Когда Эбенезер, ошеломлённый по-прежнему, поднял взгляд от двустишия в конце «Тайной Истории», Чикамек через Дрепакку приказал ему вернуть книгу в сундучок, а стражи, простоявшие на коленях всё чтение, поднялись и отнесли оный обратно в угол. И Бертран, и Макэвой удивились, услышав имя «Берлингейм», но, ничего не зная ни о прошлом нынешнего Генри Берлингейма, ни о содержании других таких рукописей, а также находясь под угрозой смертного приговора, были больше шокированы повествованием, нежели удивлены. Эбенезера же разбирало любопытство, однако не успел он сформулировать надлежащий вопрос, как старый вождь пожелал ещё раз услышать от поэта описание бывшего наставника.

– Как он выглядит? – перевёл Куассапелаг. – Скажи о его коже и остальном.

– Верой клянусь… – Эбенезер нахмурился, вспоминая. – Кожа не такая светлая, как вон у Макэвоя, и не такая смуглая, как у Бертрана; осмелюсь сказать, она, скорее, как у меня. Что до лица – ради Христа, у него их так много. Добавлю лишь, что по росту он ниже любого из нас – совсем коротышка, но недостаток этот не столь очевиден, потому что у него широкие плечи и грудь, а шея и конечности крепкие. Ах, да, глаза – они тёмные и иногда сверкают, как у змеи.

Выслушав это, Чикамек удовлетворённо кивнул; его следующий вопрос заставил Короля Анакостина прищуриться, а Дрепакку – улыбнуться самой краткой из королевских улыбок.

– Тайак Чикамек желает знать о твоём друге… – он принялся подыскивать слова, и старый вождь, словно в помощь, воздел мизинец, ухватив тот у второго сустава. Куассапелаг решительно продолжил: – Он хочет знать о части…

– Её называют «сокровенным членом», – подсказал Дрепакка.

Король Анакостина не поблагодарил за содействие, но положился на то, что оно прояснит его слова:

– Так ли он мал, что даже любовь не доводит его до мужественного размера?

Эбенезер покраснел и ответил, что совсем наоборот, Берлингейма скорее можно упрекнуть в избытке плотских ресурсов, нежели в их недостатке; что он, по сути, есть воплощение похоти – мужчина, список побед которого превосходит все разумные пределы не только в длине, но и в образе действий, и их объектах.

Тайак воспринял эти новости как без удивления, так и без разочарования, но лишь пожелал уточнить, присутствовал ли сам Эбенезер при его неблаговидных деяниях.

– Разумеется, нет, – ответил поэт с некоторым раздражением, так как счёл весь допрос неприятным и гадким.

Но брат Куассапелага, конечно, видел своим глазами орудие блуда его учителя?

– Не видел и не желаю видеть! К чему эти вопросы?

Дрепакка выслушал старшего коллегу и объявил Эбенезеру:

– Человек, о котором ты говоришь, есть Генри Берлингейм Три. Толстый англичанин из книги, – он указал на стоявший в углу сундучок, – есть Генри Берлингейм Один, отец отца твоего друга.

– Правда? Боже, Генри на то и надеялся с самого начала, но не мог доказать! – Эбенезер иронично рассмеялся. – Какая радость – усладить сердце друга подобными известиями! И ведь когда Генри был моим другом, мне было нечего ему дать; теперь у меня есть такие чудесные новости, а друга для них нет, ибо… – Он хотел сказать, что Берлингейм предал не только его, но правое дело, однако осёкся, подумав, что по меньшей мере, не был больше уверен, чьё дело правое – Балтимора или Джона Куда, если исходить из реального существования этих джентльменов, и кто его предал в действительности – Берлингейм или Сама Реальность, или напротив, или попросту он сам себя предал, если вдуматься. – Дело в том, – заявил Эбенезер взамен и осознал истинность собственных слов, едва их произнёс, – что мой друг углубился в царство хитросплетений, которые находятся за пределами моего понимания, и я утратил его.

