На зов Эбенезера спешно примчались Генриетта с Макэвоем, и с помощью Мэри Мангаммори миссис Рассекс уложили на постель в комнате дочери. Когда чуть позже её воскресили солями аммония, через Мэри та потребовала, чтобы поэт немедленно покинул её дом и никогда не возвращался.

– Ты подлый обманщик, Эбен! – пошутил Макэвой, хотя был озадачен не менее остальных. – Что же ты пытался совершить в тех покоях?

– Небом клянусь, что ничего не сделал! – восстал поэт. – Мэри, прошу вас, скажите ей, что я сейчас же уйду, но должен знать, чем её оскорбил, чтобы молить о прощении!

Та передала его слова и вернулась с докладом: миссис Рассекс не будет ничего объяснять, равно как и внимать извинениям.

– Она ответила: «Этот человек не совершил ничего дурного, но я не могу терпеть его в моём доме», – дословно! Побери меня чёрт, если мне хоть раз доводилось видеть нечто подобное. А тебе, Генриетта?

Девушка согласилась, что столь страстная безрассудность была совершенно не в характере матери.

Эбенезер вздохнул.

– Что ж, тогда я должен немедленно уйти и поискать ночлег. Прошу вас, мисс Рассекс, не думайте про меня плохо и постарайтесь выяснить, что за этим кроется, ибо не будет мне покоя, пока не узнаю и не исправлю всего. – Утром, продолжил поэт, он изыщет какой-нибудь способ добраться до бухты Тобакко-Стик; затем же, увенчается его двойная миссия успехом или нет, быстро вернётся в Чёрч-Крик, где глубоко надеется застать миссис Рассекс если не готовой простить, то смягчённой довольно, чтобы хоть разъяснить его faux pas[381]. — Тебе лучше остаться здесь, – сказал Эбенезер ирландцу. – Если пойдём вдвоём, Билли Буль может вздумать, будто ему угрожают.

– Вы говорите «Билли Буль»? – спросила Генриетта.

– Так и есть, – подтвердила Мэри, – но тебе придётся умерить любопытство, пока мы с мистером Макэвоем не расскажем всё по порядку. – Поэту же она сказала: – Мистер Кук, это вы должны простить несчастную Рокси, паршивый день её доконал. Что касается завтрашнего, то позвольте мне взять вас в фургон. Я сама отчаянно хочу увидеть этого Билли Буля по причинам, которые вряд ли нужно объяснять, и вполне возможно, что помогу склонить его к нашему делу.

Эбенезер с благодарностью принял и предложение, и два фунта стерлингов в долг, поскольку собственные ресурсы поэта иссякли. Он попросил Мэри сразу же уведомить его о любых переменах в настрое миссис Рассекс или состоянии мельника, после чего отбыл. В одиночестве он дошёл до постоялого двора с изрядным беспокойством в душе, где был принят почти как герой многими селянами, ждавшими там новостей с мельницы. Сообщение Эбенезера о том, что Рассексу пока нисколько не лучше, встретили с плохо скрытым восторгом, а сам кабатчик – работник сэра Гарри – настоял, чтобы поэт отужинал и переночевал за счёт заведения.

Во время трапезы Эбенезер размышлял о странном поступке миссис Рассекс. Ему удалось породить лишь одну теорию, объяснявшую и её осведомлённость по поводу положения дел в Молдене, и сильнейшее неприятие его имени – теорию вполне правдоподобную: Рассексы могли быть связаны с бондарем Уильямом Смитом и зловещими перевозками капитана Митчелла. Спустя какое-то время поэт набрался храбрости и обратился к кабатчику:

– Послушайте, дружище, вы что-нибудь знаете об Эбене Куке, имевшем обыкновение называть себя Лауреатом Мэриленда?

– Эбен Кук? – Тот просветлел лицом. – Да как же не знать, сэр, это парень, который на пару с Биллом Смитом управляет борделем в Кук-Пойнте.

У поэта засосало под ложечкой; похоже было, что его вывод не так уж далёк от истины.

– Да, он самый. Но вы никогда его не видели, верно?

– На самом деле, сэр Бенджамин, я встречался с ним только раз, несколько дней назад…

Эбенезер нахмурился, поскольку был готов открыться.

– Говорите, встречались?

– Да, точно так, сэр, всего однажды, на том самом месте, где вы стоите. Совсем обычный на вид, ничего выдающегося. Сказывали, он искал сбежавшую из Молдена девку – одну из проказниц, знаете ли – но сам он мне точно об этом не говорил.

