Мэри кончила говорить и выжидающе взглянула на Харви Рассекса, как сделали и Эбенезер с Макэвоем. Однако поскольку её последние слова были произнесены тише, чем вся предыдущая речь, и обращалась она к ирландцу, охотник не расслышал и ответил бессмысленной улыбкой.
– Расскажи им, Харви, – подстегнула женщина, – что происходило, пока Девственница Чёрч-Крика лежала без чувств у Рокси и так далее.
– Да, это правда, – рассмеялся старик, не до конца поняв сказанное. Эбенезер заключил, что тот витает в облаках, поскольку более раннюю ремарку в отношении миссис Рассекс он понял сразу. – Дело было с утра, когда я пошёл проверять капканы – всё болото, представьте, во льду, а ондатры замёрзли в ловушках – углядел вдали костёр, к нему и направился суставы погреть; там лежал этот дикарь в окровавленных портках, вся голова обрита, а тело холодное, что сама смерть. Сперва подумал, он мёртв, и следующие два часа показывали, будто так и есть, но я всё же чувствовал в его жилах биение какой-то жизни и порешил притащить бедолагу сюда и сделать, что смогу. Рана, которую я нашёл, была пустячной, несмотря на всю кровь; промыл её, перевязал и влил парню в рот, едва тот его открыл, немного горячего бульона. Господь Всемогущий, ну и крепок же оказался этот малый! Был на волосок от смерти, а через час уже восстановил чувства, если не силы. Когда я завоевал его доверие, он рассказал мне свою историю, насколько сам её уразумел, и едва услышав о Девственнице Чёрч-Крика – да ещё мне было известно чувство юмора брата – не понадобилось особо философствовать, чтобы догадаться об остальном.
Я втолковал ему, что малый пал жертвой гнусной шутки (и он ясно понял всё, выслушав объяснение), и предложил потребовать пять фунтов стерлингов, на которые бедолагу ограбил Гарри; он любезно поблагодарил меня на лучшем английском, какой мне доводилось когда-либо слышать из уст дикаря, и заявил, что все они мои за то, что спас его, если сумею их добыть. Дар индейца ни в коем случае нельзя отвергать, иначе он решит, что его оскорбляют, и я сказал, что возьму за труды два шиллинга, а остальное отдам ему. Всё время, пока мы беседовали, он шарил взглядом по комнате и вскоре спросил: не продам ли я ему дом, и хватит ли на это пяти фунтов? Я ответил, что тот не стоит и половины, но продавать не хочу, однако, коль скоро он выказал такое острое желание жить в английской хижине, сообщил ему о другой, старой, которая была у меня близ бухты Тобакко-Стик, невдалеке от Чёрч-Крика, и которая приходила в упадок без обитателей: дескать, он может поселиться там и не платить ренту при условии, что позаботится починить. Вам думается, что это до странного щедро при столь коротком знакомстве, но в полукровке было что-то… не подобрать слова, господа. Как если бы… знаете эти истории о королях и принцах, которые скитаются по улицам, одетые в шотландку? Или о Старине Нике[369], прикидывающемся смертным человеком в поисках душ? Он был необычно смышлён, дикарь этот, и у меня возникло чувство, будто воспитай его англичанином с колыбели – стал бы вторым Кромвелем или ещё кем. Не удивлён, что мисс Бромли приняла его за своего переодетого наставника; поупражнявшись пару недель, он сошёл бы за оксфордского дона, уверен, а за два года стал бы смуглым Аристотелем! Я, джентльмены, не терплю многих людей, и мне сразу же показалось, что этот дикарь, если понадобится, обманет меня, но в нём имелась та самая притягательность – как её называют? Хочешь не хочешь, а чуешь, что если ваши цели не совпадут, то винить придётся только собственную недальновидность, и если он тебя обмишурит, то лишь потому, что дело твоё было делом пешек, а не героев. До сего часа индеец не причинял мне вреда, но я в тот день уже был душевно готов простить его заранее за то, что он мог бы сделать!
– Ах, – проронил Эбенезер.
