Внутренний двор, он же пустырь, окружённый индейским селением, был покрыт тонким слоем мокрого снега, который выбелил и верхушки шатровых жилищ. Воздух казался сырым и насыщенным, но не колюче-морозным. Залив пересекла умеренно холодная воздушная масса, в результате чего остров окутало густым туманом. Его завитки истекали из топей, обзаводились голосами невидимых чаек и с затухающим криком сдувались к проливам.

Несмотря на пелену и ранний час, Эбенезер увидел вокруг великое множество людей, кое-кого – в шотландке и английской шерстяной ткани, но большинство – в мехах и шкурах. Женщины разводили у хижин маленькие костры и готовили пищу для утренней трапезы; мужчины большей частью курили табак и беседовали вокруг крупных костров на самом пустыре – негры и индейцы заодно. Стоял гул общего разговора, многое передавалось знаками и жестами. Сторожевой костёр посреди двора был так распалён смолистой сосной, что его яркие оранжевые сполохи казались в тумане скорее церемониальными, нежели полезными. Жар растопил снег, создав внушительную окружность, по которой торжественно выстроились два десятка важных фигур, чёрных и краснокожих, а сразу за квадрантами их круга четыре отдельных отряда устанавливали в отверстия глубиною по пояс двенадцатифутовые столбы.

Когда пленников поставили на ноги, из депутации, их забравшей, выступил скалящийся негр, подошёл к Макэвою и по-английски произнёс:

– Уж больше не ночевать там, ха? – Он зыркнул в сторону хижины-тюрьмы.

– Ты чёрное отродье Сатаны, – рыкнул ирландец. – Жаль, что не прыгнул к рыбам с Диком Паркером!

Негр, которого Эбенезер счёл былым спутником Макэвоя, весело обнажил зубы и отрывисто отдал приказы своим людям, а те перерезали путы на лодыжках пленников и подвели последних к шестам. У поэта начали подгибаться колени; его тюремщикам пришлось и поддерживать, и направлять Лауреата. Гул, летевший со всех сторон, сменился приглушенным бормотанием, потом затих; на площади стало бесшумно, если не брать в расчёт потрескивания костра, а чёрные лица холодно взирали на шедших мимо белых. При приближении последних люди у центрального огня развернулись, и разукрашенный старец кивнул на ближайший столб, который как раз забивали плотнее.

– Тебя будут судить три короля, – повторил Макэвою улыбавшийся негр. – Остальные останутся здесь.

Никто из пленников не проронил ни слова. Оказалось, что жуткий триумвират расположился не у костра, поскольку ирландца повели через площадь к домику для ондатры побольше. Эбенезера и Бертрана привязали за руки-ноги к столбам; положение, в котором ощутил себя поэт, чуть не лишило его чувств, недвусмысленно напомнив о сонмах мучеников. Сколько миллионов людей вот так привязывали с самой зари человечества и по скольким причинам ввергали в невыразимую огненную боль?! Однако он постарался отсрочить обморок в надежде вернуться к нему, если возникнет более отчаянная нужда.

Между тем капитану пришлось подождать, пока поднимут и вобьют третий, а также четвёртый столбы. Он тихо стоял, понурив голову, словно смирившись с грядущими ужасами; стражи, поглощённые вколачиванием массивных брёвен, не обращали на него внимания. Вдруг Кейрн отпрыгнул от них и помчался через пустырь. Поднялся крик, люди повскакивали, схватили копья и бросились за ним. Эбенезер выгнул шею, дабы следить, ожидая, что старика пронзят, но индейцы воздержались от этого. Капитан достиг лазейки меж двух костров совета и натолкнулся на стенку взятых наизготовку копий; он замешкался, развернулся и встретился с такой же стеной. На сей раз Кейрн, словно отвергнув призрачную надежду бежать и вернувшись к первоначальному замыслу, выпятил грудь и устремился прямо на копья, однако их владельцы отпрянули и попросту преградили ему путь руками и древками. Он вновь крутанулся с так и связанными за спиной руками, потом метнулся в другую сторону, но итог остался прежним. Ряды теперь образовали большой круг, и, поскольку было очевидно, что ему не сбежать даже в топь, над его яростными усилиями начали потешаться. Старик снова и снова бросался на пики; спустя какое-то время, не в силах восстановить отчаянную решимость, капитан издал вопль и упал. Мучители разошлись, продолжая посмеиваться; стражи вернули его к столбу, теперь готовому принять беглеца, и принялись складывать у ног всех троих прутья и ветки.