Кабатчик ухмыльнулся.

– Все мы отлично поняли, что ему нужна Девственница, и приди Кук несколькими днями ранее, мы бы направили его к ней. Но она к тому времени стала, знаете ли, миссис Буль, и чёрта с два кто-нибудь из нас отвёл бы его к жене Билли, пускай та и обычная шлюха. Хорошо, что рядом не было сэра Гарри…

В защиту характеристики, данной мисс Бромли, которую Эбенезер оспорил, кабатчик повторил: нет сомнений, что эта женщина – беглая проститутка из Молдена. Поэт не стал настаивать на обратном, поскольку не хотел оттолкнуть собеседника и был вдобавок застигнут тревожной мыслью: не могла ли Девственница Чёрч-Крика оказаться вовсе не мисс Бромли, а несчастной Джоан Тост? Некоторые детали истории определённо свидетельствовали в пользу такой догадки: умелая защита своего благочестия (разве не Джоан в ночь, когда он бросил её, предложила жить в Лондоне, соблюдая обоюдный целибат?); независимость девушки и общая крепость духа (которые никак не наводили на мысль о скромной мисс Бромли); её понятная ошибка, когда та приняла Билли Буля за Генри Берлингейма, и, увы, даже финальная сдача на милость индейцу. Но, может быть, самой изобличающей деталью был тот эпизод с истерикой, когда «мисс Бромли» настаивала, будто её зовут Анна Кук: Джоан, сошедшая с ума от отчаяния, отождествила себя не только в таверне, но и в сознании с тем лицом, чьё кольцо теперь носила; лицом, у которого, весьма вероятно, научилась безумной ревности – всё это поразило Эбенезера с силой безусловной уверенности, и от удара заныла совесть.

Однако его сиюминутная цель, какой бы пустячной ни казалась в сравнении, потребовала отложить эти умопостроения. Поэт передумал раскрывать свою подлинную личность и подошёл к делу с другой стороны.

– Честно говоря, меня заботит не Эбен Кук, я просто решил проверить, насколько вы, так сказать, сведущий человек. Я, дружок, чужой в этой Провинции, но говорят, будто спать здесь в одиночестве холостяку приходится не больше, чем в Лондоне, благодаря череде увеселительных заведений вроде Молдена. Мужчине естественно осведомиться, не является ли такой гостеприимный дом, как этот…

Он дал кабатчику домыслить фразу, глаза у того были весёлые, но головой тот качнул отрицательно.

– К сожалению, нет, сэр Бенджамин; старый сэр Гарри никогда не осмелится устроить здесь настоящий бордель – побоится, что какой-нибудь умник отжарит Генриетту, приняв за шлюху.

Поэт нехотя отказался от своей теории – правда, не без облегчения: постоялый двор не был борделем, иначе он не сумел бы выпутаться из своих расспросов.

– И всё-таки не хочу, чтобы вы решили, будто в Чёрч-Крике нет ничего подобного, – продолжил кабатчик. – Удивитесь ли вы, если я скажу, что вам следует обратиться к той самой леди, с которой вы нынче приехали?

– О, нет!

– Клянусь! – Он торжествующе просиял. – Её зовут Мэри Мангаммори, Странствующая Шлюха Дорсета – она теперь, понимаете ли, Мать-Настоятельница, и я поставлю входную плату на то, что она найдёт способ… Эй, посмотрите! Помянешь чёрта, а он тут как тут!

Эбенезер проследил за его взглядом и увидел, что Мэри вошла и обеспокоенно озирается. Поэт встретился с ней глазами, а кабатчик, когда та приблизилась к столу, объявил, что уходит, сердечно её приветствовал и, подмигнув, сказал, что сэру Бенджамину нужно обсудить с ней одно дельце.

– Я притворился, будто принял гостиницу за бордель, – пояснил Эбенезер, как только они остались наедине, и коротко поведал о своей гипотезе и её крахе.

– Спросили бы меня – обошлось бы без этой выдумки, – сказала Мэри. – Честное слово, мистер Кук, я не пойму, что нашло на бедную Рокси!

– Значит, ей ещё хуже?

– Ей впору в Бедлам!

