Вскоре после того, как Харви Рассекс закончил рассказ, собравшиеся улеглись спать на выданных хозяином матрацах из кукурузной шелухи, которые вкупе с изобильным запасом одеял из фургона Мэри обеспечили Эбенезеру и Макэвою самый роскошный ночлег, какой они знали на протяжении известного времени. Поэт, однако, провёл несколько часов бодрствуя, занятый мыслями о мисс Бромли, сестре, серьёзности своей миссии и только что услышанной истории. Наутро, когда все позавтракали с деревянных тарелок яичницей с ондатрой – блюдом более приятным для языка, нежели для глаз – он заявил:

– Мне и раньше хватало причин разыскивать этого Кохункоупретса, или Билли Буля, ибо он может снять с моей совести бремя ответственности за жизнь двоих англичан, но теперь, когда я услышал до какого состояния пала мисс Бромли сугубо из верности моей сестре, мне как никогда важно найти этого малого и попытаться спасти её. Одной погубленной жизнью больше на моём счету, и я сойду с ума!

– Нет, дружище, – призвал Макэвой, – Бог свидетель, я уважаю твой настрой, но подумай сам! Ты объявил, что любой ценой спасёшь наших заложников от Чикамека, и пристыдил меня, принудив к той же бестолковой чести – неужели ты думаешь, что сей Буль пойдёт нам навстречу, если увидит, что ты намерен сманить его жену?! А если он нас отвергнет, то – клянусь! – тебе придётся ответить не за две, а за двести тысяч жизней – всё ополчение Америки не справится с индейцами и рабами, когда их поведут Дик Паркер и тот, второй!

– Я содрогаюсь от этой мысли, – сказала Мэри Мангаммори со своего места у очага. – Не забывайте, мистер Кук, что какая бы грязная игра не довела девушку до нынешнего положения, она остаётся там, где есть, по собственной воле. – Вдруг женщина раздражённо вздохнула и призвала воображаемый трибунал засвидетельствовать поэтову дурость. – Пресвятая Мария, господа, мир вот-вот взорвётся, а его заботят невзгоды одной-единственной замарахи!

Эбенезер улыбнулся.

– Кто объяснит, с какой стороны стекла правильнее смотреть? Однажды ночью, когда мы с Берлингеймом глядели на звезды в Сент-Джайлс-ин-Филдс, я заметил, что людские проблемы, как горы земные, суть ничто с точки зрения вечности и бескрайних небес, но Генри ответил: «Именно так, Эбен, однако здесь, где мы живём, они достаточно гороподобны, и ничего тут не скажешь!» Так или иначе, я собираюсь сделать для мисс Бромли всё, что смогу. У меня нет намерения преследовать Билли Буля за насилие – тщетное притязание в мэрилендском суде! – и он не воспротивится моей заботе, если я правильно понимаю то, что поведал о нём мистер Рассекс.

Было всё ещё рано, когда они простились с охотником и отправились на фургоне Мэри в Чёрч-Крик; хотя путешествие заняло пять часов, солнце едва прошло зенит, а компания уже прибыла в небольшое поселение.

– Постоялый двор вон там, – сказал Макэвой; он указал на аккуратное строение, видневшееся в отдалении.

– Да, туда-то мы, как ни верти, и пойдём, – заметила Мэри, – это заведение сэра Гарри. – Она объяснила, что тот впадает в опасный гнев, когда приезжие не предстают перед ним и не излагают своего дела. – Моё он и так знает, а вы лишь скажите, что я везу вас в Кембридж к губернатору.

– Да он зарвался, негодяй! – воскликнул Эбенезер. – Какое у него право всюду совать свой нос?!

– А, ну, во-первых, – ответила Мэри, – говорят, будто он может снести на спине пять хандредвейтов зерна и сломать человеку шею, словно соломинку. Во-вторых, он владеет постоялым двором, мельницей вон там у ручья и половиной местных плантаторов.