Перевести это высказывание не удалось даже сведущему Дрепакке, который сперва интерпретировал его в том смысле, что Берлингейм мёртв.

– Неважно, – улыбнулся поэт, – я всё равно люблю его и хочу рассказать о том, что узнал. Но погодите… выходит, у нас есть дед и внук, но кто посередине? И как получилось, что Генри нашли плавающим в Заливе? Спроси Тайака Чикамека, кто был Берлингеймом Два и что с ним стало.

Дрепакке не пришлось передавать вопрос, поскольку на словах «Берлингейм Два» старый вождь, внимательно слушавший, хрюкнул и кивнул.

– Генри Берлингейм Два, – Он произнёс это чётко, без следа индейского акцента, и постучал по своей чахлой груди. – Генри Берлингейм Два.

Как только Эбенезер восстал, не веря ушам, он усмотрел в высоких скулах и ярких змеиных глаза призрак сходства с другом.

– Ах, нет! – вскричал он. – Скажи лучше, он сын Эндрю Кука; скажи, что его зовут Эбенезер, Лауреат Мэриленда – в это легче поверить! Нет, джентльмены, это за Гранью! За Пределом!

Чикамек ответил, что как бы там ни было, а он отец Генри Берлингейма III, которого лично отправил в плавание, чтобы тот утонул. Далее он поведал преудивительную историю, которую Куассапелаг, явно его любимчик, переводил по ходу, нехотя обращаясь в самых трудных местах за помощью к Дрепакке.

– Тайак Чикамек – заклятый враг белых людей! – начал он. – Горе тому белокожему путешественнику, кто ступит на этот остров, пока здесь живёт хотя бы один Ахатчвуп! Ибо Ахатчвупы не продадутся в рабство, как народ Дрепакки; не купятся на английские ружья и спиртное, как люди Аннугтуга и Панкваса, не покинут свои дома и охотничьи угодья…

– Как люди Куассапелага, – порадел Дрепакка.

– Вместо этого они сожгут каждого белого, кто вторгнется к ним, и поведут большую войну, чтобы выгнать Английских Дьяволов в море, или умрут в бою на своём острове, под ружьями белых людей!

Тут Эбенезер перебил:

– Куассапелаг, спроси Тайака Чикамека о причине его гнева. Судя по той книге-журналу, его народ за эти восемьдесят лет не претерпел большого вреда от англичан. Ему не выпало и десятой части тех скорбей, что познали Куассапелаг и Дрепакка, однако гневается он в десять раз сильнее.

– Мой брат задаёт колкий вопрос, – улыбнулся Куассапелаг. – Я передам его Тайаку Чикамеку без шипов.

Он поступил, как и сказал. Старик с типичной для дикаря уклончивостью не стал отвечать сразу, а велел снова принести ларец. На сей раз он сам извлёк журнал – охрана тотчас опустилась на колени и потупилась. Чикамек мрачно простёр руку с ним.

– Это «Книга Английских Дьяволов», – изрёк он через Куассапелага. – История тебе известна: мой богоподобный отец, Тайак Генри Берлингейм Один, победил великого Аттонкомугхауга, выступив борцом за Вепентера, и изгнал Английских Дьяволов из наших краёв.

– Нет, минуточку… – возразил было поэт, но тут же передумал. – Я хочу сказать, он был поистине могучий человек.

– Он прогнал Английских Дьяволов на их корабль, – возобновил рассказ Чикамек, – а после сам преследовал их вдоль берега, ибо поклялся, что пойдёт за ними до следующей стоянки и там уничтожит всех до единого. Он перебрался в каноэ на северный материк и день напролёт бежал вдоль болотистой реки Хонга, куда отправились непуганые Дьяволы. А когда эти Дьяволы сошли на берег, чтобы разбить лагерь, Тайак Берлингейм бросился на них, намереваясь убить, не имея оружия, кроме голых рук. Но Вепентер не доверял отваге и божественной силе белокожего Верованса и последовал за ним с боевым отрядом. За сей грех боги связали члены отца моего незримыми путами, так что Дьяволы убили Вепентера и многих других, и успешно сбежали, прежде чем мой отец смог их уничтожить. Однако в спешке они бросили эту книгу, в которой описаны могучие деяния Тайака Берлингейма, и он сохранил её в напоминание всем будущим поколениям Ахатчвупов о том, что англичане суть семя тех самых Дьяволов и должны быть убиты при первой встрече.