Состояние самого мельника, продолжила она, осталось без изменений, но миссис Рассекс, столь далёкая от восстановления сил после ухода Эбенезера, неуклонно теряет рассудок, поочерёдно ударяясь, то в слёзы, то в брань, то в апатию; попытки Мэри отвлечь подругу рассказами о Генри Берлингейме и Билли Буле лишь спровоцировали новые вспышки; даже на Генриетту мать наорала и выставила из покоев.

– Мне кажется, её расстроили не вы, – заявила Мэри, – иначе зачем столь грубо обходиться с дочерью? Мало того, она будто разгневана на себя, как и на всех остальных: рвёт волосы, царапает щёки и проклинает день собственного рождения! Нет, мистер Кук, я как никогда уверена, что её глубоко потрясли дневные события, и ничего загадочного здесь нет, но боюсь, что ночью она совсем спятит и уже не оправится.

Эбенезера это не убедило, но он не сумел предложить более правдоподобную гипотезу. Поэт заказал два стакана пива и, когда Мэри закончила делиться новостями с завсегдатаями, поведал ей о своей твёрдой уверенности: Девственница Чёрч-Крика – это Джоан Тост. Сперва мисс Мангаммори фыркнула, но потом стала слушать изумлённо, озадаченно и, наконец, с растущим беспокойством.

– Мне нечем опровергнуть ваши слова, – признала Мэри в итоге, – хотя не пойму, с чего она прицепилась к имени Мег Бромли. Впрочем, оно не хуже любого другого, смею сказать.

– Я убеждён, что это она! – настоял Эбенезер, и на его глаза навернулись слёзы. – Боже мой, Мэри, каких ещё несчастий я не навлёк на эту девушку?! Господи, хоть бы мне удалось полететь к ней сегодня же ночью, чтобы молить о воздаянии! Святые небеса, хоть бы…

Выражение ужаса на лице женщины повергло поэта в ступор; она, как и кабатчик, глядела ему за спину по ходу речи и тоже увидела кого-то вошедшего. Реакция была пугающей, Эбенезер покрылся мурашками.

– Гарри Рассекс? – прошептал он.

– Иисусе Христе! – простонала Мэри, и поэт обернулся сам в ожидании худшего.

Новоприбывшим оказался не мельник, а невысокий джентльмен, которого прочие посетители поднялись поприветствовать. У Эбенезера ёкнуло в груди; он приоткрыл было рот, чтобы окликнуть: «Генри!» – и осёкся в последний миг, осознав, что это не тот Берлингейм, который «Николас Лоу», а Берлингейм из Сент-Джайлса, на пятнадцать лет постаревший и обожжённый мэрилендским солнцем, то есть вообще не Берлингейм…

– Мой Чарли Маттассин восстал из мёртвых! – вскричала Мэри.

– Нет, – прошептал Эбенезер. – Это Билли Буль!

Все присутствовавшие были ошеломлены взрывом чувств. Сам Буль прервал приветствия и с озадаченной улыбкой обернулся. Двое его приятелей что-то пробормотали, но он оставил их без внимания и подошёл к столу поэта, где, продолжая улыбаться, чуть поклонился Эбенезеру и обратился к женщине, лицо которой приобрело пепельный оттенок:

– Прошу прощения, мадам, но я вынужден уточнить, не произнесли ли вы имя Чарли Маттассин. – Его голос, заметил Эбенезер, был того же тембра, что у Берлингейма, но выговор оказался больше материковым, чем английским.

– Вы живой образ вашего брата! – ответила Мэри и без стеснения разрыдалась.

Посетители потянулись смотреть, в чём дело; Билли Буль вежливо испросил разрешения разобраться самому, и они отступили.

– Могу ли я присесть к вам, сэр? Благодарю. Итак, моя дорогая леди…

– Сэр, позвольте мне объяснить, – отважился Эбенезер. – Поистине счастливый случай привёл вас сюда сегодня!

– Полностью согласен, – сказал Билли Буль. – Что касается объяснения, то оно может быть только одно: возможно ли, моя дорогая леди, что вы – Мэри Мангаммори?

Удивление Мэри мгновенно сменилось дурным предчувствием.

– Право слово, мистер Буль, не думайте обо мне дурно, я клянусь…

– В том, что не имеете отношения к смерти Маттассинемаруга? Позвольте же теперь мне поклясться, мисс Мангаммори, что к смерти Маттассина не имеет отношения никто, кроме Маттассина. Он сам уничтожил себя – я понимаю это – и, несмотря на все вспышки его противоречивой страсти, знаю, что он умер с вашим образом в сердце. – Билли Буль улыбнулся. – Однако скажите, как вы поняли, что я его брат? Просто по причине некоторого сходства?