Весь мокрый, Эбенезер глянул в сторону и увидел, как из королевского дворца вышел Макэвой со своим улыбчивым эскортом. На лице ирландца застыло странное выражение – гнев ли, отвращение или страх – поэт не мог определить, но, поскольку товарища привязывали к оставшемуся столбу, предположил, что курьёзный «приговор» не стал оправдательным.

Однако он ошибся.

– Сам дьявол подивится такой удаче! – крикнул ему Макэвой голосом столь же искажённым и странным, как и лицо. – Меня поставили перед тремя ихними королями, чтоб те вынесли приговор, двое были паршивые дикари, но третий – мой друг Дик Паркер, тот самый, с кем меня приковали в трюме! Я думал, он потоплен и забыт, но вот те раз, он – король этих чёрных язычников! Скотина эта, Бэнди Лу, давно об этом знал и ничего не сказал, а ведь был главным командиром Дика Паркера в Африке!

Эбенезер не сумел подивиться совпадению; на самом деле, он гадал, не спятил ли Макэвой от страха. Станет ли вменяемый человек болтать о таких пустяках, когда у ног его разводят погребальный огонь?

Только тут поэт обратил внимание, что, хотя его собственный костёр был сложен, как и костры Бертрана, а также бездыханного капитана, к столбу Макэвоя не принесли ни прутика, и стражи, похоже, не намеревались этого исправлять.

– Помоги мне Бог, Эбен! – проорал ирландец. – Меня отпустят! Дик Паркер меня пощадил! – Глаза его наполнились слезами. – Господь свидетель, – крикнул Макэвой дальше, – я молил и за тебя, Эбен, хлопотал, пользуясь дружбой, что была между нами с Диком Паркером. Ты – брат мой, сказал я ему, и дорог мне, как сама жизнь, но остальные были за то, чтобы сжечь нас всех четверых, и единственное, чего мог добиться Дик Паркер – пощадить меня. Теперь мне придётся смотреть, как ты страдаешь весь этот день, и завтрашний тоже, пока не кончится их совет, а потом увидеть, как тебя сожгут!

– Сводня продала наши шкуры, чтобы спасти собственную! – завопил Бертран со своего столба напротив.

– Нет же, клянусь! – восстал Макэвой. – Что бы там ни было между нами – всё в прошлом; вы не должны считать, будто я имею что-нибудь против вас или сговорился с Диком Паркером!

– Я верю тебе, – произнёс Эбенезер.

Говоря откровенно, на миг он разгневался от известий ирландца; в конце концов, разве поэт покинул бы Лондон, не предай его Макэвой? Но он быстро преодолел злость, ибо, несмотря на отчаянность своего положения – или, возможно, именно из-за неё – смог понять, что тот лишь честно следовал собственным принципам, как Эбенезер – своим; можно было с тем же успехом обвинить старого Эндрю в излишне жёсткой реакции, Джоан Тост – в том, что стала причиной пари, Бена Оливера – в предложении оного, Анну – в самостоятельном прибытии в Мэриленд, Берлингейма – среди прочего – в том, что тот уговорил подопечного сойти на берег в Сент-Мэри, или же самого Эбенезера, который любым прежним поступком из сотни тысяч мог изменить ход своей жизни. В настоящее место и в настоящий момент его привела вся история двадцати восьми лет существования, и разве она не обрела характе́рные очертания в значительной мере под влиянием всех людей, с которыми он когда-либо имел дело и чьи жизни, в свою очередь, сформировались под влиянием бессчётных других? Одним словом, разве не был он привязан к столбу не только суммой человеческой истории, но даже историей всей вселенной, как цепью бессчётного числа звеньев, каждое из которых виновато не больше, чем любое другое? Эбенезеру представилось, что это так, а потому обвинять Макэвоя не более и не менее справедливо, чем, например, лорда Балтимора, который колонизировал Мэриленд, или генуэзского авантюриста, открывшего Старому Свету Новый.