Теперь ты должен знать, что мой небесный отец не обладал обычными достоинствами для плотских дел, но как бог бури много лун накапливает силу, чтобы после за ночь опустошить округу, так и у Тайака Генри Берлингейма Один был…

– «Член», – подсказал Дрепакка повторно.

– Не больше щенячьего и не более полезный, и не входил в Королеву Покатавертуссан три полных ночи после Пира. Но на четвертую, как говорят наши легенды, он призвал её на ложе и выполнил Ритуалы Святого Баклажана, после чего столь мощно зачал в ней дитя, что впредь она уже не вставала с постели и умерла, производя на свет меня!

– После этого двадцать шесть лет, – продолжался рассказ Чикамека, – Ахатчвупы жили в мире под правлением моего отца. Наши рыбаки приносили вести об Английских Дьяволах далеко на юге, и много раз мы видели, как по Заливу плыли их огромные белые корабли, однако никогда те не высаживались ни на нашем острове, ни на соседнем материке. Гнев отца моего на них был велик: когда мать моя Королева Покатавертуссан изнемогала в родах, он поклялся перед ней убить дитя прежде, чем перережут пуповину, если оно уродится белым. И он назвал меня Генри Берлингеймом Два, но нарёк и именем Ахатчвупов, Чикамеком. Каждый день читал он «Книгу Английских Дьяволов» и ещё пуще разжигал гнев Ахатчвупов, чтобы те убивали всякого белого, который попадёт к ним в руки. На моём двадцать шестом году жизни он умер и с последним вздохом передал нашему народу, что Тайак Чикамек будет охранять его селение от Английских Дьяволов, а меня заставил поклясться, что я истреблю любого белокожего, который у нас объявится, пусть даже выйдет он из утробы моих жены и наложниц.

Громкий стон стоял среди Ахатчвупов, когда отец мой скончался, и я, лишь только стал вместо него Веровансом, воззвал к богам, испрашивая знак благоволения. На нас немедля обрушилась ужасная буря и принесла к нам от Английских Дьяволов лекаря, лишённого чувств и наполовину задохшегося, по коему знаку мы поняли, что боги благословили моё правление и моё дело. Дабы никто из числа нашего не усомнился в том, что он – Дьявол, и не принял его за подобного нам человека, я предъявил ему для почитания наш тотем, и он, будучи Дьяволом, на него плюнул. Тогда мы даровали ему привилегии про́клятого, а на другой день сожгли вон на том дворе, где и вы все сгорите, кроме брата Куассапелага.

– Постой, умоляю! – вскричал Эбенезер, мучаясь с датами и воспоминаниями. – Капитан Смит совершил путешествие в 1608-м, а ты убил этого Английского Дьявола, когда тебе было двадцать шесть: послушай, Куассапелаг, спроси у него, не принадлежал ли этот ларец тому лекарю, о котором он говорит?..

Вопрос был переведён, старик ответил утвердительно.

– Боже, тогда… ещё один вопрос: есть ли у Тайака Чикамека другие сыновья помимо моего друга Генри Берлингейма? – Эбенезер напрягся, припоминая истории, услышанные от иезуита Томаса Смита и Мэри Мангаммори. – Был ли у него ныне покойный сын по имени Чарли… «Мокасин»? «Макинак»? Нет, не то… По-моему, «Маттассин».

При упоминании этого имени лицо старика закаменело, через Куассапелага последовал ответ: «У Тайака Чикамека больше нет сыновей».

Эбенезер был крайне разочарован.

– А, ну тогда не важно, это лишь занятное совпадение событий.