– Так или иначе, тогда малый переночевал тут, а утром исчез. Сперва я подумал, что он отправился мстить моему брату… – Охотник покраснел, а глаза его сощурились. – Простит меня Бог или нет, это как Ему будет угодно, но я и пальцем не шевельнул, чтобы предупредить Гарри об опасности, а пошёл, как обычно, по капканам. Помню, стоял мороз, и за Енотовым Ручьём на узкой возвышенности между пресным болотом и солёным я увидел медвежьи следы вдоль тропы и даже медвежий помет – такой свежий, что ещё не замёрз, а дымился себе на дороге. Вскоре, где капканы кончались, я обнаружил следы мокасин вкупе с медвежьими и, поскольку тем и получаса не было, озаботился по ним пойти.
Следы быстро привели меня в хвойный лесок, где я расслышал, как мистер Медведь ворчит впереди. Я не прихватил оружия, кроме шкуросъёмного ножа, а потому начал как можно тише подкрадываться на звук. Найти его не составило большого труда, уж так он ворчал; я вышел на небольшую поляну, и зверь был там – толстый чёрный негодник, не улёгшийся на зиму спать. Самец, не вполне зрелый – стоя на задних лапах, поднялся бы не выше плеча; он терзал гнилое бревно в поисках личинок. Не успел я задаться вопросом, куда подевался дикарь, как на плечо мне легла рука, и вот он, Билли Буль собственной персоной, здоровый и бодрый будьте-нате. Он увёл меня по ветру и за пределы слышимости, где сообщил, что собирается убить медведя, если у меня нет на него видов.
«О чём ты, Билли, – говорю ему, – навряд ли я, покуда трезвый, сунусь к тому со шкуросъёмным ножом, и никому не пожелаю вытворять такие фокусы». Потому что видел: при парне не было оружия, кроме рук. Но он лишь улыбнулся и заявил, будто покажет мне штуку, которой научился у каких-то западных дикарей, а те якобы применяют её для проверки на храбрость, когда двое мужчин ссорятся из-за милостей какой-нибудь скво. Я решил, что стоит на это взглянуть, и не ошибся – мало того, Иисусе Христе, то была престраннейшая охота, какую я видал в жизни!
Перво-наперво он нашёл два прямых молоденьких деревца: одно не толще большого пальца, а другое вдвое толще, и сломал их низко особым образом, чтобы излом был длиной в ширину ладони. Я предложил нож, дабы заточить, но он заявил, что пользоваться ножом или любым другим оружием, выпущенным из рук – это нарушение правил, и сделал всё даже лучше, отогнув щепки от излома. Одно деревце парень превратил в простенькое копьё, очистив то от веток, а второе переломил накоротко, чтобы получился своего рода кинжал; затем мы прокрались к поляне, где мистер Медведь чесал спину о ствол, и Билли, хотя снежок ещё едва начал таять, разделся, взял свои палки и выступил вперёд, облачённый в одну набедренную повязку.
Эбенезер заметил, что Мэри стиснула зубы и прикрыла глаза.
– Зверь перестал скрестись и уставился на парня, пока тот творил некую дикарскую молитву. Но когда Билли направился прямиком к нему, медведь засеменил по краю опушки. Индеец бросился бежать, выкрикивая какую-то тарабарщину, а зверь, вместо того, чтобы пойти на него или помчаться по тропе, достиг крепкого молодого дуба посреди поляны и начал взбираться. Я вышел из укрытия и крикнул: «Не повезло тебе, Билли!» – так как не сомневался, что погоне конец, но стоило медведю оторваться от земли, как дикарь уже полез следом с копьём в руке и кинжалом в зубах. Ему было плевать на кору, о которую он обдирался! У первых веток, вдвое выше человеческого роста, медведь остановился глянуть вниз и заворчал, махнув лапой. Билли вскарабкался ближе и ткнул, как мог, не имея точки опоры, но за все свои мучения не добился ничего, кроме рыка. Я предложил принести палку подлиннее и узнал, что принятие помощи от постороннего или смена оружия, которое уже коснулось медведя – тоже нарушение его смертоносных правил; признаться, тогда я подумал и думаю до сих пор, что он рожал эти законы на ходу, но следовал им, словно Святым Заповедям.
