Макэвой выразил желание ознакомиться с работой мельницы, объяснив, что хотя только Богу известно, сколько таковых он повидал за последние недели, его друг сэр Бенджамин, выросший в Лондоне, может счесть это устройство занятным.

– Да, в самом деле, молодые господа, – согласился Рассекс. – С удовольствием покажу! Роксанна и Генриетта, ступайте же прочь, я проведу джентльменов по мельнице.

– О, прошу вас, отец, – возразила дочь, – нам будет весело пойти с вами! Матушка, ведь мы не боимся взбираться с джентльменами по лестницам?

– Нет, побери меня чёрт! – выкрикнул Рассекс. – Проваливайте, пока не вытянул вас поперёк…

– Ни слова больше, – твёрдо сказал Макэвой. – Не кажется ли вам, что благородную леди отличает стремление порою ввязываться в маленькие авантюры? Мисс Генриетта, вот моя рука, и будьте любезны.

Девушка тотчас подхватила его под руку, а миссис Рассекс – Эбенезера, и всякие дальнейшие протесты мельника были пресечены прицельными расспросами Макэвоя о предприятии.

– И как же это джентльмен унижается до помола? – пожелал знать тот, когда они вошли в здание.

– Ах, сэр… – Рассекс неловко рассмеялся. – Как говорила Мэри… я имею в виду, мисс Мангаммори… можно сказать, я держу мельницу только ради забавы, да. Вы правы, это ниже моего положения, но у меня нет сомнений, что мужчине надобно чем-то заполнить время.

– Гм.

Эбенезер, шагая позади, заметил, как Макэвой бойко приобнял Генриетту рукой, противоположной Рассексу, и шаловливо ткнул девицу в бок. Поэт побледнел, но Роксанна, которая видела жест столь же ясно, как он, лишь сжала его плечо и улыбнулась. Что касается самой Генриетты, то та в ответ на выходку кавалера продемонстрировала удивление, но ни тени негодования; когда же Макэвой повторил, одновременно спросив мельника, почему, коль скоро труд этот – из разряда развлечений, он извлекает из него столь высокий доход, девица с трудом сдержала веселье. Она перехватила его руку; ирландец мгновенно и откровенно пощекотал ей ладонь, а миссис Рассекс вместо того, чтобы излить, как ждал поэт, гнев на соблазнителя, вздохнула и впилась ногтями в сгиб Эбенезерова локтя.

– Постойте, – сказал Макэвой, прервав объяснение мельника, рассказывавшего, будто доход направляется на общие улучшения – гостиницу, например, и табачный склад, который он сооружает близ бухты чуть далее. – У меня, с вашего позволения, срочный вопрос личного характера.

С коварным выражением ирландец громко прошептал в ухо Рассекса, что остро желает знать, включают ли улучшения отхожее место, и если да, то где возможно его торопливо найти.

– Боже правый, да как же, там сзади, сэр, – ответил удивлённый Рассекс, – а то, если угодно, можете помочиться в мельничный лоток, как это делаю я. То есть…

– Довольно, вы просто топите меня в гостеприимстве. Я воспользуюсь вашим мельничным лотком и буду ваш должник навечно. Adieu всем присутствующим, продолжайте осмотр! Я скоро догоню.

С этим Макэвой стремительно удалился, провожаемый восхищёнными взглядами дам; вернувшись через несколько минут, он хлопнул Рассекса по спине, назвал его поэтом и философом за то, что открыл такие достоинства в простом мельничном лотке, другой же рукой ирландец исподтишка угостил Генриетту целым букетом из щипков, шлепков и тычков, после чего та стала готова лишиться чувств от восторга, щекотки и усилий, кои потребовались, чтобы ничем не выдать себя отцу.

– Ну не храбрец ли? – шепнула миссис Рассекс Эбенезеру.

Поэт помертвел от ужаса, видя, что дыхание леди участилось, и предположил в ней зависть к дочери, привлёкшей более решительного партнёра. Однако, несмотря на его желание подробно расспросить спутницу о мисс Бромли, он не имел склонности к прелюбодейскому флирту, и даже если бы обстоятельства были менее опасными и менее далёкими от их неотложных дел с Билли Булем, он бы всё равно не прибегнул бы к нему. Его тело напряглось, и, когда миссис Рассекс, подражая поведению дочери с Макэвоем, игриво сунула руку в карман бриджей поэта, пока они двигались гуськом по узкому помосту возле зернового бункера, кровь Эбенезера застыла в жилах. Он испытал глубокое облегчение, лишь только они вышли с задворков мельницы и очутились перед конюшней.