Мэри оставалась слишком огорошенной, чтобы связно ответить, а потому Эбенезер произнёс:

– Сэр, мы выслушали историю ваших приключений от охотника Харви Рассекса…

– Милый Харви! Исключительный джентльмен! Тогда вам известно, что раньше меня звали Кохункоупретс, Гусиный Клюв, но и это объясняет не всё.

– Моё дело объяснит остальное, – заметил Эбенезер. – Я нахожусь в Чёрч-Крике с единственной целью: передать вам сообщение от Тайака Чикамека.

Спокойствие Билли Буля впервые поколебалось: лоб наморщился, а глаза сверкнули так, что поэта пробрал озноб – столь часто он видел такую же вспышку злобы в глазах Берлингейма.

– У Тайака Чикамека нет сообщений, которые я бы хотел услышать, – мрачно произнёс Буль.

– Вероятно, нет, сэр, – мгновенно допустил поэт, – но я обязан сказать, что как джентльмен вы не можете отказать мне и не выслушать меня: клянусь, в ваших руках находятся жизни всех мужчин, женщин и детей этой Провинции!

Билли Буль сосредоточился на стакане пива, который подал ему кабатчик; его гнев, похоже, сгустился в упрямство.

– Вы говорите о грядущей войне. Я не думаю о ней.

Эбенезер предвидел подобное затруднение; он вздохнул, как бы сдаваясь перед непреклонностью индейца.

– Хорошо, сэр, я больше не стану злоупотреблять вашим добросердечием, но надеюсь лишь, что моя дружба с вашим братом Берлингеймом сделает его не таким безрассудным, как вы.

Ремарка произвела ожидаемый эффект: Билли схватил поэта за руку и уставился с разинутым ртом, словно не веря ушам.

– Что за жестокую игру затеял отец?

– Игра моя, сэр, она имеет целью убедить вас выслушать меня по ряду неотложных дел, но сказанное мной тем не менее правда. Как я с удовольствием уведомил Тайака Чикамека, ваш младший брат Генри Берлингейм Третий не мёртв и не сгинул; шесть лет он был моим наставником в Лондоне, а сейчас находится в считанных милях от этого места. – Несмотря на опасность оттолкнуть собеседника, который вдобавок сильно пугал его, ужасное бремя ответственности заставило Эбенезера неожиданно потерять терпение. – Проклятье, сэр, отбросьте свой скепсис, я на стороне человечества, а не Чикамека! Вам знакомо это кольцо? Да, кольцо Куассапелага, которое тот дал мне за спасение его жизни, когда скрывался в скалах. А, вы уже слышали эту историю? Тогда вам известно, что человек, которого я оставил прислуживать ему, тоже обязан мне жизнью: это связанный негр-раб по имени Дрепакка – насколько я понимаю, он был вашим другом! Вы думаете, я молю вас о спасении моих товарищей тем, что вы возглавите чудовищный мятеж? Я пришёл сюда с планом, сэр, а не с мольбой – с планом спасения и англичан, и Ахатчвупов! – Эбенезер помедлил, восстанавливая самоконтроль, и закончил уже спокойнее: – Сверх того я хочу поговорить с вами как джентльмен с джентльменом о вашей жене, которая – у меня есть основания так полагать – является драгоценной для меня женщиной, и если после всего сказанного вам всё же понадобятся новые доказательства моих добрых намерений, то знайте, что мы можем беседовать сколь угодно долго, не боясь вмешательства вашего недруга мельника Рассекса, поскольку в настоящий момент он лежит при смерти после сегодняшней схватки со мной и моим спутником.

Билли Буль был ошеломлён.

– Великий Боже, сэр, у меня перехватывает дух! Отец, жена, давно потерянный брат – вы переворачиваете мой мир! – Он рассмеялся. – Понятно, что я воспринял вас неправильно, и смиренно прошу прощения, мистер…

– Кук, Эбенезер Кук из Молдена. – Поэт с облегчением отметил, что это имя явно ничего не говорило Билли Булю.

– Мистер Кук, сэр. – Индеец сердечно пожал ему руку. – Позвольте сразу же сказать, мистер Кук, что сколько бы не болтали обратное, моя жена дорога мне так же, как и вам, судя по вашим словам, и её состояние (о котором, полагаю, вы извещены) чрезвычайно меня беспокоит. Я и приехал-то сюда нынче вечером спросить у миссис Рассекс совета по этому поводу – за что благодарю Бога!