Вместо того, чтобы взять другое оружие, он изменил план поединка и принялся колоть медведя в морду, стараясь, чтобы бестия не схватила копьё зубами или не выбила его из руки. Я сообразил, что он поставил целью загнать того выше и добраться до веток самому, тогда Билли смог бы нанести шестом больший ущерб, однако зверь вместо этого вертанулся вкруг ствола, чтобы защитить морду, и навис над парнем своим огромным задом. Но дикарь, будучи далёк от желания прекратить схватку и отползти, казался довольным, будто именно на то и рассчитывал: он издал клич и воткнул копьё дальше некуда, а куда именно – о том мне незачем говорить! Медведь взвыл и попытался достать палку передними лапами, но Билли ткнул глубже; тот чуть поднялся по стволу выше и опрокинулся, а весь полёт выл так, как никто не слыхивал. Мгновенно парень очутился на нём; он вонзил зверю в горло короткую палку и отпрыгнул раньше, чем я сам осознал, что медведь теперь на земле.
К тому времени, как я нашёл себе дерево, чтобы спрятаться, зверь уже был на ногах и извивался, пытаясь достать до торчавшей сзади жерди. Билли же всё это время стоял на виду с пустыми руками на расстоянии меньше трёх ярдов и понуждал того напасть; когда тот напал, парень пять раз обвёл его вокруг дуба, и несчастная животина упала замертво.
– Чёрт побери! – сказал Макэвой. – В жизни не слышал о такой храброй выходке!
– И такой кровожадной, – добавил Эбенезер громко, чтобы услышал охотник. – Удивительная история, мистер Рассекс, и всё же, простите за грубость, я никак не пойму, какое отношение имеет сей подвиг к моей бедной подруге мисс Бромли.
– Нет, дружок, не за что извиняться, – ответил Харви. – Я и сам, пока смотрел, не понимал, зачем он, толком ещё не оправившись, полез мериться силой с медведем, если весь вечер накануне говорил исключительно о законах и обычаях англичан. Билли учился столь рьяно и быстро, что можно было подумать, будто он готовится заседать в Суде, но поглядите на него теперь – оседлал жертву и намерен пить горячую кровь, когда зверюга ещё не померла окончательно! Дикарство как оно есть!
Но долго удивляться мне не пришлось. Напившись, малый пошел к ручью и вымылся с головы до пят, потому что ободрался о древесную кору, словно матрос, коего протащили под килем, да вдобавок был грязен и в поту. Правила, которые он сам себе установил, действовали даже теперь – он отказался от моего шкуросъёмного ножа и принялся свежевать тушу устричной раковиной из ручья. Парень оставался голым, как Адам, пока не закончил труд, однако позволил мне развести костёр. На разделку этакой бестии ломаной раковиной требуется полдня, и я боялся, что он помрёт, не завершив дела, но малый принёс мне в дар шкуру и мясо, заявив, будто не желал ни того, ни другого, а содрал не больше, чем понадобилось для выемки жира. Последний Билли выложил шматом на квадратный кусок шкуры, оставленный для себя, и держал над огнём, пока тот не начал плавиться. Я понял, что его целью было натереться медвежьим жиром с головы до пят, как время от времени делают дикари, и начал, глядя на его труды, опасаться, что между медвежьей охотой и событиями вчерашнего дня имеется некая мрачная связь. Я не ошибся, ибо он, когда стал сальным, будто окорок, и смрадным, словно светильник Старого Неда[370], пожрал остаток жира, после чего взял свою раковину и оскопил медведя…
Эбенезер и Макэвой пришли в ужас, но Мэри, всё это время остававшаяся настолько отрешённой, что впору было гадать, спит она или находится в трансе, теперь открыла глаза и издала понимающий, сострадательный вздох.
