Испуг миссис Рассекс, шедший вразрез с её характером, породил в Эбенезере такой ужас, что при виде мельника, мчавшегося с воздетой саблей, он едва не претерпел то же самое несчастье, что случилось в Плимуте в «Короле морей».

– Пощады, дорогой! – вскричала миссис Рассекс, бросаясь к мужу. – Что стряслось?!

– Отойди, а то снесу твою блядскую башку вместе с евонной!

Мельник попытался оттолкнуть её, чтобы добраться до съёжившегося поэта, но жена прилепилась к нему, как лоза к дубу, и он смог лишь заковылять через гостиную.

– Стой, Гарри, ты ошибаешься! – увещевала она. – Что у тебя за подозрения?! Пусть Бог поразит меня насмерть, если между мной и этим человеком что-то было!

– Не Бог, а я! – проревел мельник. – Инспектор он или нет, а вина чётко написана на его безобразной роже!

– Господь свидетель, сэр! – взмолился поэт. – Мы с мадам Рассекс просто беседовали! – Но сколь бы правдивыми не были эти слова, лицо и правда опровергало их. Мельник замахнулся, Эбенезер отскочил.

– Стой смирно, чёрт тебя побери!

Рассекс помедлил, чтобы тылом свободной кисти засветить жене оплеуху, от которой та издала вопль и рухнула на пол.

– Теперь поглядим на твои срамные потроха!

Поэт силился удерживать стол между собой и расчленением.

– Отпусти его! – завизжала миссис Рассекс. – Ищи другого, пока тот не отымел Генриетту!

Несомненно, эти слова спасли Эбенезера, поскольку Гарри перевернул стол одной рукой и загнал его в угол, но упоминание дочери, о которой мельник, очевидно, запамятовал, чуть не свело Рассекса с ума от ярости. Он ринулся к жене, и Эбенезер не сомневался, что ту ждёт участь, коей ему самому удалось пока избежать.

– Негодяй уволок её в лес, – быстро проговорила мельничиха, – и поклялся убить, если сэр Бенджамин или я хоть слово вякнем!

Как раненый вепрь при запахе обидчика, бугай издал нечто вроде визга или хрюка, после чего бросился вон.

– Быстро на мельницу! – крикнула поэту миссис Рассекс. – Велим Генриетте бежать в лес, где мы с Гарри её найдём, а вы с другом спрячьтесь в фургоне Мэри!

Эбенезер вскочил, чтобы следовать указаниям, но едва они вышли за дверь – на считанные секунды позже мельника – как сразу увидели, что план провалился. Запыхавшаяся Мэри Мангаммори, ведя найденную Афродиту, вбежала во двор как раз тогда, когда Гарри выбежал. Одновременно, хотя поэту не было видно с крыльца, не то Макэвой, не то Генриетта или оба вместе выглянули на улицу, дабы выяснить, откуда шум. Хотя Рассекс и устремился к лесу, Мэри, ничего не знавшая про обман, бросила повод лошади и со всех ног помчалась к ним с криками: «Назад! Сэр Гарри идёт!» – так что он круто развернулся и затопотал следом. С мельницы донёсся крик, который подхватила миссис Рассекс – немного пробежав, будто желая перехватить мужа, она упала, то ли споткнувшись, то ли лишившись чувств.

Эбенезер обнаружил, что тоже мчится, но без понятия, куда и зачем. Он всё ещё находился ближе ко входу на мельницу, чем Гарри, и мог бы, конечно, поставить заслон, но без оружия такой шаг представлялся как самоубийственным, так и бесполезным. Не престало ему и просто стоять или спасаться бегством, покуда Макэвоя, а может быть и девушку, будут убивать. Поэтому поэт затрусил без всякой цели по двору, а когда Рассекс, не взглянув, пронёсся мимо, развернулся и последовал за ним на безопасной дистанции в десять ярдов.

Тем временем Мэри исчезла, но едва Гарри влетел на мельницу (мгновенно вызвав новые вопли Генриетты), она в крайне растрёпанных чувствах выкатилась из-за угла.