– Ну, как, господа, – произнёс Гарри Рассекс, – вы согласны, что во всей провинции не сыскать мельницы, которая содержалась бы и управлялась лучше?

– Что до первого, то вы, возможно, недалеки от истины, – допустил Макэвой. – А по поводу второго… но постойте, я обязался не заниматься делами, пока не прибудут бумаги. Скажу лишь, что это было отличное развлечение – осматривать всё здесь; я посещал множество мельниц в Мэриленде, но ни одна не доставила мне такого удовольствия.

Рассекс горделиво всхрапнул.

– Слышишь, Рокси? Разве не считал я всегда, что нет ничего зазорного для джентльмена в том, чтобы разбираться в мельницах?

Макэвой продолжил, бесстыдно обратив взор к Генриетте:

– Меня особенно пленила красивая зерновая воронка, которую я заметил, пока мы поднимались на чердак. Насколько я мог видеть, она едва ли была в употреблении.

Сердце у Эбенезера ушло в пятки, даже Генриетта вспыхнула от этой фигуры речи, но мельник, похоже, не уловил смысл, так как воскликнул:

– Право слово, вот востроглазый парень! Я сам её сделал, сэр, совсем недавно, и чертовски горжусь ею. Жаль, вы не сунули руку внутрь, чтобы оценить красоту наощупь.

– Поистине жаль, – согласился Макэвой. – Можете побиться об заклад, что больше не упущу случая.

Генриетта, осмелевшая от перспектив, которые открывала метафора, настойчиво заявила, что подлинного великолепия устройства не выявить простым поглаживанием рукой. Дескать, оное заключается в том, как выполняется назначенная функция, потому лишь засыпав собственное зерно Макэвой оценит его по-настоящему. Ничто не доставит ему большего удовольствия, жизнерадостно ответил ирландец, хотя он уже наслушался от местных плантаторов жалоб на высокие цены.

– Они все лжецы! – вскричал Рассекс. – Пусть поищут по графству подобный механизм, прежде чем бурчать и болтать!

Тут миссис Рассекс присоединилась к беседе, поддерживая мужа.

– Та маленькая воронка – не единственное местное диво. Возможно, мистер Макэвой, вы отвлеклись и не заметили, но сами мельничные жернова тоже весьма необычны.

– Да, это факт, сэр, – горячо подхватил Рассекс. – Их было хорошо видно с лестницы. Они прослужили уже почти сорок лет, жернова эти, и с каждым годом всё лучше.

Жена мельника сообщила, что сэру Бенджамину было удобнее рассматривать эти чудеса, чем мистеру Макэвою, и добавила, что их всевозрастающая превосходность лишь подтверждает истинность коммерческой аксиомы: чем старше жернова, тем мельче помол.

– Конечно, – язвительно вставила Генриетта, – для того, чтобы крутить этакие каменюки, нужен необычный вал; тот, которым пользуется отец, почти износился.

Эбенезер стиснул зубы. Он посмотрел по сторонам в поисках средства покончить с double-entendre[375] и заметил, что стойло, куда Мэри поместила Афродиту, пустует.

– Вот те на, кобыла мисс Мангаммори исчезла! Не уехала ли та без нас?

– Нет, она никогда не уезжает так рано, – ответила миссис Рассекс. – Мы ещё не успели поговорить.

Мельник заявил, будто беспокоиться не о чем, но Макэвой твёрдо решил найти мисс Мангаммори на постоялом дворе и убедиться, что кобыла не потерялась. Очень скоро он вернулся с шедшей следом Мэри, выказывая сильнейшие гнев и тревогу.

– Ей-богу, сэр Гарри! – крикнул он. – У вас обычай такой – отпускать лошадей на все четыре стороны после того, как оберёте хозяев?

Мельник на миг позабыл свою роль – лицо его потемнело, а рука потянулась к сабле.

