Несмотря на все мыслимые мольбы, угрозы и лесть, Эбенезер не сумел заставить Мэри Мангаммори продолжить разговор о местопребывании и положении Анны. Странствующая Шлюха Дорсета приветствовала их хозяина – облачённого в оленью шкуру, мелко скалившегося косматого старого охотника на пушного зверя – и отказалась слушать отчаянные увещевания поэта.

Старикан поднял лампу и явно остался доволен тем, что высветилось, так как прыгнул, аки лягушка, и радостно квакнул:

– Мэри Мангаммори! Клянусь, да это старушка-Мэри!

Та хмыкнула.

– А ты ожидал увидеть Елену Троянскую в Дорсетской топи да ещё и в ночной час? – Она заговорила громко, будто с частично глухим. Голос её надломился от тёплых чувств, и старик – понял он аллюзию или нет – подпрыгивал и фыркал в предвкушении. Он взлез на фургон сбоку и заглянул внутрь, а Мэри направила Афродиту к его жилищу.

– Не напрягай глаза, старый потаскун, – крикнула она. – Шкаф будет пуст, пока не доберусь до Чёрч-Крика. – Женщина быстро сменила тему: – Это мои друзья, Харви, они в беде. Если устроишь нашей троице обед и ночлег, я в следующий раз тебя вознагражу.

– Что за ерунда? – вскричал он. – Думаешь, я не погнался бы за тобой, даже если бы ты проехала мимо вдалеке? Три ночи назад, глядя на луну, мне подумалось: пора появиться фургону Мэри. – Харви спрыгнул с повозки в тот миг, когда она остановилась у хижины. – Давайте же, заходите и грейтесь, у меня полно утятины и куропаток, а сидра хватит вас всех утопить!

– Мы благодарим вас, – громко произнёс Макэвой. Эбенезер был слишком расстроен, чтобы ответить на щедрость хозяина чем-то большим, чем кивком. Когда тот бросился отворять дверь хижины поэт яростно нашептал Мэри последний призыв облегчить объяснением его измученное воображение.

– В Дорсете нет праведника большего, чем Харви Рассекс, – сообщила она, игнорируя Эбенезера. – И мало у кого есть меньше причин питать добрые чувства к ближним. Он брат сэра Гарри Рассекса из Чёрч-Крика.

Тон подразумевал, что последнее должно было что-то прояснить, но для Эбенезера, зевавшего и дрожавшего от огорчения при входе в неказистую бревенчатую хижину, оно ничего не значило.

– Только заброшу на огонь пару куропаток, – сказал хозяин. – Мэри, пусти-ка по кругу этот кувшин с сидром; у старого Харви нет для вас, джентльмены, посуды. – Он засуетился, как новобрачная, и вскоре над сосновыми поленьями уже жарились две птицы. Стул имелся только один, но на деревянном полу были постелены две шкуры чёрного медведя – такие тёплые и подходящие для сидения, что лучше и не придумать.

– Блаженны вы, коли не знаете мельника Гарри Рассекса, – продолжила Мэри. Она обратилась к Эбенезеру, но когда тот отвернулся и покривился на малую важность её слов, женщина раздула ноздри и принялась рассказывать Макэвою. – Этот Гарри Рассекс – самый лживый, пройдошливый фанфарон и хам, с каким вам выпадет несчастье встретиться. Он мнит себя лондонским пэром, мерзавец этакий, и заставляет соседей именовать его «сэром Гарри», пока обвешивает их мукой и зерном. На самом же деле Гарри благороден не больше, чем его брат, наш Харви, который сын обычного слуги и не стыдится того. А вот миссис Рассекс – та сиротка из знати. Женщина она настолько же славная, насколько её муж – нет. Беда в том, что батюшка её был джентльменом, которому служил отец братьев, но волею судеб всё перевернулось с ног на голову: она стала голодающей сиротой, а Гарри – процветающим мельником, нарочно женившимся на ней, дабы потешить своё самолюбие.

– Надо же! – вежливо удивился Макэвой и в неловкости глянул сперва на Эбенезера, а потом на хозяина, хлопотавшего, не прислушиваясь к рассказу.

– Не бойтесь, он не слышит, – успокоила его Мэри. – Бедного чертяку лупили, как мне сказывали, по ушам, пока не лопнули перепонки, и вы легко догадаетесь, кто лупил.

– Мельник? – спросил Макэвой.

Женщина поджала губы и кивнула.

– Оба брата выросли с леди, о которой я говорила, и оба изначально любили её, но Харви был слишком застенчив и почтителен, а потому довольствовался влажными снами, даже когда она нищенствовала, зато похоть Гарри сияла, аки луна. Последний женился на ней, а Харви поселился здесь, на болоте, но через несколько лет, когда он выбранил сэра Гарри за дурное обращение с женой и зазнайство, эта скотина надавала ему по ушам и чуть не похоронила в кукурузной муке.

