Теперь Эбенезер не сомневался в основных пунктах плана. Он заговорил сразу, пока воображение не утопило его в альтернативах и страхах.

– Дорогой Куассапелаг, является ли сие поручение, которое даёт мне Тайак Чикамек – условием моей свободы?

Фраза потребовала времени на перевод и содействия в этом деле Дрепакки, а также породила небольшую дискуссию на индейском языке. Наконец, король беглых негров вызвался ответить:

– Ничто не является истинным условием, если к нему нельзя принудить. Однако мы сходимся в том, что если ты и правда брат Куассапелагу, то не уклонишься от выполнения сего поручения.

Эбенезер призвал на помощь самообладание.

– Если Тайак Чикамек убьёт троих моих друзей, то я ничего не передам Генри Берлингейму Три, так как умру с ними здесь. Скажи это ему.

– Брат мой… – запротестовал Куассапелаг, но Дрепакка перевёл заявление. Глаза Чикамека вспыхнули злобой.

– Тем не менее, – продолжил поэт, – если Тайак Чикамек сочтёт уместным согласиться с милосердным мнением его мудрых и могущественных собратьев-королей и освободит нас четверых, то обещаю ему следующее: я отправлюсь к Генри Берлингейму Три, поведаю о его королевском происхождении и отце, который спас ему жизнь; более того, я приведу его сюда, на этот остров, увидеть Тайака Чикамека. Он знает языки Пискатауэев и Нантикоков; отец и сын смогут побеседовать наедине без толмачей.

Сказанное наполнило Куассапелага и Дрепакку удивлением; они переводили попеременно, то останавливаясь, то продолжая, и обменивались бесстрастными взглядами. Однако, чтобы те не исказили послание удивлением или опаской, Эбенезер поднялся и принялся впритык, чётко и взвешенно говорить самому старому королю, сопровождая английские слова недвусмысленными эмфазами и жестами:

– Я – приведу Генри Берлингейма Три – сюда – к Чикамеку. Чикамек и Генри Берлингейм Три – говорить – говорить – говорить. Куассапелага нет. Дрепакки нет. Чикамек и Генри Берлингейм Три – говорить. И, господа, исключительно для демонстрации моей доброй воли: Я скажу Генри Берлингейму Три найти – найти – найти его брата Кохункоупретса. Генри Берлингейм Три найдёт Кохункоупретса и говорить – говорить – говорить, и, возможно, он покажет ему ошибочность его действий. Проймёт тебя это, старик? Чикамек здесь, Кохункоупретс здесь, Генри Берлингейм Три прямо здесь!

Старый вождь, понял он условия или нет, уловил из предложения достаточно, чтобы возбуждённо затараторить, обращаясь к Куассапелагу.

– Я подумал, что это не огорчит тебя, – мрачно произнёс Эбенезер и снова сел. – Но передай ему, что либо все четверо, либо никто, – добавил он для Куассапелага. Теперь, когда ставка была сделана, поэт чуть не лишился чувств от её дерзости. Бертран и Макэвой, в отчаянии внимавшие пространным рассказам, вновь оживились и тревожно сощурились.

Последовал некий спор, не сильно ожесточённый, если судить по тону, и в конце Куассапелаг произнёс:

– Моему брату будет нелегко излечиться от безрассудства, когда он узнает, что оно преуспело.

– Иисусе Христе! Хочешь сказать, мы свободны?

– Тайак Чикамек жаждет увидеть давно пропавшего сына, – объявил Дрепакка тем же суровым тоном, что Куассапелаг, – и, хотя он отрёкся от Кохункоупретса, полагает, что блудный наследник лучше, чем никакого, а потому вознесёт молитвы о его спасении. Брат Куассапелага будет переправлен в каноэ через пролив и получит одну полную луну на исполнение обещания; другие останутся здесь в заложниках. Если к концу этого срока он не приведёт ни Кохункоупретса, ни Генри Берлингейма Три, они умрут.

Лица англичан увяли.