Мельница, продолжила она, как бо́льшая часть всего в Провинции, изначально была построена по приказу лорда Балтимора и финансировалась частично из губернаторской казны, а потому в правительстве сохранялся интерес к её работе. Гарри Рассекс об этом знал, но Сент-Мэри-сити находится так далеко от Чёрч-Крика, а у Совета столько хлопот и такое слабое правообеспечение, что он не замедлил всячески воспользоваться монополией. А именно, прибегнув к грабительским поборам за помол и постоянно присваивая по чашке зерна с каждого бушеля, он быстро сделался человеком со средствами; в дальнейшем построил гостиницу и начал предоставлять ссуды местным табачным плантаторам под залог угодий, так что вне зависимости от рынка ежегодно имел хороший барыш. Если цена на табак стояла высокая, ссуды возвращались с прибылью, тарифы на помол росли, а таверна полнилась торжествующими плантаторами; если рынок падал, он расширял свои землевладения за счёт заложенных, молол, как всегда, зерно для насущного хлеба соседей и продавал плантаторам ром утопить горести. Поэтому не приходится удивляться, что ныне сэр Гарри – богатейший человек в окру́ге и один из самых состоятельных в Провинции: сила его положения в Чёрч-Крике столь велика, что он умудрился взять в жёны одну-единственную благородную леди на многие мили, и горожанам оставалось лишь гадать, посредством каких соглашений он этого добился; все до единого были обязаны обращаться к нему по фальшивому титулу, пока тот их грабил на мельнице; отскакивать всякий раз, когда он размахивал саблей, которой щеголял даже у жерновов как атрибутом своего ранга, и вообще безропотно сносить его малодушие.

– Сэр Гарри не уважает ничего на свете, кроме дворянских грамот, – закончила она, – и никого в Провинции не боится, за исключением пары инспекторов из Сент-Мэри, которых, как кое-кто думает, отрядили проверять мельницы и переправы.

Остановившись перед гостиницей, компания узрела поверх вывески занятный геральдический знак, исполненный в ярких цветах: на лазоревом фоне меж чёрных арочных дуг со златыми завитками (или кружками с квадратными отверстиями для придания сходства с мельничными жерновами) – гербовая лилия гюльз[372], снизу доверху осаждаемая твёрдопанцирными крабами с натуральным вооружением. Осмотр знака прервался великим переполохом в том месте, которое он рекламировал: донёсся звон бьющейся посуды, взвизгнула женщина: «Оу! Оу!» – крикнул мужчина, а другой проорал: «Я проломлю тебе череп, Джон Ханкер! Вон оно как! Стой, будь я проклят, сейчас тебе врежу!» Из двери выскочил, спасаясь от смерти, молодой колонист, обеими руками схвативший свою обнажённую голову. За ним по пятам припустил косматый бугай – черноволосый, в рубахе нараспашку, с прищуренными глазами и покрытый пятнами; в правой руке он держал клинок, которым размахивал (не рапиру джентльмена, а тесак Генри Моргана, пригодный для разделки быков), левой же тащил обезумевшую молодую женщину – ту самую, как вскоре стало ясно, чей крик ознаменовал начало происходившего. Не обременяйся ею преследователь, юноша потерял бы не только парик; всклокоченный бугай – Эбенезер понял, что это и есть мельник Рассекс – даже при таком затруднении находился на волосок от того, чтобы добавить к списку своих грехов смертоубийство.

– Так вот! Беги, Ханкер! – проревел тот, прекращая погоню. – Ещё раз покажешься в Чёрч-Крике – смелю тебя свиньям на корм!

– Отец, это было просто в шутку! – крикнула девушка. – Не надо так больше! – Теперь, когда кризис миновал, она казалась скорее возмущённой, нежели встревоженной.

– Святые угодники! – пробормотал Макэвой, обращаясь к Эбенезеру. – Девка-то хороша!

Мельник набросился на неё:

– Знаю я твои шутки! Думаешь, я не видел, куда он положил свою пьяную лапу, а ты разулыбалась – мол, дальше давай? На суку в течке все кобели облизываются! Будь я проклят, если не подсушу тебя и твою блядовитую мамашу заодно! – Своим тесаком плашмя он стеганул её по заду.

– Уййй! – взвыла она. – Ты дьявол из преисподней!