Мэри, обуздавшая к этому времени свои чувства, сообщила, что жена мельника не расположена к разговорам, да и сама она намерена вернуться к постели больной.

– Если вы по-прежнему собираетесь навестить миссис Буль, – сказала она Эбенезеру, – то сразу же утром и выедем.

– Нет, – возразил Билли Буль, – сегодня же, сэр, вы будете моим гостем и расскажете об этих чудесах, когда сочтёте удобным, иного я не потерплю! А вы, мисс Мангаммори, если действительно должны идти, засвидетельствуйте миссис Рассекс мои соболезнования и почтение, а также передайте, что я справлюсь у неё в другой раз, но с вами мне нужно переговорить о Маттассине в самом скором времени – быть может, завтра? Мне есть что спросить и о чём рассказать!

Слишком взволнованная, чтобы говорить далее, Мэри выдавила невнятное согласие и покинула постоялый двор. Билли провожал её пристальным взглядом, пока та не ушла, а затем покачал головой.

– Готов поспорить, когда-то она была хороша! И даже сейчас, несмотря ни на что… я не претендую на понимание её, мистер Кук, но думаю, что вполне понимаю брата. – С улыбкой он повернулся к поэту. – Итак, что скажете, сэр? Если ваше дело, касающееся моей жены, не заключается в дуэли из-за чувств, то давайте сейчас же отправимся к бухте Тобакко-Стик, пути всего четыре мили по дороге, а у меня чудесная упряжка. Поразительна эта история с моим братом!

Эбенезер был совершенно очарован; он не подозревал глубины своей тревоги из-за перспективы встречи с Билли Булем до сего момента, когда дружелюбие собеседника её излечило. Это было всё равно что встретить Генри Берлингейма после долгой и тоскливой разлуки, но Берлингейма, значительность которого не была противоречивой, доброжелательность которого не отягощала двусмысленность; короче говоря, весёлого, успешного Берлингейма, пришедшего ему на помощь в колледже Магдалины. Ещё оставалось склонить Билли Буля к спасению Бертрана и капитана Кейрна, а также куда более щекотливая проблема – что делать с Джоан Тост? – но в присутствии индейца, под действием его благородной живости и благовоспитанной силы Эбенезер не мог впадать в пессимизм, а уж тем паче – в отчаяние. Напротив, упавший было дух поэта воспарил, лицо разрумянилось от жара благодарности, а также тепла встречного доброго чувства. Пока Эбенезер надевал пальто, Билли Буль (своего не снимавший) объявил собравшимся, что недавнее потрясение мисс Мангаммори было связано с простой ошибкой: она приняла его за покойного брата, Чарли Маттассина, заблудшего малого, коего повесили за убийство минхера Вильгельма Тика с семьёй. Поэт подивился такой откровенности, но Билли, видимо, знал свою аудиторию: разоблачение шокировало собравшихся, но гул поднялся, скорее, сочувственный, нежели враждебный.

– А теперь, – крикнул Буль, – коль скоро ваши жёнушки осчастливлены сплетнями, позвольте осчастливить вас, джентльмены, чарочкой!

Когда восхищённым завсегдатаям раздали выпивку, он дополнительно приобрёл «бочонок в фургон», заявив, что нельзя не отпраздновать день, в который сэр Гарри Рассекс проломил себе башку. Сие суждение было подкреплено громогласными «ура», и, когда оба мужчины пожелали собравшимся доброй ночи и загрузились в фургон Билли, Эбенезер ощутил, что вся таверна ему завидует.

Двое ненадолго задержались у мельницы, где поэт представил Макэвоя объекту их миссии, огласил текущие планы и узнал, что если миссис Рассекс наконец уснула, то в состоянии мельника не случилось никаких перемен. После этого они поехали на запад по тёмной и узкой тропе. Ночь была тиха и морозна; сквозь строй деревьев поэт рассмотрел огромный треугольник Денеба, Веги и Альтаира[382], хотя созвездия, к которым они принадлежали, оставались вне видимости.

– Наша маленькая поездка займёт полчаса, – предупредил Билли. – Если возможно, повремените с отцовским посланием, так как я могу сразу предположить его суть. Но мне необходимо услышать о том джентльмене, который называет себя моим братом, и полагаю, что о жене моей нам тоже лучше высказаться до прибытия. Хотя погодите: мы не вправе обсуждать эти серьёзные материи насухо – перво-наперво нужно порвать девственную плеву Леди Бочечки!