– Э, нет! – возразил поэт. – Если Тайак Чикамек не верит мне, то дай ему убить меня; если доверяет – что ж, тогда заложники не нужны.

Чикамек воспринял этот протест с улыбкой и парировал тем, что если брат Куассапелага даёт обещания с чистым сердцем, то ему незачем беспокоиться о судьбе остающихся.

– Хорошо, – в отчаянии сказал Эбенезер. – Но если ограничиваешь моё время, то должен разрешить, по меньшей мере, одного спутника. Вдруг заблужусь на материке, где я – чужак? Предположим, Генри Берлингейма Три не окажется дома и мне придётся всюду его искать, или он настоит, чтобы мы сперва нашли Кохункоупретса, а уж потом вернулись сюда. С таким заданием вдвоём путешествовать быстрее, чем в одиночку.

Куассапелаг нахмурился.

– В твоих словах есть смысл. Значит, два заложника вместо трёх.

– Спутником тебе будет твой слуга, мой спаситель Бертран, – добавил Дрепакка, – чтобы твоё время не вышло.

– Да! – вскричал Бертран, подав, наконец, голос. – Клянусь, я настоящая гончая – людей искать, а этот малый Берлингейм в долгу передо мной за кое-какие мелкие услуги.

Чикамек дёргался и бранился, пока суть сделки не представили ему на одобрение; тогда он нахмурился, но не опротестовал поправку открыто.

Эбенезер положил руку на плечо лакея и обратился к Дрепакке:

– Этот человек какое-то время пробыл моим слугой, а до того, в Англии, служил моему отцу. Он много раз предавал или как-то иначе обманывал меня, но делал это больше для личной выгоды, а не со зла, потому я не питаю к нему вражды. Однако ему свойственны наглость и страх, а также он сдаётся при первом случае, как пьянчуга при виде крепких напитков – я не решусь доверить ему эту задачу.

Лакей пришёл в ужас, но не успел он выдавить нечто большее, чем слабое: «Клянусь честью», – как Эбенезер уже указал на Макэвоя и продолжил держать речь:

– Этот человек был некогда мне врагом, и какой бы вред ни причинил я ему нечаянно, он умышленно отплатил мне втройне. Но всё, что совершил, он сделал из принципа, и не унизился ни до лицемерия, ни до какого иного мошенничества. Вдобавок он отважная и находчивая душа, а наши разногласия позади. Я выбираю в спутники его.

Судить о таком предложении не рискнули ни Чикамек, ни Куассапелаг; по молчаливому уговору решать предоставили Дрепакке, как лицу, наиболее заинтересованному в деле, и африканский король, пристально рассмотрев Эбенезера и ошарашенного Макэвоя, одобрительно кивнул. Постановили, что пленники вернутся в свою обитель до дневной трапезы, после чего обоих счастливчиков переправят через Пролив Лимб на материк, в графство Дорчестер; оставшуюся пару будут оберегать от насилия на протяжении одного лунного месяца и отпустят в любое время раньше этого срока, если на острове появится либо Берлингейм, либо кающийся Кохункоупретс.

– Клевета и предательство! – попенял Эбенезеру Бертран. – Вот какова моя награда за всё, что я по вашей милости выстрадал?! И вы убьёте единственного своего друга ради этого лживого сводника Макэвоя? – Глаза его наполнились слезами от жалости к себе.

– Нет, дружище, – ответил Эбенезер, обнимая Бертрана за плечи, пока стражи выводили их из королевской хижины. – Задумай я обман, то выбрал бы тебя, но нет, клянусь. Я хочу выкупить нас всех, как обещал.

– Ах, вам легко раздавать щедрые обещания, вы-то всяко будете жить! Как вы отыщите Берлингейма или этого другого дикаря, которого в глаза не видели? И даже если наткнётесь на них в тамошних болотах за проливами, то неужели думаете, что они сдадутся этим чертям из Преисподней? Но вас не волнует, что станется с человеком, который однажды спас вам жизнь!..

Как ни старался, Эбенезер не сумел припомнить случая такого спасения, но оспаривать претензию не стал.