– А ты дура из Уинчестера! – Рассекс замахнулся снова и ловко шлёпнул по ноге.

Эбенезер покраснел, а Макэвой вскочил с сиденья, как бы готовый броситься на помощь барышне. Но хоть девица и голосила, её протесты казались какими угодно, только не жалобными.

– Оу! Богом клянусь, я убью тебя во сне!

– Нет, не убьёшь, пока я тебя не измочалю!

Третий удар был нацелен туда, куда пришёлся первый, но девица, извернувшись и укусив мельника за кисть, приняла оный на бедро, а заодно и высвободилась.

– Эй! Давай-ка врежь мне теперь, лопни твои глаза! – Она пустилась бежать не сразу, а миг помедлила, чтобы подразнить его издали. – Гляньте, как он машет саблей, которую купил бить беспомощных женщин! Мудила, вот ты кто!

– А ты шлюха!

– А ты рогоносец! Вот уж мы позабавимся, когда малыш Билли сдерёт с тебя скальп!

Мельник взревел и ринулся к ней, но она дала дёру и увлекла его вкруг фургона. Когда через несколько секунд он сдался, явно знакомый по прошлому опыту с её прытью, девица тоже остановилась, сверкая глазами и тяжело дыша. Ноздри раздулись, рот презрительно искривился. Она плюнула в его сторону.

– Шут гороховый! – Мотнув пепельными кудрями, дочь повернулась к нему спиной и зашагала к мельнице; отец с ворчанием зачехлил своё оружие и поплёлся следом, но больше в манере тайного телохранителя, нежели обидчика.

– Генриетта Рассекс, – усмехнулась Мэри. – Ну разве не боевая?

Мужчины были потрясены сценой. Прошло какое-то время, прежде чем Эбенезер обрёл голос и выразил негодование, после чего пространно высказался о феерическом свинстве мельника. Макэвой оказался возмущён ещё большее и сверх того добавил панегирик молодой леди.

– Матерь Божия, Эбен, какая сила духа! Какой сдачи она дала бугаю! Не дрогнула ни на миг! Ни слезинки после его звериного битья! Клянусь перед Богом, что постараюсь избавить её от этой твари, пусть даже сам его порешу!

Поэт продемонстрировал некоторое удивление горячностью спутника, и Макэвой вспыхнул.

– Думай, что хочешь, – буркнул он, – и ступай к чёрту! У неё лицо Елены и душа Агамемнона, да! Воображение и пыл – вот что Бен Оливер называл главнейшими достоинствами женского рода! О, это редкость! Редкость!

– С Генриеттой лучше не баловаться, – заботливо предупредила Мэри. – Вы видели, что случилось с молодым Ханкером всего-навсего за поглаживание. Куда там – сам настоятель Церкви Троицы не смог бы ухлёстывать за дочерью сэра Гарри, не имея патента на дворянство.

Ирландец фыркнул и наморщил лоб, размышляя.

Они порешили отправиться прямо на мельницу, где помимо того, чтобы объявить о своём присутствии Рассексу, Мэри справится у жены мельника о дальнейших обстоятельствах Билли Буля и его суженой. По пути, в интересах Макэвоя, она болтала о Генриетте: девушке двадцать четыре, нравом живым она в мать, которая в юности была известной красавицей и до сих пор может вскружить голову любому молодому человеку, алкающему красоты, отшлифованной опытом. Дочери давно пора было замуж, но мельник столь ревностно относится к приобретённому у жены титулу, что не разрешает Генриетте никакую партию из окрестной молодёжи – ему подавай жениха благородного происхождения. Караулить же её становится всё труднее с каждым годом – особенно потому, что миссис Рассекс, весьма далёкая от того, чтобы разделить мужнины симпатии, не только сошлась с Генриеттой в любовных делах, но и готова присоединиться к дочери во всякой амурной авантюре, какую они измыслят.