– Поаккуратнее, щенок, или я живо…

– Где лошадь, сэр? – надавил ирландец. – Мы с сэром Бенджамином обязаны этой леди жизнями, ибо она вывезла нас в своём фургоне из болот, как я уже известил губернатора Николсона. Думаете, мы будем стоять и смотреть, как из-за вашей нерадивости она лишается кобылы?

– Ах, бедная моя Афродита! – пригорюнилась Мэри.

– Моей нерадивости?! – вскричал Рассекс.

– Да, вашей, как владельца конюшен. Обнажите шпагу, приятель, если посмеете! Вы схватитесь не с дрожащим плантатором, а с одним из смертоносных бойцов короля Вильгельма.

– Полно же, джентльмены, будет вам! – взмолился мельник. – Неужели вы думаете, будто я нарочно выпустил кобылу? Я же всё время был у вас на виду!

Эбенезер вдруг понял, что произошло, и сердце у него ёкнуло.

– В этом я вас не обвинял, – заявил Макэвой. – Тем не менее за лошадь отвечаете вы. Истинный джентльмен никогда не допустит такого, а уж тем более не будет отнекиваться. Я прав, миссис Рассекс?

Жена мельника, похоже, не вполне понимала мотивы ирландца, но согласилась с тем, что забота о собственности гостей – первейшая обязанность приличного хозяина. Секунду казалось, что муж ей врежет.

– Побери меня чёрт, господа, на свете нет большего джентльмена, чем я! Я наибольший, мать его, джентльмен в Чёрч-Крике!

– Тогда найдите Афродиту, – отрезал Макэвой, – иначе ответите перед самим губернатором.

– Найти её?! Пресвятая Мария, да эта кляча уж может быть на полпути в Кембридж!

– Верю, что такое соображение не остановит вас как честного джентльмена.

– Сэр, пожалуйста! – Миссис Рассекс взяла Макэвоя за руку. – Не будьте строги к моему мужу в Сент-Мэри! Лучше выпейте с нами чаю, вы и сэр Бенджамин, а он, я уверена, отыщет кобылу ещё до захода солнца.

– До захода солнца?! – возопил Рассекс. – Начать с того, что я не говорил, будто погонюсь за этой тварью! Я имел в виду… Кровь Господня, раз так, я найду проклятую животину! Но мне нужна помощь.

– Я поищу с вами, – сразу вызвалась Мэри. – Я знаю Афродиту и не успокоюсь, пока мы её не выследим.

Мельник ни в малейшей степени не остался доволен таким раскладом, но, хотя нежелание безошибочно читалось на его лице, разрешил мисс Мангаммори повести себя за конюшню и далее по направлению к лесу. Эбенезер с растущим унынием проводил их взглядом.

– Пожалуй, помогу им искать, – дерзнул он высказаться.

Макэвой рассмеялся:

– А ну-ка, леди, скажите по совести, кто такой сэр Бенджамин – величайший трус Англии или её величайший насмешник? Я доподлинно знаю, что ублюдков он наплодил полк, но послушать мошенника – так чисто девственник.

– Перестань, Джон, пора прекратить прикидываться.

– Самое время, – быстро согласился ирландец, но вместо того, чтобы раскрыть их подлинные личности и положение, признался, что это он отправил кобылу Мэри бродить, когда изобразил поход к лотку; Макэвой безбоязненно сообщил о том хозяйке, которая ничуть не расстроилась, а сказала, что Афродита тотчас отправится на одну ферму неподалёку, где её часто оставляли, и предложила увлечь Гарри Рассекса в двухчасовую погоню, пока они её не найдут.

– Королева средь женщин, – молвила миссис Рассекс. – Итак, джентльмены, займёмся же нашим чаем, раз уж у мужа моего такое милое чувство ответственности. Она взяла Эбенезера под руку; ирландец уже обхватил Генриетту за талию и притянул к себе.

– Честное слово, миссис Рассекс, – в отчаянии заговорил поэт, – мне правда нужно обсудить с вами одно неотложное дело…

– Вот так, мистер Макэвой! – поддразнила мельникова жена. – Ваш друг настырен не меньше, чем вы сами! Пресвятая Дева, в моей молодости мужчины были утончённое – к добру ли, к худу ли.

– Нет, вы отказываетесь понять! – возразил Эбенезер. – Я совершенно не тот, за кого вы меня принимаете!

– Начинаю осознавать сие, молодой вы мошенник!