– Святая кровь, мистер Кук, я сделала всё, что могла, но чем дальше мы уходили, тем сильнее он ревновал, пока не поклялся, что больше и шагу не ступит даже ради короля! Нет, сэр, не входите, поберегите жизнь! Ах, Господи, вон Рокси лежит, убиенная!

Мэри поспешила к упавшей миссис Рассекс, которую сочла зарезанной, а Эбенезер, игнорируя совет, быстро вошёл на мельницу. Гарри уже поднимался по лестнице, ведшей к переходному мостику и зерновой воронке; Макэвой карабкался по ступеням другой, которая вела от воронки на чердак; на краю чердака маячила очаровательная Генриетта, изобличаемая нижней юбкой, в которой она стояла и кричала.

– Ха! Дальше не убежите! – рявкнул с платформы мельник, и Эбенезер понял, что любовники в западне.

– Бросай лестницу! – крикнул он Макэвою.

Ирландец услышал и скакнул, чтобы последовать совету, как только Рассекс начал взбираться. Лестница не была ни привязана, ни прибита, её стойки держались, будучи зажатыми меж двух выступавших половых балок чердака – слишком прочно, чтобы Макэвой из его положения выбил те рукой. Мельник с трудом поднялся на вторую ступень, третью, четвёртую, держа в руке саблю и следя за стараниями жертвы.

Эбенезер, уже стоя на платформе и обмирая, наблюдал.

– Сбрось что-нибудь, Джон! Сбей его!

Ирландец дико оглядел чердак на предмет снаряда и не нашёл ничего солиднее обломка кипарисовой рейки фута в три длиной и толщиной в три дюйма. Миг он постоял, готовый метнуть обломок; Рассекс прервал восхождение и замер, глумливо рыча, намереваясь увернуться. Внезапно Макэвой передумал, заложил один конец рейки за верхнюю перекладину и, используя край чердака в качестве точки опоры, всем весом повис на другом. Раздался громкий треск; Эбенезер замер не дыша, но ни рычаг, ни перекладина, судя по всему, не сломались; тогда для выигрыша в силе ирландец упёрся в обе стойки ногами и снова откинулся. Опять треск, поэт увидел, как лестница вышла примерно на дюйм, а мельник, сомневаясь, рвануть ли наверх или спуститься, пока не поздно, крепче вцепился в боковины и выругался. Новый угол рычага ослабил упор Макэвоя, а лестница стала не только выталкиваться, но и приподниматься. Тут на помощь поспешила Генриетта, и с третьей попытки они преуспели – стойки вылетели из балок. Лёгкий наклон удержал лестницу от мгновенного опрокидывания, и за миг, который потребовался ирландцу для разворота, мельник благополучно спрыгнул на платформу.

Макэвой расхохотался:

– Любовь побеждает всё, Ваше Величество! Убейте-ка нас теперь, сэр!

Рассекс взял себя в руки и погрозил чердаку саблей.

– Отлично, будь я проклят: то, что держит меня внизу, удержит тебя наверху, и посмотрим, как скоро ты подавишься своей чёртовой любовью! Многие крепости, которые выдерживают сильнейший натиск, берутся осадой!

Эбенезер наблюдал всё это с дальнего края той же платформы, на которой теперь стоял и мельник. То, что его собственная позиция являлась далеко небезопасной, не приходило ему в голову – всё внимание поэта было приковано к любовникам, и, когда он вспомнил, что Макэвой ничего не знает об истории про похищение, выдуманной миссис Рассекс, Эбенезер усмотрел здесь военную хитрость, которая ослепила его и затмила более благоразумные соображения.

– Прошу вас, сэр! – крикнул он мельнику достаточно громко, чтобы другие услышали и поняли, как себя вести. – Заклинаю, не разжигайте в нём гнев, пока он держит в когтях вашу дочь! Как бы ни обидел вас этот человек, пусть лучше уйдёт восвояси, чем убьёт Генриетту на глазах отца или подвергнет её бесстыдным мучениям, как склонны поступать отчаявшиеся мужчины…

Он не продолжил: то ли Рассекс слышал его более ранние подсказки Макэвою, то ли лишь теперь заметил присутствие Эбенезера, но Гарри явно не повёлся на мнимую, по его мнению, невинность поэта. Потрясая саблей, мельник двинулся на него и проговорил:

– Кто наделяет мужчину рогами, тот будет побит батогами!