– Но несмотря на их смекалку, а также ухищрения, на которые готовы идти два десятка будущих любовников, сэру Гарри удаётся следить за ними денно и нощно. Когда он на постоялом дворе – они чаще, чем нет, становятся его подавальщицами; когда на мельнице – они на помоле. Даже спят все в одной комнате, а у стойки кровати висит наготове тесак сэра Гарри. За эти годы женщины лишь однажды избавилась от него – и чёрт побери, о тех двух неделях народ судачит до сих пор!

Компания ещё находилась в сотне футов от мельницы, которая, судя по виду, служила и домом для проживания, когда Гарри Рассекс шагнул наружу и уставился на гостей, уперев руки в бока. Одновременно они заметили в верхнем окне двух женщин, с интересом их рассматривавших. Мэри Мангаммори помахала в ответ, но Эбенезер содрогнулся.

– И вы говорите, он, как чумы, боится этих инспекторов? – задумчиво сказал Макэвой. Ирландец вдруг положил руку на плечо Мэри. – Слушайте, вы добрая душа, не пособите с мелкой проказой? И ты, Эбен? Я уже обязан тебе жизнью – сделаешь ещё одолжение? – Он объяснил спутникам, что всё, чего хочет – дать сиволапому мельнику лекарство по его собственному рецепту: если не выйдет, то и хуже не станет, а если получится…

– Иисусе Христе, да попробуем же! – произнёс ирландец поспешно, так как они уже очутились почти в пределах слышимости для Рассекса. – О своих делах, Мэри, заявите как обычно, а о нас только то, что подобрали на дороге после бури. Нет, вдобавок вы подозреваете, будто мы нечто большее, чем кажемся, поскольку с самого начала держимся до странного скрытно и не спешим называть свои имена, а также излагать дело.

– Ничего у вас не выйдет, дружок, – предупредила Мэри, но в глазах у неё уже заплясали чёртики в предвкушении потехи.

– Прошу тебя, Джон, – прошептал Эбенезер, – не время для фривольных авантюр! Подумай о Бертране и капитане Кейрне… – Поэт не смог возражать далее из страха быть подслушанным, а на лице Макэвоя застыла полная решимость. Внезапный интерес ирландца к дочери мельника задел Эбенезера не только обычной непристойностью и нарушением их печального обязательства, но и своего рода неверностью по отношению к Джоан Тост, несмотря на тот факт, что Джоан явно покинула Макэвоя ради него самого, тогда как он же оказался неверен ей в смысле куда менее достойном, чем сексуальный.

Поэт прикусил язык и стал удручённо ждать развития событий.

– День добрый, сэр Гарри! – крикнула Мэри и тяжко спустилась с козел. – Проезжала мимо и решила засвидетельствовать почтение Рокси.

Мельник оставил её слова без внимания.

– Кто они такие?

– Они? – Женщина удивлённо оглянулась, будто только теперь заметив пассажиров. – А, вы о них! Это две личности, которые я нашла у Пролива Лимб после шторма. – Голосом еле слышным поэту она добавила: – Сказали, у них дело в Чёрч-Крике, но какое – молчат. Рокси дома?

– Да, но ты её не увидишь, – заявил мельник, продолжая сверлить взглядом мужчин. – Ты неподходящая компания для леди, пусть даже она ведьма из ада. А ну!

– Как скажете. – Мэри подождала, пока Макэвой спустится, сопровождаемый Эбенезером. – Если у вас имеются дела дальше на севере, – подмигнула она, – мне не составит труда вас отвезти. Я на постоялом дворе до завтра или днём дольше.

– В высшей степени благородно с вашей стороны, мадам, – коротко поклонился Макэвой. – И спасибо за услугу, оказанную и нам, и Его Величеству. В скором времени мы вознаградим вас более ощутимо.

– Кто вы такие? – вопросил Рассекс. – Какое у вас дело в Чёрч-Крике?

Ирландец развернулся и, ничуть не напуганный, с преувеличенным подозрением смерил мельника взглядом.

– Отвечайте, чёрт вас дери!

Эбенезер увидел, как чёрная борода зашевелилась от гнева, и испытал соблазн покончить с мистификацией до того, как она примет необратимый характер, но не успел поэт набраться храбрости, как Макэвой заговорил:

– Я слышал, эта леди называла вас сэром Гарри?