Сей вывод, к коему поэт пришёл скорее по наитию, нежели в ходе обдумывания, сопроводился ещё одним, логика которого была такова: в той точке пространства и времени, куда привела его мировая история, не было бы ни малейшей опасности, когда б не враждебность индейцев и негров. Однако воинственными их сделала эксплуатация английскими колонистами, то есть теми людьми, коим череда исторических случайностей дала преимущества – Эбенезер не сомневался, что в обстоятельствах противоположных его тюремщики поступали бы точно так же, как англичане. Следовательно, в той степени, в которой исторические подвижки являются выражением воли участвующих в них людей, поэт был просто объектом гнева лиц, его захвативших, ибо в смысле более глубоком, чем думал выразить своим замечанием Макэвой в ночь их встречи, он принадлежал к классу эксплуататоров; являясь просвещённым джентльменом западного мира, Эбенезер пожинал плоды власти своей культуры, а потому был должен разделить и вину, сопряжённую с этой властью. Однако на этом его ответственность не заканчивалась, ибо если различие между эксплуататорами и эксплуатируемыми объясняется особенностями власти и положения, а не какой-то загадочной специализацией духа каждой группы, то грабить и порабощать для белых людей столь же «человечно», как для негров и индейцев – резать, исходя только из цвета кожи; дикарь, который скоро поднесёт к нему факел, приходится ему братом не меньше, чем торговец, некогда поработивший этого дикаря. В общем, заключил поэт, хоть и надлежит лично расплачиваться за свой секулярный Первородный Грех, ему предстоит взыскать своего рода Заместительное Возмездие: он совершил вопиющее преступление против себя самого и сам же в скором времени покарает преступника.

Осознание этой пары прозрений заняло секунды, и, хотя оно тронуло его, как мало что в духовной автобиографии, Бертрану и Макэвою Эбенезер сказал лишь:

– Так или иначе, копаться в ответственности поздно. Гляньте туда.

Поэт мотнул головой в сторону хижины, откуда недавно вывели ирландца. Взгляды всех обратились к ней, и беседа прервалась. Три короля выдвинулись вершить суд: насколько Эбенезер мог рассмотреть в тумане, один был дюжий негр, второй – такой же здоровяк, но краснокожий, а третий – тоже индеец – старый и дряхлый, с великим трудом шедший при поддержке младших коллег. По сравнению с подданными все трое были одеты затейливо: наряды отделаны бахромой, кистями, украшены бусами из раковин; лица расчерчены и обведены воробейником; на шеях – ожерелья из медвежьих зубов и раковин каури; головные уборы краснокожих обшиты бисером и утыканы индюшиными перьями, негр же увенчан двумя бычьими рогами, погружёнными в мех. Богатыри держали в свободных руках метательные копья с костяными наконечниками, тогда как старец нёс в правой нечто вроде скипетра или церемониального посоха с ондатровой шкуркой поверху, а в левой – потрескивающий факел из смолистой сосны.

Поступь сделала их приближение более мрачным. Макэвой глядел на них через плечо широко раскрытыми глазами. Бертран начал издавать стоны. Эбенезер побагровел от страха; он плотно сжал губы, но остальные черты дёргались и корёжились.

Ближайшим к триумвирату оказался ирландец: вожди подступили к нему сурово, негр поднял копьё и сделал какое-то заявление, которое подданные встретили неуверенным гулом, а младший из краснокожих королей затем, очевидно, повторил его на своём языке, так как последовала такая же реакция. Эбенезер заметил некоторое неудовольствие в лице старого вождя и глубокое удовлетворение на физиономии приятеля Макэвоя Бэнди Лу, стоявшего рядом. Компания перешла к бородатому капитану, который только-только зашевелился и замотал головой. Вновь прозвучал какой-то приговор на двух языках при воздетых копьях: старый вождь расплылся в улыбке, а общество одобрительно загалдело, прояснив смысл оного, и поэт содрогнулся.

Настала очередь Бертрана, который отвернулся и зажмурился. Младший из индейских королей оглядел его холодно; старший – со злорадным удовольствием, кивнув в ответ на какие-то слова, которые негр, приблизившись, шепнул ему на ухо. Все взоры обратились к огромному чёрному вождю, в обоих предыдущих случаях объявлявшему приговор первым; тот кончил совещаться со стариком, поднял копьё и начал говорить, одновременно вглядываясь пленнику в лицо.