– Брат Куассапелага не понял нас, – любезно вставил Дрепакка. – Король Анакостина перевёл на английский язык слова Чикамека, но не их смысл. – Он повернулся к Эбенезеру. – На самом деле у Тайака Чикамека есть сыновья, но они оба покинули его, чтобы жить среди англичан, и он отрёкся от них. Первым был человек, которого ты назвал, и я не стану повторять его имени – он убил английское семейство и был повешен.

– Значит, я прав! – возликовал поэт. – Тот лекарь был иезуитским миссионером, а в ларце его сутаны и святая вода! И, Боже милостивый… – Воображение Эбенезера переметнулось к новым связям. – Не означает ли это, что Берлингейм приходится сводным братом душегубу Маттассину?

Никто другой из находившихся в хижине не мог, конечно, оценить эти откровения. Повторное упоминание Чарли Маттассина вызвало бурную отповедь со стороны Чикамека.

– Сдаётся мне, ты должен гордится им, – дерзнул возразить Эбенезер. – По правде, его жертвы были не англичанами, а голландцами, но всяко белокожими.

– Осторожно, брат, – предостерёг Куассапелаг. – Я скажу Тайаку Чикамеку, что ты извиняешься за то, что назвал Маттассина его сыном.

Это было сделано, старый вождь продолжил рассказ, и в его тоне впервые проступила эмоция, отличная от гнева и злопыхательства.

– Тайак Чикамек много лет отказывал себе в радости иметь жену и сыновей, – перевёл Куассапелаг. – Его божественный отец Генри Берлингейм Один дал понять, что семя у него смешанное, и взял с него клятву уничтожить всякое белокожее потомство; поэтому, стремясь избавить себя от боли, которая воспоследует, если родное дитя угодит под копьё, Тайак Чикамек предпочёл жить и умереть без отрады семьи.

Случилось так, что лекарь, Английский Дьявол, в ночь перед смертью возлёг с несколькими женщинами из Ахатчвупов – такова привилегия приговорённого, за исключением военнопленных вроде тебя – и трём из них зачал дитя. Последняя родила дочь – краснее отца и белее матери, Ахатчвупы взяли её и собрались утопить в Чесапике, но Тайак Чикамек остановил их, заметив, что кожа девочки того же оттенка, что у него. Он взял её к себе в пустую хижину и вырастил как дочь – то был тяжкий грех против богов, но Тайак Чикамек об этом не знал.

Так и вышло, что дочь Дьявола вырастили среди Ахатчвупов как принцессу, и с каждой сменой сезона она становилась всё краше, а потому все юноши в селении стали её ухажёрами и просили у Тайака Чикамека её руки. Но злые духи поднесли к сердцу Тайака факел, и несмотря на то, что ему шёл сорок четвёртый год, а ей пятнадцатый, он сделался одержим любовью к ней и возжелал её самому себе. Огонь разгорелся до головы, и он решил, что коль скоро кровь Принцессы была такой же смешанной, как и его собственная, ему удастся получить от неё сыновей, кожа которых будет иметь цвет родительской. Потому Тайак Чикамек отослал женихов и открыл Принцессе, что пусть он и воспитал ту как родную, на самом деле она не плод его чресел, и он желает сделать её своей Королевой. Девушка отчаянно воспротивилась не то потому, что нашла фаворита из юношей, не то потому, что привыкла считать Тайака Чикамека отцом. Но сила мстительных богов такова, что слёзы её явились лишь топливом для страсти Верованса, и он, долгие годы проживший без жены, стал настолько…

Дрепакке тоже пришлось на миг задуматься, чтобы подсказать близкое по смыслу английское слово.

– «Порабощён»? Нет, не как раб… Быть беспомощным, но не в оковах…

– «Поглощён»? – поспешно предложил Эбенезер. – «Возвышен»? «Покорён»?

Ноздри Чикамека нетерпеливо раздулись из-за задержки.