– Этого я и ждала, но не особо надеялась, Харви. А Рокси ошибается… ехать к ней – пустая трата времени, согласен? Да ладно, дело в любом случае ясное.
– Для вас – возможно, но я ничего не понимаю, – посетовал поэт.
– Тут нет большой тайны, – ответил охотник. – То, что для людей цивилизованных от века символизирует бык, для дикарей-индейцев означает медведь. Но они не только считают его воплощением мужества, но и верят, будто туша оного – великое лекарство в любовных делах. Отсюда и манера его убиения, как объяснял Билли, и это самое обмазывание жиром, нагулянным для зимовки, который, полагают они, питает любовный пламень так же, как греет зверя в зимние месяцы. Что касается остального, то у дикарских народов широко распространено верование, будто, если мужчина возьмёт медвежьи причиндалы, завяжет их в кошель из невыделанной шкуры и прицепит к поясу ремешком так, чтобы они повисли поперёд собственных, то его мужская сила укрепится медвежьей, и помоги Господь той первой несчастной, что встретится ему на пути! «Ты нацелился на девицу из Чёрч-Крика?» – спросил я у Билли. И он, хотя не ответил прямо, выдал дьявольскую улыбку, сказав, что будет рад, если я навещу его через денёк-другой, когда они с миссис Буль найдут мою хижину у бухты Тобакко-Стик и примутся за хозяйство! По разговору малый был чисто развесёлый английский джентльмен, однако стоял живым воплощением дикарской страсти! Я, как ни боялся за честь несчастной, настоятельно посоветовал Билли Булю быть осторожным, так как предположил, что она будет начеку и пристрелит его. Но тот ответил: «Медведя ещё никто не убивал из английского пистолета», – и пошёл своим путём.
– Теперь понятно, – сказал Макэвой. – Он унёс её и держит в этой самой хижине! Почему же шериф не начал поиски?
– Понятно и то, что ты ничего не знаешь и о провинциальном правосудии, – с горечью вставил Эбенезер. – Только добродетельные люди нарушают мэрилендские законы.
– Нет же, вы слишком строги, – возразил охотник. – В принципе, наши суды солидны, как английские, но действуют они в диких и беззаконных округах, имеют дело с мошенниками, пиратами, шлюхами, авантюристами, закоренелыми преступниками и отродьем закоренелых преступников. Меня совсем не удивляет, что суды ошибаются, а пара судей приторговывает справедливостью; по крайней мере, суды и судьи имеются, и мы заставим их выносить приговоры честно, когда возымеем силу – иначе говоря, когда дух народа будет взнуздан и усмирён.
Эбенезера бросило в жар не только потому, что он и сам понял, сколь переборщил с вердиктом: кембриджский суд всё ещё терзал память, а цена оного исторгала пот изо всех пор. Однако его всепоглощающая злоба превратилась в нечто вроде склонности, и поэт был встревожен, осознав, пока охотник рассуждал, что в последнее время стал впадать в неё, когда речь заходила о некоторых вопросах, скорее из привычки, чем из искреннего гнева. Мэриленд употребил его настолько беспардонно, что он поклялся чернить это название в стихах для детей детей своих детей; может ли подобное возмущение рассеяться, будто актёрство? Эбенезер дошёл до подобного вопроса не рассуждениями, а неким прозрением, которое вспыхнуло в уме, словно на щеках – румянец. При этом беспокойном свете, за то недолгое время, которое потребовалось, чтобы пролепетать: «Позволю себе заметить», – в адрес Харви Рассекса, он увидел бездомные призраки тысячи радостей и печалей, предназначенные жить в сердцах людей до конца времён: праздники, постные дни, памятники и обряды, все посвящённые славам и бедствиям такой величины, что затмевали его собственные – и все забытые или механически соблюдаемые знатью, нечувствительной к эмоциям, которые их породили. Тревожное видение, но не менее тревожной для поэта стала собственная реакция на него. Ещё недавно он скрежетал бы духовными зубами из-за тщетности начинаний в этаком мире. Не исключено, что Эбенезер клеймил бы людское непостоянство в аллегорических стихах: Сердце, заявил бы он, есть вероломная Вдова – по смерти благородного Супруга (будь то Триумф или Трагедия) оно клянётся вечно чтить память о нём, но не успевает облачиться в Траур, как перед ним встаёт какая-нибудь докучливая Проблема, и в годы последующие, несмотря на все церемониальные походы к гробнице, Сердце делит ложе с чередой низких Перипетий, ни одна из которых не достойна даже внимания. Однако сейчас, пусть такое непостоянство продолжало язвить поэтовы чувства (а именно тщеславие, ибо он отождествлял себя с усопшим Мужем), Эбенезер заподозрил в нём лукавую истину: «Время, – как будто говорило оно, – течёт для живых и меняет всё. Лишь для мёртвых обстоятельства неизменны». И это соображение порождало суждение о прошлом, а также его отношении к важности настоящего; суждение, которое он теперь наполовину разделял. Но только наполовину!