Ирландец поцокал языком.

– Как она осталась сиротой – это отдельная история, – упрямо продолжила Мэри. – Настоящая леди, эта Рокси Рассекс, и не думайте, будто она у мужлана на побегушках! Да я вам расскажу о паре штук, которые она устроила…

– Довольно! – крикнул Эбенезер, затыкая уши. Обернулся даже глухой охотник. – Нижайше благодарю вас за гостеприимство! – проорал ему поэт. – Я не хочу показаться невежливым и неблагодарным, но у мисс Мангаммори есть новости о моей давно потерянной сестре, и я умру от тревоги, если она и дальше будет о них молчать!

Харви вопросительно взглянул на Мэри.

– Чем этот малый расстроен?

– Он не единственный бедолага, который попался на крючок, – отрезала женщина. – У него самого имеются важные для меня новости, но истории эти длинные и запутанные, здесь не место их выкладывать. Пусть дожидается, пока мы поедем.

Однако охотник разделил протесты Эбенезера.

– Ничто так не радует меня, как хорошо закрученная история, грустная или забавная, пустячная или глубокая! Коли речь о деле личном или неприятном, то что с того? Дорога в Небо терниста, и мне сдаётся, на ней полно коровьих лепёх. А что касается длинны – тьфу на неё! – Харви воздел крючковатый палец. – Паршивая история длинна, даже если её расскажешь за миг, а хорошая – коротка, пусть и излагается со дня Святого Свитина до дня Михайлова[365]. Ха! Говоришь, запутанная? Неужто она более замысловата и поразительна, чем хитросплетения жизни, кои хорошая история запутывает, чтобы распутать? Нет, давай-ка выкладывай её, а вы, сэр – вашу, и позор обоим вам, что ещё не начали! Прядите и морочьте, пока над Заливом не взойдёт Собачья звезда[366]; добротно изложенная история – это болтовня богов, которые видят суть и смысл земной жизни, это паутина мира, основа основ… Иисусе Христе, господа, люблю я истории!

Красноречие старого друга произвело впечатление даже на мисс Мангаммори, и, хотя её мрачность лишь усилилась, когда он закончил, то была уже мрачность не упорства, а ворчливого согласия, и Мэри уступила – истории прозвучат, когда изжарятся куропатки.

– Дело в том, – громко обратилась она к Харви, – что у тебя, быть может, найдётся сказать не меньше, чем у нас. Среди прочего ему и мне интересен метис Буль. У господина Кука имеется к нему какое-то загадочное дело, пусть он и начнёт, а мы с тобой потом добавим, что сможем. Но не раньше, чем будут готовы птички.

При имени Билли Буль лицо Харви Рассекса просветлело, а при упоминании фамилии Эбенезера он чуть прищурился.

– Не тот ли вы поэт, который отдал всё своё имущество?

– Тот самый, – ответил Эбенезер, более не смущаемый опознанием. – Можете ждать обеда, если угодно, но коли мне начинать, то прямо сейчас и приступлю – слушайте, кто желает. Я расскажу, почему не только моя, но жизни всех белокожих в Провинции могут зависеть от того, отыщу ли я за месяц дикаря по имени Кохункоупретс и склоню ли его внять голосу человеческого рассудка.

Далее он поведал о пленении их компании на острове Бладсворт, о грандиозном заговоре беглых негров и враждебно настроенных мэрилендских индейцев, о своих отношениях с Дрепаккой и Куассапелагом, а также об особом статусе Тайака Чикамека в триумвирате. Коротко, сколь позволила сложность предмета, Эбенезер изложил историю вражды Чикамека с англичанами, сказал об иронической судьбе троих его сыновей и вытекающей ненадёжности нынешнего места старика в заговоре. Мэри Мангаммори и Харви Рассекс были полностью захвачены повествованием; если бы Макэвой уже не знал большей части изложенного и не был потому в состоянии обращать внимание на посторонние вещи, куропатки неизбежно сгорели бы на вертеле.

– Пресвятая Мария, правильно ли я понял, – недоверчиво спросил Харви, – что вы должны в течение месяца доставить на остров Бладсворт Кохункоупретса или другого парня, иначе дикари сожгут двух заложников?

– Сожгут троих, – подтвердил Эбенезер. – Они находятся на острове Бладсворт из-за меня.

Оба слушателя вопрошающе взглянули на Макэвоя, который потупился и произнёс, безусловно, слишком тихо для охотника:

– Я обязан мистеру Куку жизнью, это правда. Одному Богу известно, достаточно ли я герой, чтобы не пренебречь долгом.