– Он был поглощён похотью, – объявил Куассапелаг. – Настолько, что трясся всеми членами, как зверь в пору гона. Секрет Священного Баклажана, посредством коего была истреблена Королева Покатавертуссан, умер вместе с её божественным супругом, но Тайак Чикамек не нуждался в нём, будучи мужчиной во всех отношениях. Девица попыталась разжалобить его, встав на колени, и более он не смог ждать, когда сделает её Королевой. Нет, Тайак Чикамек тут же воздвигнулся на неё и в ночь, которая последовала, наполнил своим семенем!

Хотя Куассапелаг оставался бесстрастным по ходу перевода, тон самого Чикамека становился всё взволнованнее; он быстрее дышал, его старые глаза лучились. Но вот речь замедлилась, а голос и лицо затвердели вновь.

– Утром, неведомо для всех, она понесла ребёнка, и Тайак сделал её своей Королевой. Злой дух, овладевший им, покинул, наконец, его голову, и весь тот срок, пока росло чрево, он не дотрагивался до неё из стыда, содрогаясь от страха, что она вынашивает белокожего мальчика для заклания. Но месть богов странна и далекозорка! Королева родила прекрасного темнокожего сына, подлинного принца средь Ахатчвупов, младенца совершенного во всём, кроме одного: как сразу заметил Тайак, мальчик…

– «Унаследовал».

– …унаследовал от деда, Генри Берлингейма Один, единственный изъян того божественного мужчины, и было ясно, что по причине утраты дедовского Секрета Священного Баклажана мальчик никогда не продолжит королевский род. Поэтому его назвали не Генри Берлингеймом Три, а Маттассинемаругом, то есть Медным Человеком. По той же причине, пусть похоть и улетучилась, Тайак Чикамек принудил Королеву вторично и ночь напролёт наполнял её семенем, чтобы заполучить другого сына. Вновь он дрожал, боясь, как бы не принесла она на заклание белое дитя, и не входил в неё, пока чрево возвышалось под одеждами. Как в первый раз, Королева произвела на свет мальчика, на сей раз не тёмного, как темны Ахатчвупы, и не белого, как Английские Дьяволы, а безупречное златое подобие отца, за исключением одного: как брат его Маттассин, он не имел даже тени того, что делает мужчин мужчинами, а поскольку никто, кроме Бога, не посвящает мужей в Тайны Баклажана, этот мальчик и за сто лет не принёс бы внуков Тайаку Чикамеку. Поэтому его нарекли не Генри Берлингеймом Три, а Кохункоупретсом, что означает Гусиный Клюв, ибо мать его, впервые узрев сей недостаток мужественности, заявила: «Его клюнул гусь». И далее: «Хорошо бы тот гусь пощадил сына и закусил папашей».

Но Тайак Чикамек дождался, когда Королева восстановит силы, и в третий раз наполнил её семенем, порождающим мужчин, и до жатвы дрожал, как осина на ветру. Третий сын его чресел был не тёмен, как Маттассинемаруг, и не золотист, как Кохункоупретс, а бел, словно английский парус, с головы до пят, и глаза – не чёрные, а синие, как Чесапик! Заново воплотившийся дед вплоть до общего с братьями изъяна. И хотя боги могли счесть уместным поведать мальчику Секрет Баклажана, как выдали его божественному деду, Тайаку Чикамеку не оставалось ничего, но только сдержать жуткую клятву и умертвить сына как Английского Дьявола…

Заметь же, грешник расплачивается втройне! Когда Тайак Чикамек объявил селению, что белокожее дитя должно погибнуть, Королева схватила копьё, бросилась на него и скончалась, лишь бы не видеть, как истребляют новое дитя, и не вынашивать другое взамен. И Тайак Чикамек в одиночку отнёс белокожего принца на берег, чтобы утопить, и было у него тяжко на сердце. Королева, трижды понапрасну им изнасилованная, была мертва, и он не отважится завести новых от наложниц, с которым делить постель. Ему суждено засевать убийственным семенем пустоту. Наконец, Тайак Чикамек оказался не в силах утопить дитя; вместо этого он начертал у него на груди красной охрой знаки, известные ему от отца и из «Книги Английских Дьяволов»: ГЕНРИ БЕРЛИНГЕЙМ III. Затем положил мальчика в каноэ и пустил по течению в воды могучего Чесапика. И он помолился духу Тайака Генри Берлингейма Один, чтобы тот пощадил дитя и наделил его Магией Баклажана, дабы сын продолжил королевский род, пусть даже среди Английских Дьяволов.