– Умоляю, выслушайте…

– Спокойствие, сэр Бенджамин, – рассмеялся Макэвой, но поэт прочёл в его взгляде тревогу. – Вы смущаете Генриетту своей прямолинейностью. Мадам Рассекс, покончим с этим; по-моему, нам лучше воздержаться от чая, дабы уберечь вашу очаровательную дочь от дальнейших красок стыда; с вашего позволения, я попрошу её ещё разок провести меня по мельнице, чтобы пристальнее изучить то, на что глянул лишь глазком.

На это откровенное предложение миссис Рассекс ответила лишь:

– Я не расположена, сэр, препятствовать выполнению поручения Его Величества, но если вы, опираясь на оное, решите не только изучить механизм, но и испытать его, то прошу помнить о двух вещах…

– Всё, что угодно, мадам, вам стоит лишь приказать.

– В таком случае, первое: хоть вы и заявили, будто уже осмотрели много мельниц, вам надобно помнить, что эта непривычна к инспекции. Она очень дорога мне, сэр, даже драгоценна; муж объявляет её своей, но он не имел к ней отношения, она перешла к нему с моим, так сказать, приданым. Кроме того, нам нужно думать о нашей репутации, и, хотя вам поручено совершенно безобидное дело, огласка повлечёт за собой кое-какую злонамеренную болтовню, из которой выйдет скандал. Короче говоря, мистер Макэвой, инспектируйте и испытывайте всё, что хотите, но будьте учтивы и скромны, как подобает чиновнику короля.

Ирландец поклонился.

– Клянусь моей жизнью, леди.

– Теперь ты, Генриетта, – промолвила миссис Рассекс строже. – Не забывай, что мельница – опасное место для новичков.

– По-моему, матушка, я достаточно хорошо с ней знакома!

– Отлично, но смотри, куда ступаешь, будь начеку.

С этими наставлениями пара ушла, а миссис Рассекс с гордой улыбкой обратилась к Эбенезеру:

– Ведите меня в дом, сэр Бенджамин, и мы рассмотрим неотложное дело, которое так отвлекает вас.

Эбенезер вздохнул; снаружи было холодно, и он не мог не замечать как красоты миссис Рассекс, так и её вкрадчивых призывов. Тем не менее лишь только они расположились в гостиной, поэт заявил, что не является ни сэром Бенджамином Оливером, ни каким-нибудь другим рыцарем, а также что ни он, ни его спутник не путешествуют по какому-либо официальному предписанию.

– Что касается моей подлинной личности, то я стыжусь её, но готов раскрыть…

– Ни в коем случае! – с некоторым жаром приказала миссис Рассекс. – Мне сдаётся, вы моложе в познании жизни, чем подобает по годам! Принимаете ли вы меня за шлюху, сэр, которая сношается со всеми, кто приходит в зазорный дом?

– Мадам, заклинаю вас, нет!

– Вы видели, какая отпетая, неотёсанная скотина мой муж, – продолжила она резко. – Когда-то в юности я воспылала презрением ко всей мужской расе и ненавистью к тем вещам в себе, которые возбуждали их и мою страсть – именно от презрения к жизни я вышла за Гарри Рассекса, а потому всякий раз, когда он брал меня силой, словно слюнявый лесной дикарь, моё отношение к его полу усиливалось вдвое.

– Благодарю, мадам! Не знаю, что и думать! Я часто сокрушался о женской доле и порицал мужскую грубость, однако в таких делах мужчина, полагаю, на девять десятых является рабом природы, и в любом случае, уверяю, что не все они так неотёсаны, как ваш супруг. – Он осёкся, смутившись непреднамеренным оскорблением. – То есть я имею в виду…