Эбенезер не стал терять времени, слетел по соседней лестнице на землю и побежал к выходу, где увидел Мэри и миссис Рассекс, которые пребывали в тревожном ожидании. Мельничиха, как бы ни была удручена, сохранила трезвость мышления – не успел поэт достичь двери, как она бросилась к упавшей лестнице:

– Давай, Генриетта! Спускайся, пока он гонится за сэром Бенджамином!

Её приказ был до того неприкрыт и преждевременен, что цель могла быть одна – отвлечь супруга. Если так, то она тотчас преуспела: Гарри остановился на полпути и перевёл свирепый взгляд с неё на чердак.

– Я четвертую вас всех!

Эбенезер заметил у стены загнутый железный прут, похожий на кочергу; схватив его, он поспешил на защиту миссис Рассекс.

– Ступайте в гостиницу, – велел он Мэри, – приведите сюда всех, кому досадил этот негодяй!

– Браво! – крикнул с чердака Макэвой. – Эбен, пусть он побегает за тобой вокруг жерновов, пока я спущусь! Он один, а нас много! Ещё у меня тут серп против его чёртова мясницкого топора!

С этими словами ирландец запустил обломком шеста в мельника, заткнул за пояс новообретённый серп и обвил ногами один из двух деревянных столбов, подпиравших чердак, будучи готовым съехать вниз при первой возможности. Мэри исчезла, выполняя задание, а миссис Рассекс, зорко следя за мужем, попыталась поднять упавшую лестницу. Сам Гарри, хотя и не задетый снарядом Макэвоя, находился, казалось, на грани апоплексического удара от злости. После недолгого колебания он сосредоточил внимание на Эбенезере, который задрожал от ненависти, написанной на его лице.

– Двое на одного – это ненадолго! – Рассекс сделал несколько шагов по направлению к краю платформы, а затем, видя, что поэт готовится бежать, повернул назад к середине и полез через ограждение. Он явно намеревался либо спрыгнуть, либо сползти на мельничные жернова, чтобы помешать Эбенезеру сыграть Гектора у стен Трои.

– Ах, нет! – тотчас вскрикнула миссис Рассекс и прежде, чем муж отпустил перила, бросилась к рычагу, который соединял вал жёрнова с валом вращавшегося снаружи водяного колеса. Огромный камень с грохотом повернулся, и Гарри, утратив почву под ногами, рванулся наверх.

– К чёрту! – провыл он, чуть не плача. – К чёрту каждого и всех!

Держась свободной рукой, мельник перебросил ногу обратно через ограждение, чтобы возвратиться на платформу, и это его погубило: когда он перекинулся сам, огромные ножны на внутренней стороне бедра застряли меж перил; в стремлении высвободить их Рассекс втянул живот и попытался уцепиться кончиками пальцев той руки, в которой держал оружие. Пальцы тут же соскользнули, и он, то ли не желая, то ли будучи не в состоянии бросить саблю и схватиться надёжнее, рухнул навзничь. Полет был короток, угол фатален – его каблуки ещё находились на уровне платформы, когда башка ударилась о жёрнов.

– Бей его! – воззвал к Эбенезеру Макэвой.

Но нужды в этом не было, поскольку голова и плечи мельника скатились с жёрнова, и он замер без сознания. Генриетта впала в истерику; её мать, с другой стороны, после первого раза уже не стала кричать, а хладнокровно толкнула сцепной рычаг, чтобы прекратить вращение, и лишь тогда осведомилась у Эбенезера:

– Он мёртв?

Поэт опасливо произвёл осмотр. Затылок Рассекса был в крови, но сам он ещё дышал.

– Похоже, жив, но совершенно без чувств.