– Боже! – подивился Эбенезер. Однако хоть он и помнил рассказ о выдающейся любви Мэри Мангаммори и Чарли Маттассина – историю, которую до сего дня не мог оценить вполне, а также некоторые странные утверждения Генри о том, например, что он никогда не занимался с Анной любовью «по-настоящему» – Эбенезер подумал всё же, что сей «определённый изъян» потомства Чикамека чрезвычайно трудно увязать с поразительной чувственностью его друга.

– Тайак Чикамек, – сказал Дрепакка, – вопрошает брата Куассапелага, много ли сыновей в доме человека, которого ты зовёшь Генри Берлингеймом Три?

Поэт был готов ответить отрицательно, но вдруг изменил мнение и сказал:

– Когда Генри Берлингейм Три наставлял меня, он был ещё молод, и, хотя мне известно, где он пребывает, я несколько лет не видел его. Однако я знаю, что он славится как любовник, и вполне вероятно, у него куча сыновей и дочерей.

На самом деле ему пришла в голову смутная идея плана, как спасти своих спутников и себя самого. Став более осторожным, чем прежде, он обдумывал и пересматривал его, пока Чикамек, явно разочарованный ответом, завершал своё повествование через Куассапелага.

– В последующие годы Тайак Чикамек взрастил до мужества других своих сыновей – темнокожего Маттассина и золотистого Кохункоупретса. Они, несмотря на прискорбный изъян, стали сильными и стройными, как две сосны их страны; храбрыми, как медведи, нападающие на охотничий стан; хитрыми, как еноты; неутомимыми, как ястребы; и непреклонными, как каймановые черепахи, враги водной дичи, которые скорее лишатся жизни, чем разомкнут пасть, и даже при отрубленной голове кусаются после смерти!

Голос старого вождя звенел от гордости вплоть до последней атрибуции, которая явно причинила ему боль. Его морщины обозначились резче, и он заговорил раздумчивее.

– Кто знает, какие деяния боги почитают за преступления, покуда те не отомстят? – перевёл Куассапелаг. – Неужто столь тяжким грехом было вырастить дочь Английского Дьявола в доме Тайака и заиметь от неё сыновей, когда та созрела? Или новым грехом стало то, что он поклялся убить белокожее дитя и побудил Королеву пасть на копьё? Если что-то одно и есть грех, то разве не искупает его второе? Или новым преступлением было то, что под конец он пощадил мальчика и тот выжил? Единственное, что дано знать человеку: какими бы ни были его грехи, они тяжки, ибо ужасно наказание, которое Тайак несёт. Оно бесконечно! Мало было того, что он отправил по волнам третьего сына, потерял Королеву и узрел, что род его сгинет с лица земли; нет, он должен был лишиться всего – потерять даже доблестных, бесплодных сыновей, которые так радовали его своей силой, и которые, Тайак надеялся, возглавят Ахатчвупов в войне против Дьяволов! Маттассин и Кохункоупретс! Разве не учил он их изо дня в день ненавидеть англичан?! Разве не пересказывал «Книгу Английских Дьяволов» и не расписывал воинственные настроения их деда?! А они не были ни порывистыми юнцами, ни псами в пору случки, которые, ослеплённые вожделением, залезут и на ведьму, и на тростниковую корзину – на всё, что подвернётся на пути; нет, они были взрослыми мужчинами дважды по двадцать лет, благоразумными малыми, солидными в суждениях, и клялись, что ненавидят англичан не меньше, чем их отец! Никто, как они, не был готов объединить наше дело с делом Пискатауэев и Нантикоков. Когда на этот остров прибежал первый чёрный раб, Маттассин лично приветил его и сделал сей город убежищем для всех, кто скрывался от англичан. Вовсе не Тайак Чикамек первым задумал объединить силы с человеком по имени Кастин и голыми воинами севера, чтобы выдавить англичан к морю – то был золотой Кохункоупретс: холостой, бездетный и жадный до битвы! Пискатауэйи, Нантикоки, Чоптико, Матавоманы – все завидовали Ахатчвупам, которые похвалялись парой таких могучих вождей, а Чикамек, слишком старый, чтобы покинуть остров и участвовать в первой великой встрече наших предводителей – разве не был он горд отправить вместо себя Маттассина?