Охотник продолжил рассказ.
– Всего через несколько дней я снова увидел Билли – выходящим из Церкви Троицы, да, клянусь, не далее, чем в прошлое воскресенье! Он был в бриджах и парике, как всякий джентльмен, без следа медвежьего жира, и, хотя иные не знали, что о нём думать, с приходским священником они пожали друг другу руки в дверях, и будьте покойны, сердечно обменялись короткими любезностями. Подойдя ближе, я услышал, как Билли болтает с парой табачных плантаторов на английском получше, чем звучит в Губернаторском Совете. Его собеседниками стали те самые, кто над ним подшутил, но догадаться о том по их поведению было никак невозможно: один приглашал его присоединиться к церкви, а второй спорил о табачной торговле в следующем году.
«Позвольте представить вам мистера Буля, – сказали они мне, – самого достойного христианина и джентльмена, какой когда-либо срал на табачном поле». При виде меня Билли улыбнулся и поклонился со словами: «Благодарю, господа, я уже имел честь познакомиться – мистер Рассекс щедро сдал мне одну из своих хижин до того дня, когда я обзаведусь собственным домом». Мы обменялись сердечнейшим рукопожатием, и, только представьте, мне позавидовало не меньше полудесятка собравшихся – настолько ревностно они уже стали воспринимать его расположение! Билли заявил, что ему нужно нанести пару визитов, после чего пригласил меня к себе в хижину на обед, а когда удалился, его льстецы окружили мою персону, словно хлыщи – новоиспечённого рыцаря. От них я узнал, что Девственница Чёрч-Крика покинула дом Роксанны, исчезла, и никто ничего о ней не слышал вплоть до того дня, когда Билли Буль явился в город, одетый в английское платье, и объявил ту своей невестой. Некоторые порассказали, будто он держит её в заточении – якобы видели, как тот пытает бедняжку в огне очага, но другие, выследившие его, возразили, будто она может уходить из хижины, когда пожелает, и остаётся с ним по собственной воле. Тем, кто возымел смелость призвать Билли к подобающему христианскому браку, он ответил, что ничего не доставило бы ему большей радости, но жена его удовольствовалась индейским обрядом, который он сам провёл, и другого не пожелает, а он не станет её принуждать.
Так или иначе, хотя с первого появления этого малого прошло совсем немного времени и о нём там и тут поговаривали всякое, Билли будто покорил сердца всех женщин Чёрч-Крика и завоевал уважение почти каждого мужчины. Он, как я слышал, вынашивал грандиозные планы по улучшению всего – от табачного рынка до уложения о наказаниях, и, хотя никто не говорит об этом ни слова, мне, коль скоро я, знаете ли, Рассекс, ясно, что люди ожидают столкновения парня с моим братцем Гарри, которое рано или поздно произойдёт. Публика практически перешла на сторону Билли, ибо он был слишком силён и полон замыслов, а сэр Гарри слишком ревнив к его силе, и стычки не миновать. Мало того, ходит слух, будто именно мой брат вынудил мисс Бромли бежать, поскольку лез к ней, и все рассудили, что парень, когда придёт время, получит от подлеца сатисфакцию.