– Прошу, Бертран, поверь мне, если я не выполню обещанного в назначенный срок, ты увидишь меня подле себя, привязанным к тем столбам.

Лакей фыркнул.

– В этом я не сомневаюсь, вы так склонны к глупостям! Но можно держать пари, что Макэвоя мы там не увидим.

Видя, что Бертран безутешен, Эбенезер ничего больше не сказал. Они замешкались посреди пустыря, пока стражи отвязывали капитана Кейрна. Подкошенный усталостью, судорогами в мышцах и неверием в происходящее, старик не смог устоять без поддержки; Эбенезер и Макэвой отнесли его в хижину-тюрьму. И то ли потому, что испытание повредило его рассудок, то ли потому, что отсрочка вызвала слишком сильную разрядку, чтобы возликовать, он остался полностью равнодушен к новостям, которые сообщил Макэвой.

Сам ирландец тоже не давал комментариев, пока не прошло часа два, когда они с Эбенезером простились с безучастным капитаном и стойко озлобленным лакеем, после чего их перевезли на заболоченный участок суши к северу от острова – южную оконечность Дорсета, где Пролив Лимб объединялся с Чесапиком в широкую, покрытую рябью лагуну. Там обоих высадили у строения, похожего на давно заброшенный причал, и предоставили идти пешком бо́льшую часть пути.

– Нам повезло, – хладнокровно молвил ирландец. – Это та самая дорога, по которой мы с Бэнди Лу пришли, чтобы попасть на остров. До Кембриджа отсюда полсотни миль, но заблудиться невозможно, а по пути встречаются фермы и охотничьи сторожки.

– Благодарение Господу за это, нам нельзя терять время, – ответил Эбенезер. – Берлингейм, скорее, не в Кембридже, а в Сент-Мэри, но, может быть, если поспрашиваем, найдём по ходу этого Кохункоупретса.

Какое-то время они шагали по расхлябанной дороге молча, каждый думая о своём. День был тёплый для конца декабря. Куда ни глянь – соляные топи и открытая вода простирались до горизонта; бурая болотная трава и рогоз шелестели на влажном западном ветру; дергачи и кулики выклёвывали на отмелях пищу, а из гнёзд в посеребрённых кронах просоленных сосен взлетали и зависали в воздухе скопы и орлы.

От Эбенезера не укрылось, что дух его спутника несколько поколеблен, и он не без известного удовлетворения предположил, что затруднение Макэвоя связано с подбором подобающих благодарственных и обязующих выражений. На самом деле собственный настрой поэта тоже был далёк от безмятежного; во-первых, теперь, скованный своей стратагемой, он ей воспротивился: без пищи, денег и транспорта, лишь с общим представлением о местонахождении объектов охоты – как можно мечтать об успехе?! Вдобавок, когда Эбенезер избегнул непосредственной угрозы, вернулись и восстановились все его прежние проблемы и тревоги: потеря имения, бегство от Джоан Тост, отцовский гнев, благополучие сестры… Отчаяние заполнило его, как бурая топь, и беспрепятственно растеклось до дальних горизонтов фантазии.

Макэвой подобрал палку – трость; теперь он размахивал ею и сшибал рогоз.

– Чёрт подери! – выругался он. – Я оскоплён, как ни крути!

– М-м? – удивлённо взглянул Эбенезер. – Это отчего же?

Ирландец сердито зыркнул и стеганул.

– Ты спас мне жизнь, вот отчего, и я навеки в долгу! Хуже того: у тебя были все основания меня ненавидеть. Но ты взамен спас! – Макэвой был не в состоянии посмотреть поэту в глаза. – Право слово, как с этим жить?! Охолости меня дикари, я бы хоть обездолился, как герой, и вскоре бы умер, а тут ты всё равно меня оскопил, но я должен пресмыкаться и петь тебе хвалу, живя бычком-кастратом Бог знает до каких пор!

– Но это нелепица! – вспыхнул Эбенезер. – То был разумный ход, а не благодеяние.