– Неважно. – Выражение миссис Рассекс смягчилось, она улыбнулась и накрыла руку Эбенезера своей. – То, что вы сейчас сказали, я всегда знала сердцем и в скором времени поняла безрассудство собственного брака. Однако была и остаюсь жертвой другого безрассудства, приобретённого от отца, как нечто вроде семейного недуга: я слишком горда, чтобы отказаться от роковой стези, раз уж ступила на неё, пусть даже отдавая себе отчёт, что приведёт она лишь к боли и отвращению. Вместо того, чтобы признать ошибку и покинуть Провинцию, я решила справляться наилучшим возможным образом: поклялась не упускать случая искупать мой грех осуждения хороших мужчин заодно с плохими. Этим, сэр, объясняется ваше присутствие здесь и то, что вы, несомненно, приняли за нескромное с нашей стороны поощрение – мне больше жаль Генриетту, чем себя, ибо она не выбирала жизнь с таким ревнивым и бдительным деспотом. Но хоть я и признаю́, что мы вели себя, как потаскухи, сэр, молю вас помнить – мы не такие: я отворила дверь рыцарю, а для рыцаря даже добрая Гвиневра[376] играла блудницу! Заявить мне теперь, сэр Бенджамин, что вы – всего-навсего Бен, сын торговца, или Тощий Билл Бонс, моряк – это будет не очень-то деликатно, не правда ли?

Говоря так, она рассеянно играла с рукой Эбенезера, поглаживала ногтем кончик каждого костлявого пальца; в конце миссис Рассекс подняла прекрасные карие глаза, свела брови в капризном призыве и чуть улыбнулась порочной улыбкой. У поэта вспыхнули щёки, а брови и нос заходили ходуном.

– Дорогая леди… – Пора было сделать ход; ему надлежало либо тотчас обнять её, либо пасть на колени и опротестовать свой пыл, но несмотря на то, что раздиравшие грудь противоречивые чувства до странного отличались от тех, которые он испытывал в других тупиках страсти, Эбенезер не сумел поступить так, как требовал момент. – Умоляю, мадам, не сочтите за оскорбление…

Миссис Рассекс отшатнулась. Оторопь на её лице мгновенно сменилась неверием, которое, в свою очередь, уступило место гневу.

– Молю, не поймите превратно…

– Да уж навряд ли, да? – сказала она в бешенстве. – А то ещё назовётесь христианским святым инкогнито, который столь глубоко чтит супружескую честь!

– Он – хам, – заверил её Эбенезер. – Какие бы рога не носил ваш муж, он более чем заслужил их своим чёрствым…

– Тогда истина очевидна, – отрезала Роксанна. – Молодую кобылку украл ваш друг, а вас оставил ездить на хромой кляче!

– Нет, мадам, клянусь верой! Не сомневайтесь, я не хочу поменяться местами с Макэвоем!

– Только послушайте негодяя! Он находит нас кислыми на вкус и не стесняется заявлять об этом в лицо! И вы ещё называете моего мужа чёрствым?!

До сих пор Эбенезер говорил мягко, даже робко, боясь ранить гордость леди. Но в числе необычных новых качеств, овладевших им, имелась странная самоуверенность, какую он в присутствии женщины никогда прежде не испытывал. Едва ли потрудившись задаться вопросом, откуда она взялась, на пике таковой поэт поймал руку миссис Рассекс, схватил её крепко вопреки попыткам той вырваться, и прижал к своей груди.

– Почувствуйте моё сердце! – приказал он. – Разве это пульс христианского святого? Неужели вы полагаете, что я сижу здесь хладнокровно?

Роксанна не ответила; её первоначальный гнев сменился неуверенным и раздражённым презрением.

По-прежнему сжимая кисть, Эбенезер продолжил:

– Вы не дитя, мадам; конечно же, вам видно, что желание во мне разожжено вами! Так вот, всего два раза в жизни я так пылал, и оба раза – Господи, меня терзает совесть при воспоминании! – оба раза я находился в полушаге от изнасилования любимой женщины! А вы, Боже правый, красивы – прекраснейшая леди из всех, кого я повидал в Мэриленде! Шедевр – именно вы, тогда как ваша Генриетта – лишь копия!

В виду этих протестов гнев мельниковой жены почти улетучился, и она лишь надула губы.

– Тогда что же вас оскопляет? – Женщина не сдержала улыбки, как и Эбенезер – румянца, когда заметила, едва заговорив, что тот пребывал в состоянии далёком от скопческого. – Или, так как мне очевиден ваш пыл, что вас удерживает? Страх перед моим мужем?

Поэт покачал головой.

– В чём тогда загвоздка? – В её голосе вновь обозначилось раздражение. – Может, боитесь, что я заразна, как многие другие гулящие? На удивление предусмотрительный насильник, верой клянусь, который спрашивает у жертв санитарное свидетельство!