– Дело в том, – закончил Эбенезер, – что вскоре, когда начнётся война, мы все лишимся скальпов. И есть основания полагать, что начнётся она, как только истечёт этот самый мой месяц. Мне кажется, им глубоко безразлично, разглашу ли я их замысел; похоже, они считают, что наше ополчение не ровня их войску.

– Тут они правы, – заявил хозяин. – Копли и Николсон отказались помочь Нью-Йорку даже после резни в Скенектади, и глупо ждать подмоги от Андроса в Виргинии или от квакера Уильяма Пенна – те будут только рады, если негры и дикари перебьют нас, хотя сами имеют шансы оказаться на плахе следующими. – Харви покачал головой. – Хуже всего то, что честный человек не может ненавидеть мерзавцев за всё это. Если бедолагу гонят с законного места, и давят, и давят, а уж тем паче – заковывают в кандалы и продают, как ломовую лошадь, то право слово, ему естественно сражаться с гонителем, коли осталась хоть капля духа. Я не особо хочу лишиться скальпа, господа, но клянусь, что в этом деле наполовину стою за индейцев.

– Как и я, – поддакнула Мэри.

– И я, – сказал Эбенезер, – не только потому, что на их стороне справедливость, но и потому, что в каждом из нас живёт преизрядный дикарь. Однако, как вы говорите, скальп лучше сохранить, чем потерять. Поэтому я должен найти сыновей Чикамека: Берлингейм, как я знаю, сущая Сирена, если надобно кого-то убедить, а этот Кохункоупретс, коли он правда перешёл к англичанам… Мой план – воззвать к его новым привязанностям и, если изловчусь, отправить назад к Ахатчвупам как кающегося блудного сына – пусть займёт своё место в качестве принца кровожадного царства, где постарается повлиять на Куассапелага с Дрепаккой и, быть может, предотвратить резню. Авантюра рискованная, но в чрезвычайных обстоятельствах требуются отчаянные действия, а пока Мэри или вы оба не расскажете ваши истории, я не буду знать о Кохункоупретсе ничего, кроме того, что он бросил свой народ ради какой-то англичанки, в точности так, как до него поступил его брат Маттассин… – Поэт осёкся и вспыхнул. – Простите, Мэри.

Женщина отмахнулась и звучно вздохнула.

– Нечего прощать, мистер Кук. Я не стыжусь любви к Чарли Маттассину, как не сожалею и не гневаюсь о его конце. Будь я в силах поверить, что брат был похож на него… Нет, не важно! Скоро узнаем, и всяко… – Женщина помедлила, и её пробрала лёгкая дрожь. – Вспоминаю старых мошенников, о которых Чарли вычитал у своих Гомера и Вергилия – мы обычно над ними посмеивались… Позабыла, как их звали, но один был отцом Ахиллеса, а другой – Энея…

Эбенезер подсказал имена Пелея и Анхиса. Он снова подивился размаху не только познаний индейца в Западной культуре, но и соответствующих воспоминаний Мэри. Макэвой же, ничего не подозревавший об их необычных отношениях, был ошеломлён.

– Они самые, – подтвердила женщина. – Оба подрыгали задницами над богинями, и оба поплатились за это на всю жизнь. Несомненно, мужчины условились о цене, но бывают сделки, которые можно позволить себе лишь единожды. Понимаете, о чём я?

Они поняли – во всяком случае, Эбенезер с охотником – и Мэри продолжила:

– Учтите, я не утверждаю, будто этот Билли Буль – брат Маттассина, ведь я в глаза его не видала, в отличие от Харви, а Чарли никогда не распространялся о родне. Но то, что слышала о мошеннике и его англичанке, могу расписать от начала и до конца. В недавних словах мистера Кука кое-что есть – о дикаре, живущем в каждом из нас. Правда, тёмная кожа тоже играет свою роль, я это хорошо понимаю. Что побуждает столь многих плантаторш задирать юбки перед здоровенным рабом на манер королевы из «Тысячи и одной ночи»? По-моему, дело в зудящей тоске по тому, что мы теряем как порядочные граждане – что сидит в нас и томится по чёрному, беззаконному Колодезю.

До сих пор она смотрела на тлеющие поленья, но вот расправила плечи, яростно потёрла нос, будто он зачесался, и смущённо засопела.

– Но, Харви, это ведь не история?

– Ни в коем случае, – согласился охотник. – Грубейшая ошибка рассказчика – философствовать и объяснять смысл; возможно, повествование его вообще не о том, о чём он полагает. – Однако Харви явно находился под впечатлением от умозаключений Мэри, равно как и Эбенезер с Макэвоем.

– Во всяком случае, так подумала я, – добродушно молвила она, – когда Рокси Рассекс рассказала мне о Билли Буле и Девственнице из Чёрч-Крика.

Поэт закусил губу, и Мэри поспешила продолжить.