Тайак Чикамек помолчал, справляясь с горьким воспоминанием, а Эбенезер тактично заметил, что знает о дальнейших событиях в жизни Маттассина. В то же время, поскольку информация могла повлиять на его призрачный план, он выказал сильнейшее любопытство насчёт второго сына, Кохункоупретса: его-то уж точно не повесили за убиение Английских Дьяволов?

– Не повесили, – ответил Чикамек через Куассапелага, и прежде злоба ещё ни разу не искажала его черты столь отчётливо. – Их преступление против Кохункоупретса в десять раз гнуснее, чем преступление против Маттассина. Прекрасный, золотой сын! Тайак Чикамек отослал и его лишь одну полную луну тому назад с поручением огромной важности: отправиться с Дрепаккой на север и заключить договор с человеком по имени Кастин; похоже, боги сочли уместным отвлечь Кохункоупретса от цели, и тем же путём, несмотря на строжайшие наставления Дрепакки…

Ранее Чикамек судил о негритянском населении города как о благословении, отнюдь не лишённом примесей, однако упомянул зависть союзников к его сыновьям. Теперь Эбенезеру стало ясно, что тяга старого вождя к Куассапелагу была не только, если угодно, поверхностной – она маскировала глубокое недоверие к африканцам и особенно к Дрепакке, которое, видимо, возникло из-за посольства оного к мсье Кастину. На самом деле поэт зашёл так далеко, что заподозрил, будто Чикамек считал Дрепакку неким образом ответственным за отступничество среднего сына.

– Если коротко, – продолжил Куассапелаг, – то королю Дрепакке пришлось оставить Кохункоупретса на материке близ реки Литл-Чоптанк с белокожей женщиной, к которой тот испытывал страсть, и все эти долгие дни Тайак Чикамек не видел его.

– Удивительное сходство неудач, – посочувствовал Эбенезер, – и само по себе позор! Но о каком гнусном преступлении говорит Тайак?

– На это я лучше отвечу сам, – сказал Куассапелаг, – и больше не буду усугублять гнев Тайака Чикамека. Ходит слух, что Кохункоупретс взял себе английское имя и женился на англичанке; он живёт с англичанами в английском доме, говорит на их языке и носит их одежду. Он больше никакой не Ахатчвуп, взирает на свой народ с презрением и, насколько нам известно, может выдать нас английскому королю.

Тут Чикамек, несколько минут нетерпеливо молчавший, заговорил вновь, и Куассапелаг был вынужден вернуться к труду толмача.

– Взгляни на него теперь, на Тайака Чикамека, – сказал Король Анакостина, – его тело ослаблено треволнениями четырёх раз по двадцать лет, его остров населён чужаками и окружён Английскими Дьяволами, его заветная мечта о битве – во власти иноземных королей, его честь замарана и запятнана вероломными сыновьями, его королевский род обречён угаснуть с ним! Брат Куассапелага должен сообщить эти вещи друзьям, если они спросят, почему лишились «членов» и отправились на костёр; брат Куассапелага должен найти человека по имени Генри Берлингейм Три и рассказать ему всё, а после убедить немедленно бежать вместе с сыновьями, если они у него есть, ибо Тайак Чикамек уже бросил вызов богам, спасая его, но отныне каждый Английский Дьявол в стране умрёт!