В дверь осторожно заглянула Мэри Мангаммори.

– Хвала Небесам, мерзавец двинул кони! Ни один трус не пошёл помогать, хотя негодяй замучил всех, но господин Поэт обхитрил его!

– Нет, – возразил Макэвой, который наконец спустился на землю, – он сам себя обхитрил, наш сэр Гарри, и он ещё не умер. – Ирландец поднял саблю и приставил её к горлу мельника. – С вашего разрешения, миссис Рассекс…

Хотя она не выказала никаких чувств по поводу происшествия, мельничиха не допустила coup de grâce.

– Спустите, сэр, мою дочь, если не трудно, а мы отнесём моего супруга в постель.

Компания удивилась. Более того, все, за исключением Эбенезера, вознегодовали.

– Подлец может в любую минуту прийти в себя и снова на нас наброситься! – возразил Макэвой.

– Я верю, что вы с сэром Бенджамином будете уже далеко от Чёрч-Крика, когда он очнётся.

– Но что будет с вами, леди? – спросил поэт.

– И с Генриеттой?! – подхватил Макэвой.

Миссис Рассекс ответила, что её муж, при всех его угрозах, в худшем случае побьёт их, а они уже много раз получали такую трёпку.

– Это расчудесно, если вам нравится порка, – резко сказал ирландец, – но Генриетту этот дьявол и пальцем не тронет! Если понадобится, я вывезу её из графства!

– Моя дочь может остаться или уйти, как ей будет угодно, – заявила миссис Рассекс.

Мэри Мангаммори окинула взглядом безмозглого мельника и покачала головой.

– Не понимаю тебя, Роксанна! Я была готова поклясться, что ты возликуешь, когда этот скот издохнет, как обрадуется и каждый бедолага в Чёрч-Крике! Ведь ты же не из тех полоумных, что воспламеняются от порки? Или, быть может, у тебя такая добрая душа, что и раненую гадюку пожалеешь?

Миссис Рассекс раздражённо отмахнулась от подруги.

– Мэри, я ненавижу его. Он отвратителен и жесток, второго такого нет. Гарри превратил в пытку и мою жизнь, и жизнь бедной Генриетты. Я вышла за него, отлично зная, что так будет, и Бог должным образом покарал меня за тот грех, но не мне прекращать наказание.

Эбенезер был тронут её речью, однако, рискуя нанести оскорбление, всё же дерзнул напомнить, что в прошлом она не упускала случая изменять.

– Что это доказывает, кроме того, что смертные порой сбиваются со стези святых? – Сухо вопросила миссис Рассекс. – Да, я с удовольствием обманывала его; правда и то, что обрадовалась, когда он упал (хотя не для того взялась за рычаг), и возликую втрое сильнее, когда увижу Гарри в могиле. Но никогда его туда не отправлю и никому не позволю это сделать.

Мэри фыркнула.

– Святые угодники, кого я слышу – Рокси Рассекс или Марию Магдалину? Если в тебе осталась хоть капля любви к остальному человечеству, то не выхаживай этого подлеца.

Однако миссис Рассекс упёрлась и велела Генриетте – теперь уже прилично одетой и спущенной с чердака – помочь ей перенести по-прежнему находящегося в беспамятстве мельника в его покои. Девушка неуверенно посмотрела на Макэвоя, чей взгляд бросал ей вызов, и отказалась подчиниться.

– Матушка, умоляю простить меня, но я и пальцем ради него не пошевелю. Надеюсь, он умрёт.

Мать нахмурилась только на миг; подумав, она улыбнулась и заявила, что если Генриетта намерена «перейти под опеку» мистера Макэвоя, то пусть они уедут немедленно с её благословения и сделают это до того, как Рассекс вернётся в чувства. Затем, к удивлению Эбенезера и ирландца, она добавила что-то на беглом приглушенном французском, из чего поэт уловил лишь словосочетание dispense de bans[377] и наречие bientôt[378]. Генриетта зарделась, словно девственница. Сперва на более понятном французском она ответила, что хотя у неё есть основания верить, будто Макэвой действительно восхищается ею à la point de fiançailles[379], девушка не собирается становиться его возлюбленной, пока не выяснит обстоятельства и положение кавалера в жизни.