– Эта женщина явилась в Чёрч-Крик всего две недели назад или около того, одна, без багажа и вещей, кроме немногого, что могла нести сама, и принялась обходить дом за домом в поисках ночлега. Бобылка лет тридцати, как я слышала. Она заявила, будто только-только из Англии, а назвалась мисс Бромли из Лондона.

– О Боже! – воскликнул Эбенезер. – Я знаю эту девушку! Она была нашей соседкой, когда мы жили на Пламтри-стрит! – Поэт рассмеялся от острого облегчения. – Да, вот и ответ! Мисс Бромли заговорила обо мне, и вы приняли её за мою сестру! Что делает она в Мэриленде?

– Выслушайте же, – сумрачно отозвалась Мэри. – Как говорю, девица назвалась мисс Мег Бромли, но лишь только у неё спросили, зачем она приехала в Чёрч-Крик и как надолго хочет снять жилье, готового ответа не нашлось. Тогда одни приняли её за беглую редемпшионерку; другие сочли любовницей какого-то плантатора, вознамерившегося держать её здесь; третьи же решили, что она стала помехой в семье, и отец либо выгнал бедняжку, либо сослал в глубинку, хотя по её талии ничего такого не проглядывалось. Девицу тридцати лет сыскать трудно, тем более – на плантациях. Ещё труднее – странствующую в одиночестве, без слуг и надлежащего багажа, даже не способную внятно изложить своё дело. Добавьте к этому, что она была ни в коей мере не уродлива, не обезображена, и разговаривала культурно, как леди – смею сказать, ей нашлось бы, из кого выбирать супруга, а потому не удивительно, что те дамы, к которым она обращалась, независимо от их взглядов, принимали её за женщину падшую: либо уже шлюху, либо шлюху в будущем, и не желали иметь с ней дел. Что касается мужчин, то они пускали на неё слюни, как кабаны при виде сладенькой хрюшки, и если кто-то и сомневался в её распутстве, то все сомнения отпали, когда она поселилась на постоялом дворе Рассекса: на самом деле не гостинице, а обычной лавке в сочетании с таверной, которой владеет подлец – брат Харви. Там имеется надстройка, не более чем чердак, отгороженный от хлева тюфяками, где мои девочки устраивают торговлю, когда мы оказываемся по соседству и далее держим путь в Кембридж или Кук-Пойнт.

Итак, она заносчиво отбрила всех, уж будьте покойны, но те решили, что мисс Бромли набивает себе цену. Наконец, попросили назвать оную, после чего она достала маленький пистолет и ответила, что лишит жизни любого, кто прикоснётся к ней пальцем, а невинность её не купит даже сам король Вильгельм. С этими словами она отправилась на чердак, и никто из мужчин не осмелился пойти следом. Тогда её прозвали Девственницей Чёрч-Крика – просто в насмешку, поскольку сочли, что это любовница губернатора Николсона или Джона Куда, или ещё какой важной шишки. Она уходила и приходила, когда хотела, никто её не трогал. Снова и снова расспрашивала девица о положении дел в Молдене, который в Кук-Пойнте, и все, конечно, знали, что Молден – главный бордель графства Дорсет, а потому лишь увереннее считали её великосветской шлюхой.

Всего через несколько дней, как сообщила мне Рокси, в Чёрч-Крик прибыл этот индеец-полукровка. Как правило, дикари ходят парами, когда появляются в городе, но он был один и устремился со всею, уж будьте покойны, отвагою в лавку Рассекса. Выложил на стол монету и потребовал рома!

– Ах, Джон, ведь это не может быть Кохункоупретс? – спросил Эбенезер у Макэвоя. – Сомневаюсь, что он достаточно знает английский, чтобы заказывать ром.

Но ирландец не был столь уверен.

– Он, знаешь ли, мог научиться у Дика Паркера; сам Дик отлично выучил язык за два-три месяца.

– А Чарли Маттассин ещё быстрее, – добавила Мэри и продолжила рассказ. – Дикарь был такого свирепого вида, что Гарри Рассекс беспрекословно подал ему ром, а тот отхлебнул его, будто воду. Стало ясно, что спиртное ему в новинку, потому что он поперхнулся и закашлялся, но когда проглотил, спросил ещё на запивку. (Вылитый Чарли мой, мистер Кук – наглый и готовый в один присест научиться всему). К этому времени люди узрели возможность над ним позабавиться. Они налили ему ещё рома и спросили, как его имя, на что тот ответил: зовут его Гусиный Клюв…

– Он самый! – хором вскричали Эбенезер и Макэвой.

– Тайак Чикамек объяснил нам, что Кохункоупретс означает «Гусиный Клюв», – растолковал поэт. – Почему его так зовут, я сейчас говорить не стану, разве что… – Он зарделся. – Скажу, Мэри, вот что: вы говорите, он вёл себя, как Маттассин? В таком случае знайте, что Гусиный Клюв, если не считать более светлой кожи, является подобием брата во всех мелочах.