– Боже мой, – рассмеялся Эбенезер, – вы, скорее, близнец Генри Берлингейма, чем просто брат! Как часто меня жгло желание услышать какие-то новости, припасённые им, или рассказать ему свои, но приходилось высиживать за свиным филеем, прежде чем он давал мне удовлетворение!

Они опробовали бочонок, и добрый белый ямайский ром приятнейшим образом обжёг ливер поэта. Оба утеплили себя меховыми полстями, которые вкупе с выпивкой и безветрием обеспечили им уют, будто на дворе был апрель, а не конец декабря. Лошади непринуждённо ступали по замёрзшей тропе, колёса скрипели и похрустывали с приятной резкостью. Эбенезер дал телу волю качаться рессорам в такт; повторение рассказа о поисках Берлингейма и собственной запутанной истории раньше пугало его, но в нынешних обстоятельствах казалось привлекательным трудом. Он начал со вздохом, но то был вздох человека, уверенного, что его повесть доставит слушателям необычное удовольствие. Не поминая своих сомнений, опасений, разочарований и потрясений, поэт поведал о спасении Берлингейма капитаном Салмоном, его бытии юным матросом, цыганским менестрелем и учащимся Кембриджа; служении в Сент-Джайлс-ин-Филдс и любви к нему близнецов; о его приключениях в провинции в качестве политического агента и пирата поневоле; о спасении дам Рассекс, тщетных попытках выяснить своё происхождение и недавнем разрешении этой загадки поэтом.

– Вопрос заключался в том, – объявил Эбенезер в конце рассказа, – кто стоял между сэром Генри и Генри Третьим, а также почему мой друг родился светлокожим, как всякий англичанин, если ни в «Приватном журнале» его предка, ни в «Тайной истории» капитана Джона Смита ни разу не упоминалась леди Берлингейм. На это не ответила даже последняя часть «Истории», которую ваш народ называет «Книгой Английских Дьяволов», поскольку любой потомок сэра Генри и Покатавертуссан должен быть наполовину англичанином, а наполовину – Ахатчвупом, каков есть на деле Тайак Чикамек.

– Для меня это по-прежнему тайна, пусть я и признаю сам факт, – сказал Билли. – Однако нет сомнений, что этот парень и правда мой брат. Чудеса!

– Да, и не менее чудесен случай, который дал мне ключ. – Эбенезер рассказал об их совместном с Берлингеймом визите к иезуиту Томасу Смиту, который развлёк их историей отца Фицмориса. – Когда я усмотрел в доме Тайака Чикамека сундуки отца Джозефа и узнал, что король женился на дочери этого мученика, ответ был готов: союз их по Закону Средних Чисел должен был породить не только подобных вам, в чьих жилах течёт кровь обоих родителей, но и чистокровных индейцев, а также чистокровных англичан в равном количестве. Короче говоря, Маттассина и Генри Берлингейма.

– Какой же дар вы мне преподнесли! – негромко воскликнул Билли. – Брат взамен бедного Маттассина! Я навеки ваш должник, сэр! Но чем он занят сейчас после стольких дел в прошлом, и где мне его найти? Ибо я намерен искать брата немедленно, хоть в мэрилендском Кембридже, хоть в английском.

Памятуя о нужде в содействии со стороны Билли Буля, Эбенезер ответил, что Берлингейм по-прежнему глубоко вовлечён в провинциальную политику в качестве агента лорда Балтимора, на службе у которого не раз и не два рисковал жизнью во имя справедливости. Было трудно славить как противника революций человека, недавно перешедшего на сторону Джона Куда (который сам вдобавок, как было известно Эбенезеру, мог оказаться архибунтарём и мятежником), но поэт рассудил, что Билли Буль скорее примет план, одобряемый, по его мнению, давно потерянным братом.