Вдруг он замер на полуслове и ринулся вперёд, дабы развернуть Бертрана к себе. Мускулы Эбенезера напряглись: поскольку негр удерживал пику, но в высшей степени непочтительно выпустил руку старого вождя, поэт склонился ожидать, что лакея тотчас проткнут за преступное отворачивание. Не умалились его страхи и когда чёрный король издал вопль, сорвал с пояса ближайшего воина костяной нож и подскочил к Бертрану с оружием наготове. Его товарищи-вожди нахмурились; ближайшие зрители тревожно попятились, и их замешательство возросло, когда вместо того, чтобы оборвать жизнь пленника или расчленить его на месте, где тот висел, негр рассёк путы, пинками расшвырял достигавший колен хворост и распростёрся у ног шатавшейся жертвы!

– Господин Эбен! – заревел лакей, прижимаясь к столбу.

Старый вождь гавкнул, а младший вроде как задал резкий вопрос, на который негритянский король ответил по-индейски голосом, срывавшимся от полноты чувств. На пустыре стало тихо, словно в церкви. Краснокожий правитель нахмурился ещё суровее, велел подручным поддержать его престарелого коллегу и со всей скоростью, какую позволяло достоинство, устремился не к Бертрану, а к тому глубоко обескураженному пленнику, которому ещё предстояло познать его суд. Он сделал всего шаг или два, когда Эбенезер распознал под боевой раскраской, регалиями и восстановленным здоровьем недужного беглеца из скальной пещеры.

– Боже правый, теперь я вижу! – воскликнул поэт. – Бертран! Это Куассапелаг и Дыропахарь! «Дик Паркер» Макэвоя это твой Дыропахарь, а Куассапелаг пришёл меня спасти!

Действительно, лишь только индеец получше всмотрелся в лицо Эбенезера, суровость покинула его взгляд, и по команде вождя два стража шагнули вперёд, чтобы освободить поэта от пут.

– Освобождаю тебя и прошу прощения, – серьёзно произнёс Куассапелаг. – Хорошо, что тому, кто спас мне жизнь, не причинили вреда.

Эбенезер, как и Бертран, был слишком потрясён для речей. Глаза его наполнились слезами; он хрипло смеялся и дрожал, тряс головой и как бы неверяще глядел на Макэвоя. Между тем старый вождь не перестал собачиться: в произошедших чудесах он явно понял не больше, чем его подданные или два других пленника. Куассапелаг чуть поклонился поэту, предложил задержаться там, где стоит ещё на несколько минут и пошёл умиротворять старика. Так же и негритянский король, которого Бертран ко всеобщей оторопи обнял, когда опознал, высвободился и присоединился к совету. По высоким тонам их беседы стало ясно, что старейшина ожесточённо противится освобождению узников; немного позже Куассапелаг призвал Эбенезера, схватил его за левую руку и шёпотом спросил:

– У тебя есть кольцо, которое дал тебе Куассапелаг?

Поэт извлёк его из кармана, благодаря Провидение и Джоан Тост за то, что он всё-таки обменял серебряную печатку на костяное кольцо. Куассапелаг сперва показал оное старому вождю, а затем, не без вызова сделав некое заявление, поднял его высоко для обозрения толпой. Одновременно Дик Паркер, или Дыропахарь, отдал приказы Бэнди Лу, который стоял, сияя, невдалеке, и всех пленников, кроме капитана, погнали обратно в хижину-тюрьму, не дав старику возможности выразить новые протесты.

– Надо же! – возбуждённо хохотнул Эбенезер. – Каким дворцом теперь кажется эта лачуга!

На пустыре, где туман просветлел, но не растаял на восходящем солнце, царил немалый переполох. Выглянув меж ног охранявших хижину стражей, поэт увидел, что тройка предводителей возвращается к зданию, из которого выходила; старшего, ни в коей мере не успокоенного, теперь поддерживали два индейца в таких же, как у него, головных уборах.

– Чудо из Святого Писания! – выкрикнул Макэвой, всё ещё скосив глаза и рот от изумления. – Нет, чудо на чуде! Как вышло, что Дик Паркер жив и знает тебя? Пресвятая Мария, он шлёпнулся на брюхо, будто твой слуга – божество!

– Я и был им, не меньше, благодарю! – гордо молвил Бертран. – И никакой бог не пожелал бы лучшего прихожанина! Впрочем, он и вознёсся на вершину! Видели, как он защищал меня перед старым тираном, смельчак этакий?!