По пути к хижине – забыл сказать, что я был первым, кого тот пригласил к себе в дом, а потому мне тем сильнее завидовали – итак, по пути туда я откровенно изложил ему то, что слышал о нём, и попросил отделить факты от вымысла, но у него было столько своих вопросов обо всём на свете, что толком Билли мне ничего и не рассказал. Он хотел знать, почему табачные плантаторы не соберутся в гильдию, чтобы заключать сделки с Лордами-Комиссионерами Торговли и Плантаций? Кто такой Палестрина[371], и почему я считаю, что сорокалетнему человеку поздно учиться игре на клавикордах? Отчего Коперник решил, что солнце неподвижно, если оно со своими планетами может совершать путь в космосе? Если аскет-христианин находит удовольствие в умерщвлении своих желаний, разве не должен он удовлетворять их, чтобы умертвить, и умерщвлять, чтобы удовлетворить, и разве это не приводит его в тупик?
Мэри Мангаммори покачала головой.
– Совсем как мой Чарли, упокой Господь его душу! До чёрта было вопросов, и ничьи ответы не нравились!
Эбенезер потребовал от охотника новостей о мисс Бромли.
– Мирской удел невинных – бежать ото льва за спасением к волку! Невинность подобна юности, – изрёк Харви печально, – которая даётся нам только с тем, чтобы её растратить, и самый свой смысл она обретает в утрате.
– Потому и драгоценна? – с улыбкой спросил Макэвой.
– Нет, – возразила Мэри, – на мой взгляд, этим доказывается её никчёмность.
– Понятия не имею, что этим доказывается, – сказал Эбенезер. – Знаю только, что так оно и есть.
Рассекс продолжил, сообщив, что обнаружил хижину (которую уже перестал считать своей) в отличном состоянии, починенной, в окна были вставлены настоящие стёкла, а само место расчищено от кустарника. В дворе стояли свежесооружённые солнечные часы – наверное, единственные в округе – а один щипец венчала платформа, с которой строителю было сподручнее наблюдать за звёздами и планетами.
По пути Билли обронил, что накануне подстрелил молодого оленя и теперь, как порядочный христианин, ждёт понедельника, дабы его разделать, но когда мы объехали хижину, я уследил дикарку с руками по локоть в окровавленной туше, нарезавшую мясо для бифштексов и ростбифа. Она была одета в грязную оленью шкуру, какие носят старые скво; жёсткие волосы спутаны, а бурая кожа сальная, как свиной окорок. Когда мы въехали, она стояла к нам спиной и не обратила на нас никакого внимания. Я хотел поддразнить Билли за её труд – сказать, дескать, это забавное иезуитство: привлекать язычников, чтоб те нарушали за него субботу – но не успел подобрать слова, как тот обратился к ней на дикарском наречии, и, когда она обернулась, я увидел, что это вовсе не индианка. Вывод смог сделать только один: то была знаменитая Девственница Чёрч-Крика!
Эбенезер и Макэвой выразили удивление.
– Клянусь, господа, – продолжал Рассекс, – цивилизованный человек медлит, когда впервые видит дикаря, ибо это напоминает ему о собственном низком происхождении, но куда реже случается ему лицезреть кого-то из своего круга, вернувшимся в дикарство – картина гораздо более обескураживающая, так как показывает, насколько трудно и коварно восхождение к вежливости и изяществу – до такой степени, что достаточно, так сказать, мгновения невнимательности, и восходивший рухнет в своё исходное состояние. Знаете, в культурнейшем из нас – вот хотя бы в поэте мистере Куке или ком ещё – сия драгоценная культивация – Боже мой, господа, при виде кого-то вроде жены Билли Буля!.. – Харви выдержал паузу и начал заново: – Я вот о чём, джентльмены: это похоже на возделывание наших полей, так мне кажется – порядок и воля, и замечательные плоды! Но не царапина ли это на лике неизмеримых бездн? До невозделанной почвы – всего два удара лопатой, а ниже на тысячу миль залегает неизменяемый камень, а ещё глубже свирепо пылает огонь сердцевины мира!