– Что до того, где он сейчас, то не могу сказать точно, ибо его дом там, куда ведёт дело цивилизации. Однако моё желание отыскать его не менее жгуче, чем ваше, поскольку я знаю, что он поставит на кон свою жизнь, чтобы предотвратить резню. – Тут, хотя поэт обещал приберечь историю на потом, ему не удалось удержаться от рассказа об опасных обстоятельствах, при которых он узнал о грядущей атаке, и условиях выкупа, выставленных Чикамеком для Бертрана и престарелого морского капитана. – Ему нужен сын, который вместе с Куассапелагом и Дрепаккой поведёт Ахатчвупов в бой. И вот какова моя мольба к вам или к Генри, или же к обоим: обманите его ради мира и доброй воли, займите ваше место в качестве короля Ахатчвупов и примените влияние во благо и краснокожих, и чернокожих, и белых. Я полагаю, так, несомненно, и произойдёт, если только вы…

– Ах, сэр, ваше обещание, ваше обещание! – Билли поднял руку. – Давайте перейдём к моей жене. Прежде, чем изложите своё дело: вправе ли я полагать, что вам известна история нашего… «сватовства»?

– Да, от Харви Рассекса и Мэри Мангаммори, а они узнали от жены сэра Гарри.

– Оба источника превосходны. Тогда вам, без сомнения, ведомо, что я разделяю вашу тревогу из-за самочинной деградации мисс Бромли. Я, сэр, ещё не христианин и не законный житель Провинции, а потому не могу, как хочу, сочетаться положенным браком. Но даже имейся такая возможность, она на это не пойдёт, ей достаточно простого Ахатчвупского обряда, который я совершил – его не признаю́ ни я, ни мэрилендские законы, коль скоро одна из сторон – английского рода.

– Значит, на самом деле она вовсе не ваша жена, кроме как в духе Общего Права?

Билли согласился, что, к сожалению, так и есть.

– Я откровенно скажу уже известное вам: что был готов изнасиловать и похитить её по старой традиции Ахатчвупов. Спрятался в лесу близ мельницы сэра Гарри и выманил мисс Бромли к окну посредством определённого шума, после чего явился ей на глаза. Цель этого – устрашить жертву, но она, весьма далёкая от обморока, вышла ко мне одна и, когда я предложил напасть на неё… а, ладно, приходится признать, что в нападении не было нужды: она последовала со мной по своему выбору и по нему же остаётся. Мало того, вопреки всем моим настояниям жить приличной женщиной, она преобразила себя в дикарку – нет, хуже – в скотину, которая не говорит, не следит за собой! Слыхали сказки, будто я пытаю её огнём? Клянусь, что по моей воле и волоска не слетит с головы мисс Бромли, но она где-то вызнала, что мужья-индейцы имеют обыкновение связывать строптивых жён и класть их подле костра из сырых дров, чтобы вылечить дурной нрав, а потому заставляет меня связывать и окуривать её у очага.

– Увы ей, бедной женщине! – прицокнул языком Эбенезер.

Билли внимательно посмотрел на него и легонько ударил вожжами.

– Друг мой, я рассказываю об этом не без причины. Готов представить, что обо мне и мисс Бромли ходят какие-то нехорошие разговоры; вы, насколько я понимаю, при всём вашем сердечном отношении, можете оказаться её братом или суженым, явившемся мстить за похищение… она ничего не говорит ни о прошлой жизни, ни о былых связях.

Билли продолжил, подтвердив, что не снимает с себя ответственности: каким бы ни было прошлое мисс Бромли, именно он по невежеству напал на неё в таверне Рассекса и осознанно вознамерился изнасиловать в дальнейшем; нет ничего удивительного, если её нынешнее состояние вызвано потрясением из-за тех атак. Однако он глубоко любит её и желает добра, а потому готов сделать всё, чтобы улучшить оное состояние или как-то иначе искупить вину.

Эбенезер был настолько обезоружен откровенным и дружественным настроем спутника, что не сумел проникнуться гневом к похитителю, хотя мысль о деградации Джоан терзала его до слёз.

– Пусть люди более добродетельные, чем я, призовут вас к ответу, – молвил поэт. – Скажите одно: есть ли у девушки какое-нибудь кольцо?

– Кольцо? Да, есть, она то целует его, то проклинает, но ничего о нём не говорит. Это серебряный перстень; мне кажется, он призван отгонять злых духов, потому что вокруг печати написано не то «ban»[383], не то «bane»[384]: B-A-N-N-E.

Эбенезер на миг озадачился, затем узнал анаграмму.

– Ах, Боже, этого-то я и боялся! Я больше, чем суженый, мистер Буль, я её муж и прибыл сюда, чтобы, помимо прочего, вырвать жену из ваших лап! Однако уверен, что оснований обвинять вас ещё меньше, чем вам кажется, ведь я сам превыше всех остальных повинен в скорбном состоянии Джоан Тост – так зовут её на самом деле, не Мег Бромли, и если вы истинно любите эту девушку и сожалеете о ней, то это вы должны покарать меня, а не наоборот. – Его недавнее чувство благополучия полностью улетучилось, и Эбенезер поведал Билли о своих отношениях с Джоан Тост, венцом которых стала величайшая несправедливость с его стороны, приведшая, по мнению поэта, к её бегству из Молдена и нынешнему безумию.