Её глаза наполнились слезами.

– Святые угодники, тогда он и правда брат бедного Чарли! – Женщина покачала головой. – Как же это ясно по его поведению теперь, когда я знаю, что это так! Да, чёрт побери, снова мы с Чарли – по образу и подобию!

Гусиный Клюв, продолжала она со слезами, не выпил второго стакана рома, поскольку мисс Бромли – Девственнице Чёрч-Крика – случилось пересекать комнату по пути к выходу, и она столкнулась с ним лицом к лицу. До этого момента девица с ледяной выдержкой сносила все оклики и сальности, но, по свидетельству всех, кто находился тогда в таверне Рассекса, при виде индейца отпрянула, невнятно гавкнула какое-то имя и сколько-то прошаталась на грани обморока, однако, едва один из посетителей вознамерился ей помочь, восстановила силы столь же быстро, как утратила их, отогнала самаритянина, сунув руку под плащ, где, как весь город знал, хранила свой знаменитый пистолет, и вышла вон, процедив угрозу в адрес собравшихся. Гусиный Клюв, как и все, уставился ей вослед, а когда та удалилась, заговорил первым.

«Гусиный Клюв более не желает быть Гусиным Клювом, – заявил он. – Скажите Гусиному Клюву, какие он должен претерпеть испытания, чтобы стать Английским Дьяволом».

Это, поклялась Мэри Мангаммори, были его подлинные слова, как ей передали. В их понимании сошлись все; люди запомнили сказанное так точно, потому что Гусиному Клюву было трудно подобрать английскую вокабулу для обозначения ритуалов инициации, которые во многих индейских народностях проходят юноши, дабы официально утвердиться в зрелости. Присутствовавший охотник в скором времени подсказал слово «мытарства» – к великому восторгу общества, когда оно уловило смысл сказанного индейцем.

«Говоришь, хочешь стать англичанином?» – ликующе спросил один.

«Да».

«„Английским Дьяволом“, говоришь?» – спросил второй.

«Да».

«И хочешь знать, какую проверку должен пройти дикарь, прежде чем мы примем его за брата?» – осведомился мельник.

«Да».

Мужчины переглянулись и прочли в глазах друг друга единодушный план. По молчаливому согласию забаву продолжил Рассекс.

«Что ж, – задумчиво молвил он, – во-первых, тебе надлежит показать себя человеком со средствами – нам не нужны люди конченые, разве что они хороши собой, как Девственница. Правда, джентльмены?»

Индеец не был способен понять сей спич, но когда ему объяснили, чего хотят – засвидетельствовать наличность – предъявил пять фунтов в разных английских денежных единицах, приобретённых неведомо где, а также изрядно вампума, который мельник немедленно прикарманил.

«Ну, а теперь у тебя должно быть приличное английское имя – согласны, парни?»

Мужчинам не составило труда переделать Гусиный Клюв в Билли, но подбор фамилии вызвал серьёзный спор. Одни, впечатлённые вонью медвежьего жира, которым была натёрта жертва, ратовали за Билли Козла; другие, учитывая его наивность, предпочитали Уильяма Гуса. Пока они совещались, Гусиный Клюв выпил свой ром – с меньшим затруднением, чем прежде – и получил приказ взять ещё на том основании, что порядочный подданный Их Величеств должен быть в состоянии выжрать полбочонка «Барбадоса» без всяких для себя последствий. Сие была третья доза, и та торжественность, с которой индеец, уже хватавшийся за край стола, чтобы удержаться на ногах, воздел стакан, как церемониальную чашу, вдохновила мельника на третье предложение.

«У него, у нашего Билла, задатки приличного забулдыги, – заметил он и, когда в манере всех Ахатчвупов индеец звучно, не сдерживаясь, рыгнул, добавил: – Эй, да в нём уже булькает выпивка!»

После этого никто не озаботился отстаивать собственное предложение против мельникова – английским именем Гусиного Клюва стало Билли Буль, каковое и пожаловали ему с развесистой богохульной абракадаброй и крещением яблочным уксусом.

– Затем ему сбрили волосы, – продолжила Мэри, а Эбенезер подумал, что прежде, когда она рассказывала эту историю, в голосе женщины не было и следа теперешней горечи. – Сбрили всё наголо, влили в брюхо ещё стакан рома и заметили, что ни от одного культурного англичанина не воняет медвежьим жиром. Вины на нём нет, заявили они, но ему придётся сбегать к бухте – в середине декабря, напомню – раздеться, зайти по шею в воду, где отчистить себя лошадиным скребком. Конечно, идея принадлежала мельнику – брр, как же я ненавижу эту скотину! И вот Билли отправили прочь в победоносное завершение их шуточек, никак не предполагая увидеть его снова; если он не замёрзнет и не утонет, рассудили они, то уж мгновенно протрезвеет в бухте и уберётся домой.