Человек здравомыслящий, скажу я вам, обречён размышлять о таких вещах, когда видит, что кто-то из равных ему одичал, как Девственница Чёрч-Крика. Она, я уже говорил, была одета в индейское платье и чумаза, как свинья, с головы до пят. Кожу, похоже, выкрасила и натёрла медвежьим жиром, который вкупе с грязью и оленьей кровью производил отменный дикарский смрад даже на холоде. На меня она не взглянула ни разу, зато на Билли таращилась, как хороший ретривер; по его команде она прекратила рубить оленя и побрела с двумя бифштексами зажаривать их на обед.
Внутренность хижины, поведал далее Рассекс, он нашёл чистой в той же мере, в какой хозяйку – нет; от жара очага последняя стала благоухать, словно дубильный цех; по ходу дня, когда обед приготовился, та отрешённо, в индейской манере сидела на коврике и размалывала пищу в глиняной ступке, а изъяснялась исключительно односложным бурчанием, когда к ней обращался Билли. И хотя она выглядела, и вела себя, как рабыня, охотник ни разу не заметил даже намёка на принуждение или запугивание.
– Короче говоря, – сказал Харви, – она перестала быть девицей-англичанкой и сделалась обычной дикарской скво. Предполагаю, что он, приступив к ней в своём медвежьем жиру и с волшебной начресельной мошной, совершил такие деяния индейской любви и насилия, после чего та навсегда бросила поводья рассудка.
– Пальцем в небо, – ровно молвила Мэри. – Дело в том, что он завоевал её своими любовными умениями настолько, что она сразу и навсегда отреклась от своей английскости. Уж я-то знаю.
– Ах, но мне всё равно ненавистно это чудовище, – сказал Эбенезер. – Даже если признать, что невинность даётся нам в конечном счёте для утраты – вся суть её, следовательно, заключается в условиях сдачи, не так ли? В том, как её отнимут, растлят… – Поэт попытался вообразить борьбу: представил себя на месте мисс Бромли в холодном лесу, опрокинутым на вереск; к горлу приставлен нож, одежды задраны, ветер кусает за ляжки и интимные места, а над ним – обнажённый и в сале – нависает темнокожий свирепый дикарь с лицом и змеиными глазами Генри Берлингейма. – Будь он проклят за это! Как же, должно быть, злорадствует негодяй после такой победы!
– То есть? – Рассекс несколько удивился. – Злорадствует, говорите? Полно вам, знаете ли, он не злорадствовал. Нет, дружище, вы забываете, что Билли Буль поднялся на высоту куда бо́льшую, чем глубина, на которую пала девица; держу пари, даже гораздо выше той точки, откуда она рухнула. Такой культурный, порядочный джентльмен, как он, никогда не получил бы удовольствия от подобной победы; однако я понимаю так, что именно успех возвысил его. Дело в том, господа, что жена – постоянный позор для Билли: он уговаривает её помыться и одеться, как английская леди; он жаждет присоединиться к Церкви и заключить христианский брак; ничто не порадовало бы его больше, чем нынче же отплыть в Рим или английский университет, но та ничего не желает слушать; она купается в своей нечистоте и дикарских замашках, а бедный Билли сделался человеком чести до такой степени, что не может ни бросить её, ни заставить супротив воли!
Мэри Мангаммори покачала головой.
– Как хорошо я понимаю её душу и его тоже! Я вновь гадаю, как гадаю из ночи в ночь, глядя на балаган в моём фургоне: дикарь ли человек в душе, одетый в Манеры? Или дикарство – лишь капля примеси в природном людском благородстве, которая снова и снова лопается, как прыщи на жопе ангела?
По крайней мере, для Эбенезера, погружённого в воспоминания о некоторых актах насилия в собственном прошлом, этот вопрос ни в коей мере не был лишён интереса и релевантности, однако ни он, ни остальные не отважились дать ответ.