но факт в том, что ни один не годится в единоличные императоры, вы согласны? Куассапелагу верны индейцы, но ему, при всех достоинствах, недостаёт смекалки и дипломатии; Дрепакка – потрясающий малый, но ему пока не хватает сил…

– Вы зоркий наблюдатель, – признал Билли. – Им повезло, что Тайак Чикамек стар, он умён и у него много сторонников.

– Именно! – воскликнул поэт. – Но он действительно стар, и в этом наш выигрыш! Вы – его сын, наследник его гения и влияния; если он отречётся в вашу пользу, то вам не составит труда стравить Куассапелага и Дрепакку. Вы единственный из троих, кто может править в одиночку. Клянусь верой, Билли, какое благо вы могли бы принести своему народу! Власть начать войну всё равно останется при вас, но при ясном публичном её проявлении любой здравомыслящий губернатор прекратит угнетать ваших людей; насилие уступит честным переговорам, и наши народы позаимствуют лучшее из культур друг друга…

– Почему вы не обращаетесь с этим к вашему доброму приятелю Берлингейму? – перебил его Билли. – Наверное, ваша сестра изыскала бы тонкие способы его убедить.

– Ах, милый Билли! – вскричала Анна. – У меня ещё не было случая объяснить…

– Я к нему обращусь, – вмешался Эбенезер, – но не с тем, чтобы Генри отправился к Чикамеку. Во-первых, он воспитан как англичанин и выглядит соответственно – он чужак для вашего народа и никогда не завоюет доверия; во-вторых, он близок с губернатором Николсоном и имеет огромное влияние в провинциях – в Энн-Эранделе он принесёт больше пользы, чем на острове Бладсворт. – Поэт напрягся в отчаянном поиске дополнительных доводов. – Святая кровь, Билли, вы не обязаны жить там всегда! Ваше положение укрепится, Ахатчвупам не понадобится прятаться, и вы сможете с тем же успехом править отсюда и жить, как живёте сейчас. Что касается Анны, то она уже заявила…

– Довольно, – скомандовал Билли и поднялся со скамьи. – Дом принадлежит Харви Рассексу, а не мне; женщина же, как я понимаю, принадлежит моему брату.

– Будет тебе! – возопила Анна. – Я тебя не покину!

– Тогда ступай за мной в селение Чикамека, – холодно сказал тот. – Ахатчвупские женщины разорвут тебя на куски. – Он отвесил поклон Эбенезеру. – Поздравляю вас, сэр, с достижением обеих целей: теперь ваша сестра понимает, что она не индианка, а я – что не англичанин. Я вернусь на остров Бладсворт в ближайшие дни.

Анна ударилась в слёзы.

– Нет, если ты больше не англичанин, то должен признать меня законной женой!

– На этот счёт, мисс Кук, кодекс Ахатчвупов высказывается вполне ясно: Тайак может взять сколько угодно чужеземных сожительниц, но кровь его жены должна быть чистой. Доброй ночи.

Эбенезер принялся уговаривать Билли остаться, но он (теперь потребовавший, чтобы его называли Кохункоупретсом) был твёрд.

– Рассвет уже близок, и нам нужно поспать, – произнёс индеец. – Я проведу день за приведением собственности моего друга в порядок, завтра мы вернёмся в Чёрч-Крик, а оттуда – на остров Бладсворт.

Запретив Анне следовать за ним, он покинул хижину, в ответ на что женщина зашлась в рыданиях, проклиная себя за оплошность. Эбенезер пребывал в смешанных чувствах: с одной стороны, он искренне сожалел, что гордость Билли была так уязвлена, и боялся, как бы его замысел не дал в связи с этим осечку; однако эти соображения превосходила радость от обнаружения и, в известном смысле, спасения сестры, а также от успеха, как ему представлялось, миссии по вызволению спутников. Утешить Анну было нелегко, но брату пришла на подмогу их взаимная усталость; казалось, успокаивающая беседа длилась часы, но вот слёзы кончились, и, когда чуть забрезжил серый рассвет, сестра уснула на скамье.