Макэвой мотнул головой.

– Не стоит продолжать, пресмыкаться велит мне совесть, а не ты, и чем больше ты говоришь, что я ничем тебе не обязан, тем глубже я погружаюсь в Трясину Долга. «Я должен тебя любить», – говорит мне совесть, и этот голос заставляет меня презирать тебя, а это презрение понуждает меня ненавидеть себя за чёрную неблагодарность.

– Ах, полно, не казнись так! Оставь эти мысли!

– Ну вот и тону́, ещё на пядь в Грязи! – буркнул Макэвой, продолжая отводить взор. – Хоть бы ты потребовал чрезмерной благодарности, тогда бы я смог тебя ненавидеть, и делу конец! А так я – пойманный в сети, заискивающий castrato.

До сих пор поэт был скорее смущён, нежели раздражён, так как признание ирландца заставило его осознать, что он в действительности далеко не по-христиански наслаждался чувством морального превосходства над товарищем вследствие того, что спас ему жизнь. Но сейчас смущение сменилось раздражением, направленным, быть может, на себя самого не меньше, чем на Макэвоя; Эбенезер тоже подобрал палку и тоже сшиб со своей стороны тропы пару стеблей.

– Однажды Генри Берлингейм сказал мне, – молвил он холодно, – что в этической философии схоласты рассуждают о нравственности мотива и нравственности деяния. Под этим они разумеют, что можно совершить добрый поступок с плохой целью и плохой – с добрыми намерениями. – Эбенезер уложил ещё один рогоз и хлестнул по четвёртому. – Так вот: в обычае простолюдинов ценить деяние и не думать о мотиве, а у людей просвещённых – пренебрегать деянием и обнажить душу делающего. Берлингейм заявлял, что в том-то и состоит разница между озлобленным пессимистом и порядочным джентльменом: первый судит о добрых делах по нравственности мотива, а о злых – по нравственности поступка, а потому клеймит те и другие, тогда как джентльмен действует наоборот и всегда находит основания простить заблудших товарищей.

– Уверен, всё это глубоко, – начал Макэвой, – но какое отношение…

– Дослушай, – перебил Эбенезер. – Суть в том, что я, по-моему, вижу два выхода из дурацкой грязи, в которой ты барахтаешься. Первый – оценить мои слова и поступки с точки зрения нравственности мотива, и тогда ты найдёшь больше причин для презрения, чем для благодарности: я выбрал тебя вместо Бертрана исключительно из мести, чтобы ты жарился в пламени совести, а с ним я посчитался за прошлые пакости; теперь же упрашиваю тебя не благодарить слишком сильно, потому как хочу заставить благодарить ещё больше…

Макэвой вздохнул.

– Думаешь, я ещё не хватался за эту соломинку?

– Ага. И без толку? Ты по-прежнему оскоплён благодарностью? – Шшшшух, полетела палка, и очередной рогоз повис на стебле. – Тогда, дружище, вот тебе второй путь: обрати нравственность мотива против себя и узри, что за этим ложным затруднением скрывается банальная трусость.

Ирландец впервые поднял взгляд, глаза сверкнули.

– Что за вздор?

– Да, трусость, – подтвердил Эбенезер. – Почему ты не потрудился поддержать моё обещание Чикамеку? Забудь эту казуистику о том, кто кому должен и заложи свою жизнь вместе с моей! Обязуйся вернуться со мной через месяц, когда наш поиск ничем не кончится, и мы вдвоём отдадимся на милость старого вождя! Как тебе это нравится, а? Насрать на мелкие душевные членики, выкладывай налитые причиндалы во плоти, как поступил я, и мы навеки будем квиты! – Он рассмеялся и победоносно хлестнул палкой. – Как тебе такой путь, Джон Макэвой?! Иисусе Христе, это grande avenue, camino real[361], самый что ни на есть бульвар! На одном конце находится твоя Трясина Ложной Чистоты – назовём её так на Карте Истины – а на другом стоит легендарный Город… золотые башни которого вздымает Ответственность… – Эбенезер запнулся, на миг его голос утратил ироничность, с которой он развернул фигуру речи, но быстро её восстановил. – Ну же, ну, устремись в эту сторону, и если скажешь, что всё ещё кастрат, пой тогда дискантом и иди к чёрту!