– Остановитесь, мадам, вы клевещете на себя! Клянусь перед Небесами, что мне выпал редчайший шанс в моей жизни – тот, кто удостоится вашей благосклонности, получит блистательную награду, мир должен взирать на него с благоговением и завистью! Редкое и уникальное наслаждение принять столь сладостный дар; редкая и уникальная мука сказать вам «нет». Так было бы, даже если бы мой отказ не оскорблял вас… – Он выдержал паузу и улыбнулся. – Дорогая леди, вы не представляется, сколь особенным в целом и в частности видится мне ваш призыв!

Поэт вёл себя столь душевно, его комплименты были такими причудливыми, что миссис Рассекс опять смягчилась. Она в очередной раз потребовала объяснения и даже туманно пригрозила разоблачить его перед мужем как самозванца, если тот не будет с ней откровенен, но в тоне её звучало больше ласкового внушения, нежели досады.

– Вы браните себя за прямолинейность, – сказал Эбенезер, – и утверждаете, будто я вас презираю за это, однако правда, леди, состоит в том, что больше вы – победительница, ибо захватили инициативу. Я восхищаюсь вашей грацией, я наслаждаюсь вашей красотой, но помимо того и другого… как мне это выразить? Мне кажется, вам хватает такта и мудрости иметь дело с моей нескладной невинностью, которая иначе привела бы наше приключение к фиаско…

– Ах, сэр Бенджамин, ну и ну, это никак не речь насильника!

– Нет, выслушайте! Я не сообщу своего имени, и с этим придётся смириться, но одну вещь вам надобно знать. Я скрыл бы сие от дамы менее обходительной, чтобы та не ранила меня этим же оружием, но вы – леди… Ах, возможно, это глупость, но предо мной стоит образ вас удивлённой, очарованной, даже восхищённой сим фактом и при том исполненной бесконечной нежности, а главным образом – понимающего одобрения. Да, в высшей степени понимающего одобрения, как было бы и со мной, если… – Заворожённый умозрительной картиной, Эбенезер намеревался углубиться в описание, но жена мельника оборвала его, чистосердечно заявив, что любопытство её теперь под стать страсти, и если он откажет ей в удовлетворении и первого, и второго, то должен будет наблюдать, как она погибает на месте, и страдать от последствий.

– Боже упаси, – рассмеялся поэт, всё ещё дивясь лёгкости, с которой он изъясняется. – Простая правда в том, моя дражайшая миссис Рассекс, что в мои двадцать восемь лет я невинен, словно младенец, и дал обет оставаться таковым.

Его прогноз насчёт воздействия этого объявления в какой-то мере подтвердился – жена мельника всмотрелась в лицо Эбенезера, выискивая доказательства неискренности, и ничего, очевидно, не найдя, присмирённо поинтересовалась:

– Вы говорите… И вы не священник?

– Ни католической, ни какой-либо другой церкви, – ответил поэт.

Он продолжил рассказывать, как поначалу, будучи застенчивым увальнем, пришёл к оценке своей невинности скорее в статусе добродетели, нежели неизбежности, но не прошло и года (хотя, казалось, минули десятилетия), как возвысил ту, наряду с художественными наклонностями, до стиля жизни, даже определив сутью своего бытия. Потом на протяжении многих месяцев ужаснейших бедствий, непомерной ценой не только собственности, но, может статься, и человеческих жизней он умудрился сохранить её в целости, а не так давно ему пришлось серьёзно обдумать свою невинность, и, хотя подробное осмысление достоинств последней и настоящая дрожь от перспективы её утраты сделались для него второй натурой, он с удивлением обнаружил, что разобщён со своим панегириком эмоционально – держится, так сказать, на расстоянии от него и внимает критически. Действительно, когда миссис Рассекс с острым интересом попросила дать объяснение этой диковинной «невинности», он вынужден был признать и перед ней, и перед самим собой, что более не может именовать себя невинным – разве что в отношении физической любви.

Однако леди всё ещё не была удовлетворена.

– Вы хотите сказать, что понятия не имеете, чем занимаются ваш друг и Генриетта последние полчаса?

Эбенезер покраснел не только от упоминания второй пары, но и от осознания (в котором с готовностью признался миссис Рассекс), что даже в физическом смысле его невинность свелась к простому техническому факту девственности, каковой сам по себе (хотя поэт не собирался вдаваться в подробности) был не настолько неоспорим, как хотелось.