Эбенезер поведал Макэвою, как они освободили Дыропахаря от пут, обнаружили Куассапелага больным от загноившейся раны и оставили чернокожего ухаживать за ним.

– За это-то он и дал нам костяные кольца, хотя ничего не сказал об их важности. Что они значат, и как получилось, что бедный раб Дыропахарь оказался королём?

Макэвой не смог пролить свет на значение колец.

– Но что касается малого, которого ты зовёшь Дыропахарем, то он – тот самый, о ком я говорил, кого называл Диком Паркером. Судно, похитившее меня из Лондона, приняло его на борт в Каролине вместе с Бэнди Лу и ещё сорока рабами для продажи в Мэриленде. Всех их незадолго до того выдернули из какого-то африканского селения, и этот Дик Паркер был у них королём. Первый помощник заковал его с Бэнди Лу в трюме по той же причине, что и меня. – Ирландец осклабился. – Дик Паркер хотел поднять бунт, помощник собирался его прикончить, но капитан подумал, что если выбить из него гонор, то это станет хорошим уроком для остальных, и они не причинят хлопот. Дика Паркера секли дважды в день, а он плевал на матроса, который привязывал его к фок-мачте, и на другого, который после отвязывал. Я снова и снова советовал ему через Бэнди Лу попридержать гордыню, пока он не будет продан и обустроен, а уж потом бежать и помогать остальным; Дик Паркер отвечал, что мой совет прекрасен для Бэнди Лу и других присных, но король, которого покупают и продают – вовсе не король. Если я говорил, что мёртвые правители никогда не выигрывали сражений, он отвечал, что не пристало льву играть шакала, а мёртвый правитель ещё побудет живым примером для подданных. Он приказал Бэнди Лу поступить по моему совету, но когда самого Дика Паркера в очередной раз выволокли наверх для порки, тот плюнул уже в помощника капитана. Тогда-то его и бросили за борт связанным по рукам и ногам. На следующий день половину рабов продали в Энн-Эранделе, а вторую вместе с редемпшионерами – днём позже в Оксфорде. Не понимаю, как малый ухитрился остаться на плаву.

Эбенезер покачал головой, вспоминая рубцы на спине негра, которые увидел, когда того нашли на берегу.

– Значит, теперь он – король беглых рабов, а Куассапелаг – правитель недовольных дикарей-индейцев! Если они осуществят свой план, то помоги Господь англичанам!

– Пошли они, знаешь ли, к дьяволу, – ответил Макэвой. – Сами напросились.

Ирландец и Бертран объявили о намерении как можно скорее выпросить или украсть деньги на переправу обратно в Лондон, чтобы искренне пожелать успеха мятежникам, не рискуя собственной шкурой. Эбенезер не забыл о давешних размышлениях у столба; хотя он вполне сопереживал несчастной доле рабов и индейцев, а также подтверждал вину белых людей, в том числе и тех, которые, подобно ему самому, санкционировали это бедствие лишь непротивлением ему, он никак не мог принять с удовольствием идею полномасштабной резни. Напротив, жизнь, сдобренная двумя едва не состоявшимися казнями, сделалась необычно сладкой для поэта, и он содрогался от одной мысли, что кого-то её лишат.

– Мы должны как-то спасти капитана, – заявил Эбенезер. – Причин находиться здесь у него меньше, чем у любого из нас, он не был ведом ни поисками, ни бегством. – Поэт добавил, хотя вполне сознавал умозрительность этого заявления: – Если он умрёт, то отвечать должен я, ибо именно я нанял его для переправы в Молден и заплатил сверху, чтобы плыть сразу же, несмотря на погоду и время суток.

Макэвой и лакей дружно опротестовали это принятие ответственности. Далее ирландец добавил, что искренне желает, чтобы старик остался цел и невредим, но не готов пожертвовать или даже рискнуть ради этого собственной безопасностью.

– В любом случае, пока рано и радоваться, и лить слёзы, – высказался Бертран. – Если Дыропахарь настоит на своём, нас отпустят, а если нет, то всё ещё можем сгореть.