– Называла. Похоже, вы не такой глухой, как надутый.

Ирландец гневно взглянул на Мэри.

– Это какая-то странная ваша шутка, мадам, или забава промеж вас – притворяться, будто сей озлобленный олух есть сэр Гарри Рассекс?!

Наверху, где дамы приотворили окно, чтобы слушать, сначала ахнули, а потом захихикали; даже непоколебимая Мэри пришла в оторопь от дерзости Макэвоя.

– Что? – взревел мельник. – Он говорит, я не сэр Гарри?! – Рука бугая метнулась к рукояти сабли.

– Нет, Бен, не обнажай! – крикнул ирландец Эбенезеру, который трясся рядом. – Как, ты оставил клинок в фургоне? – Он запрокинул голову и расхохотался; все, включая Рассекса и его женщин, стояли ошеломлённые.

– Тебе повезло, мельничишка, – сурово произнёс Макэвой и зашёл так далеко, что дёрнул того за бороду. – Мой друг, сэр Бенджамин, проткнёт тебя в мгновение ока, как проткнул пару сотен таких как ты, будучи на службе Его Величества. Теперь веди нас к сэру Гарри, и больше никакого нахальства, иначе я велю ему выколотить муку из твоей шкуры.

– Если позволите, сэр, – вмешалась Мэри, откровенно наслаждаясь конфузом мельника. – Это и есть сэр Гарри Рассекс, сэр, жизнью клянусь, в муке или без муки, а там вон его жена и дочь, сэр, которые поклянутся в том же.

Леди, стоявшие у окна, жизнерадостно подтвердили сей факт, но Макэвой прикинулся, будто всё ещё несколько сомневается.

– Коли вы сэр Гарри Рассекс, то почему выставляетесь неотёсанным работником с мельницы?

– Что вы такое говорите? Да как же, господа… – Ему пришлось воззвать за помощью к Мэри.

– Это маленькая причуда сэра Гарри, – объяснила та. – Его поначалу кормила мельница, пока не женился на миссис Рассекс, но он не тот, кто забывает о своём скромном происхождении, наш добрый сэр Гарри.

– Да-да, так и есть, она всё в точности сказала. – При некотором облегчении от объяснения, мельник, похоже, остался не сильно доволен упоминанием о своём прошлом. – Вы… Я правильно понял, господа, что вы состоите на королевской службе?

– В известном роде – да, – ответил Макэвой. – Но я сразу же чётко скажу, что наше предписание потонуло вместе с пинасом, а также командой во время шторма, и до тех пор, пока из Сент-Мэри не прибудет новое, вы вправе изгнать нас, если угодно, из ваших владений.

Рассекс вытаращил глаза.

– Вы инспекторы Николсона?

Макэвой отказался как подтвердить, так и опровергнуть сию идентификацию, заявив, что пока его полномочия не обретут законную силу, он считает разумным больше не заговаривать о них.

– Так или иначе, – молвил ирландец уже не столь строго, – я путешествую не только по делу Николсона. Меня зовут Макэвой – Торговля и Плантации, когда я дома в Лондоне, а мой отец – сэр Джонатан из Уайтхолла.

– Что вы говорите! – подивился мельник, ещё не вполне избавившись от подозрений. – Не могу похвастать удовольствием знать сэра Джонатана Макэвоя из Уайтхолла.

– К нашему стыду, разумеется, – чуть поклонился Макэвой. – Но я не теряю надежды, что миссис Рассекс известно это имя к нашему оправданию.

Этот выпад вызвал новую реакцию в окне наверху; когда поэт возвёл очи к дамам, миссис Рассекс (которая и в самом деле, увидел он, была в расцвете красоты, как утверждала Мэри) лукаво кивнула, а улыбавшаяся Генриетта с готовностью присела в реверансе.

Макэвой указал на Эбенезера:

– Этот внушительный малый – мой друг сэр Бенджамин Оливер, который благодаря меткому глазу и крепкой правой руке является самым молодым членом пэрства. Леди, представляю вам сэра Бенджамина: льва на поле брани и ягнёнка в гостиной!