– Значит, истина в том, – насела миссис Рассекс, – что эту драгоценную Невинность, за которую вы цепляетесь, клевали и ощипывали, пока не остался крохотный лакомый кусочек.

– Вынужден признать, что это так, к сожалению.

– И что, этот ошмёток настолько важен?

Эбенезер вздохнул. Критичный слушатель в его душе не так давно, по ходу собственной речи поэта, задался тем же вопросом и, ответив, осознал поразительный факт: внезапно стало казаться, что потеря качества невинности сопроводилась снижением ценности, которая ей приписывалась. Пусть в силу бездумной привычки Эбенезер продолжал её воспевать, он с удивлением признал, сколь мало эмоций испытывал теперь на деле при мысли о полной её утрате – даже в моменты бесстрастного восхваления. Отсюда и вздох, и слабая улыбка, с которой он ответствовал:

– Поистине, леди, я сделался к нему безразличен. Нет, сверх того, я правда устал от невинности.

– Ба, тогда ни слова больше! – Её голос охрип, глаза сверкнули, она простёрла к поэту обе руки, чтобы тот их взял. – Подите сюда, и конец невинности!

Эбенезер, хотя и принял руки, дабы показать, что его собственные дрожат от вожделения и предвкушения, не стал её обнимать.

– То, что я ценил прежде, лишилось смысла, – проговорил он мягко, – и когда я размышляю, что рано или поздно он наступит – этот конец, о котором вы говорите, так же наверняка, как смерть, и, может статься, в обстоятельствах куда менее приятных, чем эти – то право слово, гадаю: в чём же состоит мораль этой истории? В том, что всё во вселенной тщетно? Что чистота и посвящение – пустые и безумные идеи? Что то, чего миру не хватает, мы должны сделать сами? Мой храбрый поход на Мэриленд – странствие рыцаря Невинности и Искусства – теперь, конечно, представляется мне сооружением даже не на песке, а на чёрных и пространных зефирах Бездны. Потому внутри меня вопиет один глас: «Так пропади оно пропадом!» – другой же благоговеет пред начинанием, усматривает в тщетности оного всё величие души, доступное падшим людям. Сие не воздушный замок, речёт этот второй, а храм ума, святилище Афины, где Интеллект ищет убежища от Фурий свирепых более, чем те, что осаждали Ореста…

– Довольно! – воспротивилась миссис Рассекс беззлобно. – Поскольку ясно, что вы меня не возьмёте, я отзываю приглашение. Но не ждите, что мне удастся постигнуть все эти речи о Безднах и Замках: изъясняйтесь на английском Чёрч-Крика, иначе я вовек не пойму, в каком смысле меня оскорбляют!

Эбенезер покачал головой.

– Вот истинное благородство, а отвержение делает его милосердным! И здесь парадокс, ибо то самое милосердие, которое придаёт мне отваги выразить решимость, одновременно наносит ей почти смертельный удар!

– К делу, я жажду простого рассказа, а не лести.

Заверенный таким образом, поэт сказал, что хотя одарить её здесь и сейчас последней крохой его девственности было бы как привилегией, так и радостью, он порешил отказать себе в удовольствии, которое, каким бы ни было грандиозным, будет лишено подобающей значимости.

– Когда я впервые вошёл в списки Жизни, – молвил он, – девственность была шёлковым знаменем, коим я размахивал – ярким и только что сшитым. Сейчас оно истрёпано штормами и изорвано в сражениях до такой степени, что даже сам знаменосец может принять его за половую тряпку. Тем не менее стяг остаётся стягом, и он заслужил сию последнюю славу знамён: коль скоро я должен его потерять, я не брошу тот в пути, а с честью сдам на поле брани.

Сам оратор не испытал неудовольствия от этого образа, который счёл приемлемо лишённым оскорбительности, равно как прозрачным и душевным. Однако Эбенезер так и не узнал, разделила ли жена мельника его одобрительное мнение, ибо едва поэт собрался спросить об этом, как она с белым лицом вскочила с кушетки, мигом прежде услышав топот бегущих по дорожке ног.

– Молите Бога, чтобы он пощадил вас в день этой сдачи, – сказала миссис Рассекс надломленным от испуга голосом. – У двери мой муж!