Однако на самом деле, сказала Мэри, они не просмеялись над своей шуткой и получаса, так как объект её возник вновь, вернул скребок и потребовал ещё рома: кожа была содрана, но всякий след медвежьего жира улетучился, как и хмель. Билли не выказывал ни дрожи, ни какого иного неудобства. Хохмачи изумились, а индеец прижал их насчёт следующего мытарства, и тут, по несчастливому совпадению, мисс Бромли надумала вернуться в таверну, где бы до того ни хаживала, и в надменном молчании пересечь комнату, а затем скрыться на чердаке. Даже так из того могло ничего не выйти, но Билли сам погубил себя, возжелав узнать, чья это женщина.

«Да как же, Билли Буль, это Девственница Чёрч-Крика, – ответил мельник. – Эта штучка ничья, она сама по себе».

«Теперь она женщина Билли Буля, – объявил индеец и снял с пояса нож. – Как берут жён Английские Дьяволы? С кем я должен сразиться? Где Тайак, который отдаст мне её?»

У собравшихся захватило дух от перспективы нового развлечения. Не удивительно, что первым отозвался Гарри Рассекс.

«Ты спрашиваешь… Ты требуешь себе в жены Девственницу Чёрч-Крика?»

Билли тотчас подступил к нему с ножом.

«Она твоя женщина? Ты говоришь за неё?»

«Ну-ну-ну, – закудахтал мельник, – опусти нож, Билли Буль, и веди себя как благопристойный англичанин, иначе она тебя знать не захочет. То есть, она станет миссис Билли Буль? Что ж!»

Подтвердив повторно, что мисс Бромли не подчиняется никому, кроме собственной доброй совести, Рассекс объявил, будто чрезвычайно доволен партией – мнение было подхвачено всеми до единого.

«Но знаешь ли, Билли Буль, – продолжал мельник, – такую малышку, как Девственница Бромли, не каждый англичанин заслуживает. Известны ли тебе – как ты их там называешь, Сэм? „Мытарства“, – вот шельмец! – Известны ли тебе, парень, мытарства английского сватовства?»

Как все и надеялись, Билли Буль признался в полном невежестве насчёт брачных обрядов белокожих и был тотчас просвещён Рассексом, который заговорил торжественным и в высшей степени доверительным тоном:

«Во-первых, даже не смей подходить к английским девам с мыслями о женитьбе, пока не воспламенишь свою страсть хотя бы дюжиной глотков. Трезвый любовник для них хуже чумы – такие уж они, наши лондонские милашки! Во-вторых, ни слова не говори – учти, один звук, и помолвке конец! Слышишь меня, Билли Буль? У нас, Английских Дьяволов, есть, знаешь ли, обычай не подпускать к нашим женщинам сраных щенков. Итак, никакой болтовни: ты должен наброситься на неё втайне, словно охотник на лань – Иисусе Христе, да как ей не полюбить тебя, если схватишь её из ambuscado[367] и возьмёшь её девственность прежде, чем она сообразит, что за молодец на неё взгромоздился! Ибо тут хитрость, дружище Билли – дружище Ебака[368]: по нашим законам, мужчина обязан брать невесту, как терьер берёт суку, хочет она того или нет, и чем больше та дерётся или воет, тем выше ценит тебя в насилии! Друзья, не таков ли в наших краях закон?»

Собравшиеся думали только развлечься, и ничего серьёзнее – так они все впоследствии заявили жёнам; их единственной мыслью было позабавиться над пьяным индейцем за счёт заносчивой мисс Бромли. И то ли потому, что не осмелились перечить сэру Гарри, то ли потому, что план его казался слишком заманчивым, они бормотанием и кивками подтвердили: дескать, да, у англичан действительно такие обычаи. Когда Билли принялся за требуемый ром, шутники сказали себе, а впоследствии и своим жёнам, что мужчина с двенадцатью порциями «Барбадоса» в брюхе не опаснее евнуха для чести любой женщины; когда же он допил, те торжественно расступились перед сэром Гарри, который с последними приглушёнными наставлениями отвёл шатавшегося Билли к лестнице и проследил, как тот на цыпочках, во скрытности хмельной, поднимется наверх.

– Только подумать, Пресвятая Мария, – простонала Мэри, прервав повествование, – они высмеяли золотое подобие Маттассина! Это всё равно, что… о, Господи!.. всё равно, что превратить Святой Грааль в ночной горшок!

– Бессердечный розыгрыш, – согласился Эбенезер, – но не только для Гусиного Клюва! Бедная Мег Бромли – вот за кого я боюсь.