– На данный же момент, – продолжила она по-английски, – я останусь с тобой и разделю твои невзгоды, и будь я проклята, если приближу их!

– Славно сказано! – поаплодировала Мэри. – Как и я, Рокси.

– И я, – присоединился Макэвой, – в равной мере не сбегу, словно мышь, пока не проснулся кот. Я встану на страже у его комнаты с этой вот саблей, если вы мне позволите – или на границе того леса, если нет. А час, когда он коснётся своей свирепой рукой Генриетты, станет последним в его жизни, если не в моей.

– Мне не снести его в одиночку, – моляще обратилась к Эбенезеру миссис Рассекс. – Помогите же, сэр.

Чувствуя себя отчасти ответственным за состояние мельника, поэт согласился. Короткий разговор на французском странным образом взбудоражил его, а потому он едва ли слышал протесты остальных, пока Мэри, когда все вышли из мельницы, не обронила:

– Рокси, откуда взялась эта милая забота о здоровье дьявола? Было время, когда ты охотно оставила его на растерзание.

– Тогда-то и получила урок, – ответила миссис Рассекс, – иначе бы никогда не стала его выкупать. Если б Гарри бросили акулам, то и я, пожалуй, свела бы счёты с жизнью.

Между мельницей и постоялым двором собрались селяне, желавшие узнать исход битвы; при виде поверженного деспота они возликовали, и миссис Рассекс отрядила Мэри предупредить их, что радость может оказаться преждевременной. Остальные вошли в дом; Генриетта и Макэвой остались в гостиной, а мельничиха и поэт снесли ношу в хозяйскую спальню. Гарри не проявлял ни малейших признаков восстановления, даже когда жена принялась промывать и бинтовать его рану.

– Перевяжу голову и приведу врача, – вздохнула она. – Выживет – так выживет, умрёт – так умрёт. В любом случае я перед вами в долгу за потворство моим желаниям. – Роксанна сделала паузу, заметив отрешённое выражение лица Эбенезера. – Что-то не так, сэр?

– Всего-навсего любопытство, – ответил он. – Коль скоро вы, дорогая леди, вообразили, будто в долгу передо мной, прошу вернуть его, дозволив мне один дерзкий вопрос: не доводилось ли вам с дочерью попадать в плен к пирату по имени Томас Паунд?

Ответ стал ясен по тревоге женщины. Она по-новому взглянула на поэта и подивилась, как бы говоря сама с собой:

– Да, и почему я не сообразила раньше? Ваша потрёпанная одежда и рассказ о кораблекрушении… Но вы же схватили нас почти шесть лет назад между Джеймстауном и Сент-Мэри, как можете помнить?

– Нет, мадам, я не пират и никогда им не был, – рассмеялся Эбенезер. – В противном случае, вряд ли остался бы девственником, согласитесь?

Миссис Рассекс залилась краской.

– Однако о нашем позоре, конечно же, вряд ли судачат в Англии, а вы не уроженец Провинции. Откуда тогда вам известно?

– История разошлась шире, чем вам кажется, – поддразнил поэт. – Клянусь, я услышал её от моего наставника в карете на пути в Плимут.

– Нет, сэр, не позорьте меня ещё пуще! Говорите правду!

Эбенезер заверил её, что именно это и делает.

– Мой наставник – странный и жуткий человек, который чувствовал себя в равной степени дома у Томаса Паунда на корме и в кабинете Исаака Ньютона; по сей день я не знаю, кто он по призванию – злодей или философ. Именно в поисках этого человека, а также его брата-дикаря я прибыл сюда по причинам столь важным, что содрогаюсь назвать их, и по делу столь неотложному – ах, ладно, вы скоро сами оцените, когда объясню. Этому человеку, дорогая леди, вы однажды сослужили замечательную службу, пусть и не догадываетесь о том, а он, приняв во внимание ту службу, спас от пиратов ваши жизнь и честь. Слышали ли вы когда-нибудь о Генри Берлингейме?