Поэт зарделся как от самозванства, так и от характеристики, но машинально отвесил дамам поклон.

– История такова, – продолжал Макэвой, – что отец сэра Бенджамина объезжает плантации по собственным делам, а я показываю моему застенчивому другу глубинку. Незачем говорить, что в Англии он слыхал о семействе миссис Рассекс.

– Надо же! – Мельник горделиво утёр пальцем нос. – О семье миссис Рассекс в Англии! Эй, Рокси, ты слышала, что сказал этот джентльмен? О нашей семье рассуждают английские пэры! Спускайся сюда!

Миссис Рассекс не стала терять времени и приветствовала гостей в дверях.

– Это моя жена Роксанна, – с гордостью сообщил мельник. – Благороднейшая леди на Восточном побережье, чтоб её…

– Enchanté[373], – сказал Макэвой и, к ужасу Эбенезера, любовно обнял женщину и страстно поцеловал.

– Прочь! – вскричал Рассекс, обнажая саблю. – Говорю вам, проклятье, оставьте её! Да ей же Богу, что вы такое творите?!

Ирландец отпустил ошарашенную партнёршу, изображая раздражение и недоумение.

– Мадам, чем так встревожен ваш супруг? Может ли быть, чтобы ему не было известно об Уайтхолльском Приветствии? Вы не обучили его обычаям двора?

Миссис Рассекс, всё ещё ошеломлённая внезапным объятием, с трудом признала возможность того, что сама не знакома с последними уайтхолльскими новшествами.

– Я снесу его блудливую башку! – пригрозил мельник, воздевая саблю.

– Мой дорогой друг, – безмятежно и снисходительно проговорил Макэвой, – при дворе существует традиция: всякий приличный джентльмен при первом знакомстве с леди обнимает её, и только мужлан или хам оскорбит даму лицемерным поклоном.

Не давая Рассексу возразить, он продолжил распространяться и заявил, что хотя вполне понимает, сколь нелегко провинциальным господам шагать в ногу с лондонским обществом, ему как раз поэтому представляется делом первостепенной важности, чтобы они сохраняли открытость ума и смиренную готовность внимать поучениям.

– Теперь уберите саблю, которую никакой джентльмен не должен воздевать без причины, и будьте любезны представить нас вашей дочери.

Рассекс замялся, явно разрываясь между желанием шагать в ногу с обычаями двора и нежеланием переправлять Генриетту в объятия гостей. Однако жена забрала у него инициативу.

– Генриетта, пошевеливайся! – укоризненно позвала она. – Джентльмены сочтут тебя некультурной!

Девушка мигом выступила из-за косяка, присела перед обоими мужчинами в реверансе и с изяществом вверила себя Макэвою для Уайтхолльского Приветствия, которое ирландец исполнил даже более élan[374], чем прежде. Одновременно миссис Рассекс подошла к Эбенезеру со словами: «Мы в высшей степени рады иметь такую честь, сэр Бенджамин», – так что ему пришлось, хотел он того или нет, сделать то же самое, а потом ещё раз с пепельновласой дочерью, которая, недвусмысленно глядя, приблизилась следом, всё ещё пунцовая от поцелуя Макэвоя, тогда как мельник взирал на это в беспомощном оцепенении.

Мэри Мангаммори просияла.

– Я буду на постоялом дворе, если понадоблюсь, – крикнула она.

– Тогда прямо сейчас заводи лошадь в стойло и плати мне за день авансом, – сварливо сказал сэр Гарри.

Она сделала, как велено, и удалилась, но не раньше, чем – Эбенезер обратил внимание – переглянулась с миссис Рассекс. Когда мельник принялся похваляться перед Макэвоем – мол, берёт за стойловое содержание всех лошадей в Чёрч-Крике подённую плату, если те стоят больше полудня – миссис Рассекс взглянула на Мэри, будто спрашивая: «Неужто этот наглый юнец обманул мужа?» – и далее: «Смею ли я верить, что его намерения таковы, какими кажутся?» Мэри в ответ подмигнула так энергично и похабно, что поэт покрылся мурашками от предчувствия.