– Давайте продолжим, – предложил хозяин. – Я слышал, что слышал – последние дни о Билли Буле только и судачат на все лады. Похоже, парень собирает сплетни, словно лапчатоногих моллюсков на нитку.

– Мне рассказала это Рокси Рассекс, – заметила Мэри, – честнее которой по части новостей нет никого, а она узнала от сэра Гарри, когда и пяти минут не прошло, как всё случилось. Генриетта услыхала выстрел от самой мельницы и выбежала посмотреть, откуда стреляли, хотя сэр Гарри лупцует её даже за то, что та показывается в окне. Но когда она увидела, что народ бежит к отцовской таверне-лавке, ей поневоле пришлось захватить с собой мать, чтобы узнать новости, а индеец, когда Рокси туда добралась, весь кончился, только кровавый след…

– Выстрел?! – вмешался Эбенезер. – Хотите сказать, мисс Бромли его застрелила?

Мэри подняла палец.

– Когда Рокси добралась до таверны, – повторила она с нажимом, – там была кровь на земле, на галерее, весь пол в крови. Шутники, будьте покойны, стояли совершенно трезвые, но стыдились глядеть ей в глаза, а что до Гарри, который ослом ревел от своей проказы, то от него вообще не удалось добиться никакого толку. «Боже, Боже!» – вот всё, что он талдычил. «Видела дурня, скачущего и квакающего, словно только что кастрированная лягушка?» После этого он снова завопил и больше ничего не сказал.

– Мисс Бромли! – потребовал Эбенезер. – Я должен знать, что случилось с мисс Бромли! Это она застрелила горемыку?

– То была Девственница Чёрч-Крика, – скупо ответила Мэри. – Дело в том, что она сразу смекнула: ежели в один прекрасный день сэр Гарри не покусится на её невинность сам, то подошлёт взамен какого-нибудь пьяного блудодея; отсюда и пистолет, всегда заряженный и готовый к стрельбе. Когда бы ни сошла она с лестницы, оружие находилось под плащом, а если спала – под тюфяком, откуда мисс Бромли могла его выхватить при первом звуке шагов по ступеням. Беда в том, что даже пьяный дикарь остаётся дикарём до мозга костей; Билли Буль прокрался наверх, наделав не больше шума, чем преследующий дичь Виваш-охотник, и об опасности бедняжка узнала лишь тогда, когда он приставил к её горлу нож!

Макэвой прищёлкнул языком.

– Как же она ухитрилась взять пистолет?

– В этом и закавыка, – улыбнулась женщина. – Стены крепости были проломлены, и у неё не осталось иного выхода, как только открыть ворота, сдать за́мок и отомстить захватчику по ходу грабежа.

– Ах, Господи! – вскричал Эбенезер. – Хотите сказать, что несчастная всё же лишилась чести?

– Пока ещё нет, хотя именно так подумал каждый; даже я сама, когда услышала историю от Рокси, подивилась, как это ром не расслабил Билли Буля. Но вы, мистер Кук, забываете то, о чём мы знаем сейчас: он – брат Маттассина, и у них, по вашему собственному утверждению, один и тот же изъян – его мужское достоинство находится не в штанах, а в воображении, где ром скорее добродетель, нежели бремя. – Мэри вновь содрогнулась. – Нет, теперь, когда я об этом думаю, всё зависит от того, что вы подразумеваете под этим словом: ни один брат Чарли не мог бы взять её обычным способом, и потому, вероятно, девственность всё ещё при ней. Но я отлично знаю, что он изначально нацелился на её «честь», а коль скоро ей пришлось позволить ему затащить себя на тюфяк, то можно быть уверенным, что драгоценная честь оказалась сильно потрёпанной к тому времени, как она туда добралась. Тогда мисс Бромли, конечно, выхватила пистолет и прицелилась, чтобы прикончить его. Однако выстрел, насколько я понимаю, пришёлся низко, поразил Билли в бедро и заставил удирать, как раненого кролика. Но даже после этого сэр Гарри не бросил свою гнусную забаву: он выскочил вслед за несчастным индейцем наружу и стал орать: «Ты вёл себя не по-мужски, Билл, побери тебя черти! Попробуй заново недельки через две!»

– Но мисс Бромли… – пролепетал поэт.

– На том моей истории конец, пока Харви не расскажет свою часть, – твёрдо заключила Мэри. – Когда Рокси узнала, какого рода шутку отмочил супруг, она бросилась наверх позаботиться о девице и нашла её лежащей на тюфяке, как основательно поруганная девка, с ещё дымящимся пистолетом. И та, несмотря на все свои царственные замашки, метнулась к Рокси, словно дитя к матери, рыдая и голося за двоих. Она заявила, будто хоть и невинна по-прежнему, дикарь позволил себе с её особой такую массу вольностей, что теперь впору умереть от стыда. Не удивительно, что Рокси ей не поверила – как и я, когда услышала вскоре – и сказала: «Полно, полно, мисс Бромли, что сделано – то сделано, и притворством ничего не воротишь; вы уже не девственница, коли и правда ею были, но я убеждена, что вы и не потаскуха. Живите со мной и моей дочерью на мельнице, а мы научим вас, как женщине развлечься без ущерба для кошелька, гордости и драгоценной репутации».