Миссис Рассекс стала совсем пунцовой. Убедившись, что ни её муж, ни пара в гостиной не подслушивают разговор, она закрыла дверь спальни. Эбенезер извинился за неучтивость и попросил прощения с учётом великой спешности его миссии, добавив, что Генри Берлингейм (так, дал он ей понять, звали её спасителя и quondam[380] любовника) наверняка никому больше не рассказывал эту историю, и что он исключительно нежно и рыцарственно рассуждал и о миссис Рассекс, и о её дочери. Мельничиха вновь озабоченно глянула на дверь.

– Позвольте уверить вас далее, – продолжил Эбенезер, – что вам незачем тревожиться и о чести Генриетты: Макэвой ничего о том не знает.

– Полагаю, он уже прилежно выяснил, что она не девица, – откровенно ответила миссис Рассекс. – Но я должна сообщить вам, мистер… Бенджамин, пусть это ничто для чести и никоим образом нас не красит, что ваш наставник – в высшей степени необычный любовник, какого я никогда не встречала ни до, ни после, а потому весьма вероятно, что у вас неверное представление о нашем приключении…

Эбенезер смущённо потупил взор и признал, что действительно ошибался на этот счёт, и не только в отношении двух присутствующих леди, вплоть до недавних пор, когда ему открылась удивительная правда о Берлингейме.

– Боже, мадам, мне столько нужно вам рассказать! Берлингеймов поиск, в котором вы сами сыграли немалую роль! Моё собственное труднейшее дело, в коем, однако, вы тоже можете иметь большое значение! Сколь бесстыдный, поразительный драматург наша Жизнь, ежедневно подстраивающая совпадения, на которые не осмелился бы пойти даже Чосер, и дерзающая порождать осложнения, слишком замысловатые для самого Боккаччо!

Миссис Рассекс согласилась с этим суждением и выразила готовность выслушать историю целиком после того, как переговорит с дочерью наедине, чтобы избавить ту от ненужных тревог.

– Супруг мой, пожалуй, нескоро станет опасен, и какие бы важные розыски вы не вели, уверена, что до утра они подождут. У нас будет приятная вечерняя беседа, сэр Бенджамин.

– Ах, но разве мы не покончили, наконец, с псевдонимами? – Эбенезер отважно обвил рукой талию миссис Рассекс. – Я не больше сэр Бенджамин Оливер, чем Макэвой – Его Величества инспектор провинциальных мельниц водных и ветряных; разве вы не слышали, как Мэри назвала меня «мистером Поэтом»?

Он почувствовал, что мельничиха напряглась, и убрал руку, предположив, будто ей не понравилась фамильярность; в стремлении скрыть смущение, Эбенезер притворился, что её всполошило его занятие.

– Полно, неужели поэт менее привлекателен, чем рыцарь? А вдруг он волею случая носит пышный титул Лауреата Мэриленда?

Миссис Рассекс отвела глаза.

– Вы заменяете одно притворство другим, – скупо молвила она.

– Клянусь, что нет! Я – Эбенезер Кук, некогда претендовавший на титул Лауреата Мэриленда.

Мельничиха выглядела не столько усомнившейся, сколько озлобленной.

– Зачем вы мне лжёте? Я знаю наверное, что в эту минуту Лауреат Мэриленда проживает со своим отцом в Молдене и совершенно на вас не похож.

Эбенезер рассмеялся, хотя её обхождение несколько выбило его из равновесия.

– Меня не удивит, если некие злые люди наняли пару новых самозванцев; их мотивы ужасают, но я привык к подобному образу действий. Однако загляните мне в глаза, моя дорогая Роксанна – клянусь всем, что мне дорого: я Эбенезер Кук из Сент-Джайлс-ин-Филдс и Молдена.

Миссис Рассекс обратила к нему измученное, недоверчивое лицо.

– Боже правый, что, если мы… – Она повернулась к двери, взялась за ручку и повалилась на пол без чувств, как её муж.