Остальные согласились и принялись строить домыслы по поводу положения и влияния престарелого индейца, которому так не хотелось увидеть их на свободе. Макэвой призвал африканца по имени – в наилучшем приближении, какое позволяла английская речь – Бэнди Лу, и тот принялся отвечать на вопросы с широкой, необоримой улыбкой вне зависимости от того, какой оказывалась информация – ободряющей, огорчительной или нейтральной.

Кто такой старый индейский король?

– Тайак Чикамек, король Ахатчвупов и враг англичан на протяжении сорока восьми лет. Это его остров.

На вопрос Эбенезера о разделении власти между тремя вождями и юрисдикции каждого Бэнди Лу ответил, что Куассапелаг является своего рода главнокомандующим над всеми непокорными индейцами на западном берегу Чесапика, Чикамек занимает ту же должность на Восточном Побережье, а Дрепакка – король беглых негров. Он продолжил, заявив весьма откровенно, что пусть в теории все трое и наделены равной властью, наибольшей реальной обладает Куассапелаг, король Анакостина – не только потому, что подчиняющиеся ему вожди, как то Очотомакват от Пискатауэев, Том Калверт от Чоптико и Макванта от Матавоманов многочисленнее, влиятельнее и воинственнее, чем командиры Чикамека, но и потому, что некоторые из последних – например, сын Императора Умакокасиммона Асквас, которого губернатор Копли сместил с поста лидера Нантикоков в пользу сговорчивых Панкваса и Аннугтуга – расположены подчиняться скорее более молодому, более сильному Куассапелагу, нежели их престарелому главнокомандующему. Кроме того, по словам Бэнди Лу, львиной долей «потенциальной» власти располагает Дрепакка, так как хотя воинственных индейцев намного больше, чем беглых негров, власть Куассапелага вынужденно ограничена провинцией, а верность его подданных, за исключением небольшой группы Пискатауэев, напрямую распространяется на племенных правителей и лишь через них, косвенно – на самого короля Анакостина. Дрепакка, с другой стороны, за очень короткое время стал непосредственным и неоспоримым вождём всех беглых африканцев в окру́ге и вдохновителем тысяч всё ещё порабощённых; сверх того, ему не препятствуют племенная география и соперники-претенденты на верховодство, ведь рынок рабов без разбора раскидал по провинциям негров из разных африканских племён, и Дрепакка, насколько известно всем – единственная особа королевского происхождения. Вследствие перечисленного вкупе с его живым умом (он за три недели выучил у Куассапелага пискатауэйский язык), впечатляющей наружностью и тем обстоятельством, что Дрепакка не белый и не красный, благодаря чему получает преимущество в переговорах с французами и северными народами, его влияние день ото дня расширяется и запросто может охватить всё негритянское население Америки, численность коего возрастает с каждым кораблём, прибывающим с западного побережья Африки. По неприкрытой гордости в его тоне Бэнди Лу можно было догадаться, что тот уже короновал своего господина в Императоры Америки. Эбенезер поёжился.

– Тем он мощнее, – мрачно сказал Макэвой. – Если Дик Паркер столь силён, то нам нечего бояться этого Тайака Чикаляка, или Чикчирика, или как там его. Правда, Бэнди Лу? Пара богатырей против одного недоростка.

Ах, обожди, предостерёг улыбчивый негр, всё не так просто, потому что хоть власти – наличной или потенциальной – у Чикамека и в самом деле гораздо меньше, чем у любого из его союзников, но он известен индейцам всех до единой провинций как заклятый враг белых. Для них он поистине легенда; его имя тридцать лет было синонимом бескомпромиссного сопротивления, и вдобавок его селеньице Ахатчвупов – крепчайший орешек в Мэриленде, полный вооружённых и организованных жителей, ненавидящих англичан, а этот остров как главный штаб – самое надёжное и ближе всех расположенное к центру место из известных. Одним словом, Чикамек – фигура хоть и декоративная, но крайне ценная, и соратники советуются с ним в самых важных политических делах, причём гораздо охотнее с тех пор, как в их руках сосредоточилось девять десятых мощи повстанцев.

– Боже! – вскричал Бертран. – Хочешь сказать, нас всё-таки могут сжечь?

– Надеюсь, что нет, – добродушно ответил Бэнди Лу. Снаружи один из стражей позвал его на своём наречии, и он, не меняя ни широты, ни характера улыбки, добавил: – Идёмте, сейчас узнаем.