Макэвой не ответил, но было ясно, что он ощутил укол брошенного поэтом вызова: гнев сошёл с лица, и он применил палку в обыденном качестве – для опоры при ходьбе. Что до Эбенезера, то вспышка ускорила ему пульс, участила дыхание и повысила температуру; шаг стал пружинистым, глаза от возбуждения сузились, а воображение закипело; он распахнул куртку, чтобы высушить пот, и одним ударом свалил целую фалангу растений.

Лишь только слабый свет зимнего дня пошел на убыль, они принялись высматривать ночлег. Рассчитывать найти постоялый двор в такой глуши было глупо; путники обратили внимание на видневшийся вдали сарай и признали, что вряд ли встретят до темноты место получше. Эбенезер считал, что следует испросить у хозяина разрешение переночевать на сеновале – а вдруг найдётся комната в доме; Макэвой же был за то, чтобы укрыться в сене тайком, так как плантатор, спроси они дозволения, может послать их к дьяволу. Спор о сравнительных достоинствах этих стратегий был прерван появлением сзади фургона – первого транспортного средства, какое они повстречали за целый день.

– Тпру, Афродита. Тпру, девочка! Ребята, забирайтесь сюда и отдохните чуток!

Издалека возница показался мужчиной, но теперь они разглядели, что это кряжистая женщина с обветренным лицом, в шляпе и охотничьей куртке из оленьей кожи. Свет был слабый, но даже в потёмках Эбенезер её сразу узнал.

– Боже мой, что за оказия? – Он рассмеялся, не веря глазам, и подступил ближе, дабы убедиться. – Неужто это Мэри Мангаммори?

– И никакая другая душа, – жизнерадостно ответила та. – Залезайте же и скажите, куда направляетесь.

Они охотно взобрались на козлы, будучи рады дать передышку ногам; Макэвой сообщил их пункт назначения и цели.

Мэри покачала головой.

– Что ж, парни, ваше дело, где спать, но будьте осторожны; тем сараем владеет жестокий и взбалмошный тип. Если угодно, можете дрыхнуть в фургоне, тут полно одеял и попон, которые до Чёрч-Крика никому не понадобятся. Но, Афродита!

Она хлестнула свою белую кобылу, и они тронулись по дороге.

– Мэри Мангаммори! – вновь возопил Эбенезер. – Поистине чудо! Что вы делаете в этом болотном Аверне[362]?

– Да, это седалище Дорсета, – признала женщина, – но проезжаю я тут частенько. Просто сейчас я без девочек, – пояснила она Макэвою, который попросту не знал, как её понимать, – но я слыхала, что в Чёрч-Крике есть одна, которая уже созрела для блядства.

– Ах, Мэри! – потешился Эбенезер, всё ещё удивлённый. – Я жаждал вас увидеть весь день, а вы меня забыли! Не представляете, какие у меня для вас новости!

– Много ребят жаждет увидеть этот фургон на подходе, – заметила та и всмотрелась в пассажира пристальнее. – Ба, Господи, ну и ну! Никак, это поэт Эбен Кук? Он самый, ручаюсь, а ваша несчастная жена сказала, что вы подались в Англию!

Макэвой нахмурился, а Эбенезер покраснел от стыда.

– Вы видели Джоан?

Мэри прицокнула языком.

– Видела на этой самой неделе, полумёртвую от заразы и опиума, не говоря уж о разбитом сердце. Разве я не предлагала ей идти ко мне в фургон, чтобы я о ней позаботилась? Спасти-то её теперь уж нельзя, но хоть бы избавилась от дикарей. Ах, мистер Кук, нехорошо вы обошлись с этой девочкой, она попросила вас о сущей безделице. Что, направляетесь в Молден принять свою пилюлю как мужчина?