Индеец внимал с чрезвычайным интересом и сочувствием.

– Простите, сэр, если вопрос покажется неподобающим, – проговорил он, когда тот закончил. – Правильно ли я понял, что вы, хоть и женаты, остаётесь девственником? Замечательно! И всё-таки я улавливаю намёк, что эта мисс Тост или миссис Кук – как говорят джентльмены? – что вы, наверное, не единственный мужчина, который извлекал удовольствие из её общества, и что какие-то, скажем, другие люди не до такой степени пеклись о её чести, как вы… Я прав или неверно вас понял?

– Не стоит деликатничать, сэр, – улыбнулся Эбенезер. – В Лондоне она была шлюхой.

– Понятно, – пробормотал Билли, но по его хмурому лицу было видно, что он не вполне удовлетворён. – И вы, разумеется, совершенно в этом убеждены?

Поэт не удержался от мрачной ухмылки.

– Возможно, сэр, вам не знакомы повадки культурных дам: умная потаскуха может распутничать до самых адских врат, а потом продать девственность Люциферу.

– Действительно. Однако похоже, что кольцо является определённым подтверждением… – Билли не закончил, находясь в смутном замешательстве. – Эй, домыслам конец – вон моя хижина.

Тропа вывела их из леса на большой расчищенный участок земли, граничивший с севера с узкой бухтой. Невдалеке от воды стояли тускло освещённая хижина и несколько надворных построек. Когда путники завели лошадей в стойло и подошли к дому, Эбенезер вконец разнервничался от перспективы столкновения с Джоан Тост. Он решил, что самым достойным образом действий будет просто явить себя униженным и не заслуживающим прощения – пусть отреагирует первой.

На пороге Билли Буль остановился и положил руку поэту на плечо.

– Давайте придём к пониманию, друг мой: полагаю, вы намерены забрать мою – то есть вашу жену – от меня, ради её благополучия?

– Да, это так, – признал Эбенезер.

– Силой, если придётся?

– Я не вооружён и не склонен к насилию, сэр, моё единственное оружие – убеждение, и вряд ли она ко мне даже прислушается. С учётом обстоятельств, вы тоже не обязаны приглашать меня в дом, я не предъявлю иск.

Билли крякнул.

– Вы благородный малый! Что ж, замечательно, коль скоро мы оба любим женщину и оба чувствуем себя ответственными за её состояние, то поставим его улучшение выше всех личных соображений: каждый из нас выскажется по отдельности, и предоставим ей решать. Возможно, она умоет руки и отречётся от обоих!

Эбенезер согласился, вновь очарованный цивилизованностью, которую хозяин развил в себе за столь короткий срок, и они вошли в хижину. У двери мерцала единственная свеча, а огонь в очаге прогорел до нескольких последних угольков; в помещении было темно и холодно.

– Йехоукангренепо! – позвал Билли и вполголоса пояснил, – так она заставляет себя называть. Йехоукангренепо!

С деревянной скамьи с прямой спинкой, стоявшей перед очагом, донеслись бурчание и возня. Женщина поднялась, села задом к двери и начала протирать глаза, а также ковыряться в неухоженных чёрных волосах. Её сорочка представляла собой изодранную грязную тряпку, а хрюкала и чесалась она, словно обезьяна, вылавливающая блох. От такого уродливого зрелища Эбенезеру стало дурно. Существо ещё раз поскребло голову, вставая со скамьи, и свет свечи коротко отразился от серебряного кольца. Вспышка была едва заметна, но всё равно ослепила поэта и наполнила решимостью. Он бросился женщине в ноги.

– Джоан Тост! Ах, Господи, как я тебя подвёл!

При звуке его голоса девушка ахнула; при виде того, как Эбенезер подался к ней, она завизжала и для опоры схватилась за спинку скамьи. Затем настала очередь поэта стонать и шататься, так как несмотря на изменённую внешность, неверный свет свечи и слёзы, от которых у него всё расплывалось в глазах, он увидел, лишь только возлюбленная Билли Буля повернулась, что это не Джоан Тост и не мисс Мег Бромли, а его сестра Анна.