– Ах, Мэри, не болтай языком, – предостерёг хозяин, который, видно, читал по губам.

Женщина ответила, что знает мистера Кука как безупречного джентльмена, а поскольку Макэвою ничего не известно об участвующих сторонах, она не видит вреда в цитировании миссис Рассекс.

– Ты в курсе, Харви, что она моя лучшая подруга, как и твоя, а Генриетту я люблю, словно дочь. Эти джентльмены уже выслушали, какая сэр Гарри тварь; им будет так же полезно знать, что Рокси и Генриетте хватает ума и духа дурить и мохнатить отпетую свинью на каждом шагу.

Охотник успокоился не вполне, но Эбенезер, хотя покривился от неоднозначной метафоры, признал ради того, чтобы вернуть Мэри к истории, право неизвестных ему женщин на мелкие грешки.

– Да, – вздохнула рассказчица, – именно о мисс Бромли говорит Рокси, что я могла бы убедить её освоить моё ремесло.

Поэт не сдержал горечи.

– Вот как вы представляете великодушную и щедрую женщину – пускает бедную девушку к себе, чтобы превратить в шлюху?! Несчастная мисс Бромли! Сдаётся мне, ваша миссис Рассекс ничем не лучше мужа!

– Полегче, полегче, мистер Кук, – спокойно ответила Мэри. – Вы забываете, что я собираюсь доставить её не на мельницу сэра Гарри, а в дом её английского супруга, мистера Буля…

– Боже!

– Дайте же докончить. Девица была настолько расстроена насилием или как вам угодно это назвать, что понесла околесицу, словно помешанная. Она заявила, будто зовут её вовсе не Мег Бромли, а Анна Кук из Кук-Пойнта, сестра Лауреата-Поэта; дикарь же, который на неё напал, был никакой не дикарь, а её наставник юных лет…

– Пресвятая Дева, я понял! – воскликнул Эбенезер. – Она была нашей с Анной подругой с тех пор, как мы детьми жили на Пламтри-стрит; какое-то дело привело бедняжку в Мэриленд, и та намеревалась обратиться ко мне в Молдене, пока не прослышала о моей опале и отцовском гневе. Да, всё ясно! Она не посмела приблизиться к злачному месту и поселилась в Чёрч-Крике, продолжая расспрашивать обо мне. Клянусь, ещё одна погибшая душа на моей совести! Несчастная, несчастная мисс Бромли; как поспешила бы к ней на подмогу Анна, если бы знала!

На самом деле Эбенезер пребывал в смешанных чувствах: с одной стороны, он испытал невыразимое облегчение от того, что Девственницей Чёрч-Крика оказалась не Анна, но в то же время был чрезвычайно угнетён этим, поскольку ею являлась подруга последней. Вдобавок сей факт означал, что сестра всё ещё не найдена. Внезапно он побледнел, поражённый новой мыслью.

– Нет, ещё хуже! Зачем мисс Бромли быть в Мэриленде, если не в качестве компаньонки Анны?! Да, святые угодники, они путешествовали вместе – что может быть вероятнее? – а когда прослышали о положении дел в Молдене или, когда отец настиг сестру и заставил остаться при нём, мисс Бромли взяла на себя поиски меня. Так оно и было, уверен! И либо Джоан Тост обо мне не обмолвилась, либо они не поверили ей! Боже, боже, несчастная девушка! Сколько ещё людей пострадает по моей вине! Теперь она ищет жалости отчаянным вывертом или же настолько потрясена насилием, что называет себя именем закадычной подруги, полагая, будто над ней надругался Генри Берлингейм!

– Да, иногда она называет мужа Генри, – признала Мэри. – Так сказала Рокси.

– Постойте, – вступил Макэвой. – Вы оставили девицу на чердаке, лепечущей невнятицу этой Рассекс, а теперь она уже жена того фрукта, который на неё набросился и которого она подстрелила?! Вы, милая, не пропустили какую-то часть истории?

– Так и есть, сэр, – кивнула Мэри, – потому что дальше расскажет Харви. Когда девушка перестала бормотать, она лишилась чувств на руках у Рокси и была в таком виде переправлена на мельницу в комнату Генриетты. Миссис Рассекс выхаживала её, как больное дитя, три дня, а на четвёртый та исчезла. С тех пор её никто не видел, кроме Харви…