– Я… да, – горестно молвил поэт, – как только стану свободен. Мне нужно многое рассказать вам, Мэри, покуда едем… Но право слово, я утратил манеры! Джон Макэвой – это Мэри Мангаммори.

– Странствующая Шлюха Дорсета, – гордо добавила Мэри, по-мужски пожимая руку ирландца.

– Так она себя называет, – пояснил поэт, – но клянусь, это самая праведная леди в Провинции. – Далее Эбенезер представил Макэвоя как старого и закадычного друга из Лондона и, хотя ему не терпелось поведать Мэри о грядущем индейском восстании, братьях её покойного любовника Чарли Маттассина и неотложном деле, за которое он взялся, любопытство и неспокойная совесть понудили сперва осведомиться о положении дел в Молдене.

Мэри склонила голову набок и снова цокнула языком.

– С тех пор, как вы сбежали, многое произошло: всевозможные странности, смысла которых, похоже, не понимает ни Джоан Тост, ни кто другой, включая меня саму – я оставила моих девочек и сказала Биллу Смиту adieu, как только исчез Тимоти Митчелл.

– Там ли мой отец, не знаете? Эндрю Кук? И что бондарь?

– Есть там один, который называет себя Эндрю Куком, всё верно, – сказала Мэри. – Отец ли он вам, этого Джоан Тост не знает, как и я, в Англии не виделись. Так или иначе, а он, клянусь, бездушный негодяй! Билл Смит тоже на месте и всё ещё с правом владения, хотя я слышала, что разбирательства идут полным ходом. Однако Бог свидетель, больше я ничего не скажу; там творится много всего, о чём вам лучше узнать самому. – Мэри хохотнула. – Какой поднимется переполох, когда вы явитесь!

– Ещё один вопрос, – взмолился Эбенезер. – Мне нужно знать, там ли, с отцом, моя сестра Анна?

– Хотите сказать, что у вас есть сестра? – женщина внимательно на него посмотрела и подстегнула кобылу, чтоб поспешала в сумерках.

– Вам что-то известно о ней? Где она?

– Нет, – ответила Мэри, – я ничего о ней не слышала. Дело в том, что тип, который называет себя вашим отцом, сказал стряпчему Билла Смита – помните вора и богохульника Дика Соутера? – сказал Соутеру, что вы были единственным наследником Кук-Пойнта: ни братьев, ни сестёр. Потом, когда кто-то припомнил что вы уродились близнецами, он изменил свою историю и поклялся, будто второй близнец умер от чумы.

– Невероятно! – Эбенезер потребовал, чтобы женщина описала этого Эндрю Кука; усохшая правая рука явилась деталью, которая убедила: да, это его отец, но Мэри не смогла пролить свет на столь странные притязания.

– Держу пари, вы скоро увидите, что к чему, – повторила она. К этому времени место, где они собирались ночевать, осталось далеко позади, а невдалеке от дороги вновь начала проступать болотистая почва. В сгущавшейся тьме налетел холодный ветер.

– Пресвятая Дева, мне нужно столько вам рассказать! – вскричал поэт с новым энтузиазмом. – Даже не знаю, с чего начать!

– Ну так обдумайте за ночь и начните утром на свежую голову, – ответила она. Женщина указала кнутом на освещённое окно вдалеке. – Вон где мы остановимся, там живёт мой старый друг.

– Боже, молю, не отталкивайте! Если я чем-то расстроил вас – простите, но то, что я имею сообщить, касается не только меня, но и вас.

– Правда, сэр? Как такое возможно?

Эбенезер помялся.

– Что ж… знали ли вы, что у Чарли Маттассина был брат?

Она смерила его печальным взглядом.

– Да, дикарь на острове Бладсворт. Что вам о нём известно?

Поэт смущённо рассмеялся:

– Так много рассказывать!.. Погодите, а вы догадывались, что у него имелось два брата, и Генри Берлингейм – то есть Тим Митчелл, у которого, я говорил, был такой же странный нрав, как у вашего Чарли… Совсем запутался! Скажите, Мэри, когда вы видели Тима Митчелла в последний раз и где он теперь?

Женщина, глубоко удивлённая, ответила, что не видела того уже недели, даже месяцы. Действительно ходили слухи, будто он вовсе и не сын капитана Митчелла, а какой-то самозванец, агент неких могущественных и неназванных заинтересованных лиц, враждебных к столь же могущественному и неназванному синдикату, в котором капитан играет важную роль. Исчезновение Тима вызвало сильную тревогу и взаимные подозрения у капитана Митчелла, Уильяма Смита и других членов организации, но для самой Мэри, по её собственному признанию, оно стало подарком судьбы, ибо тот был суровым надсмотрщиком за её девочками в Молдене.

– Итак, вы не знаете, где он? – перебил Эбенезер. – Я должен найти его за две недели, иначе мне и троим моим спутникам надлежит умереть – нет, я объясню в своё время. Знайте, Мэри, что человек, которого вы называли Тимом Митчеллом, на самом деле – Генри Берлингейм Третий, сын Тайака Чикамека из Ахатчвупов, брат Чарли Маттассина, а также Кохункоупретса, которого мы тоже должны разыскать или погибнуть! Нам известно о нём лишь то, что отец отослал его с каким-то заданием, как до него – Маттассина, и он, как Маттассин, был пленён некой английской Калипсо[363]… – Эбенезер улыбнулся, показывая Мэри, что не предал и не выдал её Макэвою. – Насколько я понимаю, это произошло несколько дней или недель тому назад, и Тайак с тех пор не видел сына. Я надеялся, что, может статься, до вас в графстве доходили слухи о дикаре-полукровке, который заделался порядочным англичанином.

– О Небеса! – Мэри запрокинула голову и закрыла глаза. – Вы говорите, мистер Кук, он изображает англичанина?

– Так говорил Чикамек. Дескать, тот взял английское имя, английскую жену и английский дом.

– Какое, вы говорите, у него английское имя? – Голос женщины охрип, лицо побелело.

– Понятия не имею. Кохункоупретс, нам сказали, означает Гусиный Клюв. Что гнетёт вас, Мэри? Выходит, вы его видели?

Держась скованно, она направила Афродиту на подъездную дорожку к освещённой хижине, жилец вышел навстречу с фонарём.

– Нет, мистер Кук, я его не видела, но слышала о полукровке по имени Буль – Билли Буль[364]…

– Правда? Боже мой, Джон, эта святая леди снова меня спасёт!

Эбенезер сжал её пухлую руку, но вместо обычного утробного смешка она издала стон и высвободилась из дружеской хватки.

– Что с вами, Мэри, во имя Неба? – вопросил он. Их будущий хозяин на ночь признал покрытый парусиной фургон и выкрикнул приветствие.

– Сейчас рассказывать некогда, – пробормотала она. – Наверчу вам историю завтра по пути в Чёрч-Крик – там, говорят, и проживает этот Билли Буль. Я направлялась к нему ещё до того, как повстречала вас на дороге.

– Направлялись туда?!.. – Смех Эбенезера зазвенел над болотами. – Слышишь, Джон? Клянусь, эта женщина – ангел Господень! Она не только знает о лорде Кохункоупретсе, но и собирается нанести ему визит!

Мэри медленно покачала головой.

– Ступайте, ступайте, мистер Кук. Ступайте.

Они достаточно приблизились к фонарю хозяина, чтобы Эбенезер увидел испуг на её лице и похолодел, даже не представляя, откуда такая тревога.

– Разве не помните, кто я и какое у меня дело в Чёрч-Крик? Я – Странствующая Шлюха Дорсета, мистер Кук, а потаскуха, о которой до меня дошли слухи и которая может захотеть присоединиться к моей разъезжей компании… Тпру, Афродита! Тпру, девочка!.. У меня есть идея… учтите, пока лишь идея… что эта гулящая может быть вашей сестрой…