Вскоре после прибытия в Провинцию несколькими месяцами ранее губернатор Фрэнсис Николсон заявил о намерении переместить администрацию Мэриленда из города Сент-Мэри-сити, на беду свою связанного с лордом Балтимором, якобитскими и каролингскими правителями и римско-католической Церковью, в город Энн-Эрандел на реке Северн, который был дважды и приятно удобен тем, что занимал главенствующее положение на Чесапике и имел протестантскую историю. Хотя фактический перенос правительственных документов и официальная смена названия столицы с Энн-Эрандел на Аннаполис планировались не раньше конца февраля, последствия сего решения уже стали заметны в Сент-Мэри-сити: улицы обезлюдели; капитолий и другие общественные здания практически опустели, а сколько-то гостиниц и частных домов было брошено или заперто и заколочено.

Перед арочным входом в ратушу Берлингейм сказал:

– Наши поиски ускорятся, если мы двинемся в разных направлениях: ты поспрашиваешь в тавернах и на пристанях, а я углублюсь в город. На закате встретимся здесь и поужинаем – даст Бог, с нами откушает и твоя сестра!

Эбенезер согласился и с предложением, и с пожеланием, так как хотя перспектива разбирательства с Анной после берлингеймовых откровений его удручала, он беспокоился о её безопасности в Провинции.

– Но если мы волею случая найдём её, то что потом? – спросил он со слабой улыбкой.

– Ну так Куд, быть может, изыщет способ забрать у Уильяма Смита Кук-Пойнт, и мы, когда успокоенный Эндрю вернётся в Англию, осядем в Молдене втроём. Или, возможно, подадимся в Пенсильванию, как уже подозревает твой отец: Анна, коли примет меня, станет миссис Николас Лоу, а ты под nom de plume[349] будешь поэтом-лауреатом Уильяма Пенна! Это неописуемо бодрит, когда терпишь фиаско – убить своё старое «я» и произвести на свет новое! Но цыплят по осени считают, и пусть они сначала вылупятся.

Итак, они разделились: Берлингейм углубился в город, а Эбенезер пошёл к стоявшей неподалёку гостинице. Войдя, он обнаружил за едой и питьём с десяток или больше горожан и не сумел набраться храбрости, чтобы расспрашивать их сходу. Во-первых, поэт не обладал необходимой нагловатостью журналиста или коммивояжёра; во-вторых, он оставался слишком обескураженным событиями недавнего прошлого, чтобы ясно понимать, как относиться к своему нынешнему положению. Давно ли он закончил «Торговца дурманом» в своей молденской комнате? Не далее, чем вчера вечером, хотя казалось, будто прошло полмесяца, ведь с тех пор ему пришлось усвоить не меньше дюжины удивительных фактов, каждый из которых заслуживал самого тщательного обдумывания и корректировки позиции, а некоторые требовали немедленного и энергичного действия:

Он стал крепостным слугой хозяина Молдена.

Отец находился в Мэриленде и держал путь в Кук-Пойнт.

Жена Сьюзен Уоррен оказалась его Джоан Тост из Лондона, но сделалась рабыней опиума, жертвой постыдной болезни и шлюхой дорчестерских индейцев.

Вдобавок её изнасиловал Мавр Боабдиль, а Эбенезер чуть не сделал того же.

Бежав от неё, он совершил бесчестнейший в жизни поступок – поистине худший, не считая сорванных злонамеренных поползновений на «Киприде» и в особняке капитана Митчелла.

Лорд Балтимор, возможно, вовсе не был воплощением Добра, как Эбенезер полагал, а Куд – средоточием Зла. Если Берлингейм сказал правду, то всё наоборот. Вдобавок Эндрю мог участвовать в коварнейшем заговоре.

Его наставник Берлингейм, возможно всё-таки был Эбенезеру верным другом, воспламенённым страстью к нему и Анне как единому целому.

Сестра сию секунду находится где-то в Провинции.

Она осталась невинной, несмотря на близость с Берлингеймом.

Она любит не Берлингейма, а брата, но слишком смутно и потаённо для собственного понимания.

А у него самого нет ни цели, ни планов на будущее, ни знания, куда податься – в миру он сирота, как Берлингейм, но без телесных, финансовых, умственных, чувственных и духовных ресурсов этого джентльмена.

С такими-то предпосылками, от коих впору лишиться Рассудка, как подойти к незнакомцам и хладнокровно задавать вопросы? Даже от их поверхностно любопытных взглядов при его появлении у поэта похолодело внутри, а к лицу прилил жар. Слабая решимость испарилась; на часть тех денег, что доверила ему Джоан Тост, он впервые со вчерашнего дня купил еды, а съев её – покинул гостиницу. Несколько минут Эбенезер беспорядочно бродил по неухоженным улицам, словно надеялся наткнуться на Анну собственной персоной. Позволь время года, он, несомненно, так и продолжил бы весь день, ибо нехватка отваги мешала осознать, в сколь серьёзный переплёт могла угодить сестра, а на закате со вздохом отчитался бы перед Берлингеймом в бесплодности расспросов. Однако вскоре сырой ветер с реки Сент-Мэрис пробрал его до костей; пришлось укрыться в очередном безымянном кабаке – единственной таверне помимо первой, какую он посетил – и, клацая зубами, заказать рому.

Эбенезер отметил, что сие заведение было обставлено менее элегантно, чем предыдущее: пол устлан устричными раковинами, столы без скатертей, а пахло сложной смесью стоялого дыма, затхлого пива и несвежих морепродуктов. Последний аромат тянулся, похоже, не столько из кухни, сколько от просыревшей одежды завсегдатаев, которые и в прочих отношениях походили на рыбаков. Не обращая ни малейшего внимания на Эбенезера, они беседовали о сетях и погоде или копались в бородах и таращились в стаканы. Хотя их безразличие напрочь исключало любые расспросы, оно в то же время позволило поэту слегка расслабиться в их присутствии; он оказался в состоянии придвинуть стул к очагу и, попивая ром, даже осмелился пристальнее взглянуть на окружающих.

В одном углу он заметил человека, который спал, навалившись на стол. Эбенезер не мог сказать, что именно усыпило того – спиртное, отчаяние или простая усталость, но сердце поэта забилось чаще, ибо хотя тип был не чище и не менее оборван, чем компаньоны, платье его знавало лучшие времена и было не из скромной шотландки трудяг, а из сливяно-чёрной саржи с серебристой прюнелью – точно такое Эбенезер надел, отправляясь на аудиенцию к лорду Балтимору, а следующим днём упаковал в сундук для переправки в Мэриленд! Существование двух одинаковых камзолов было крайне маловероятным, поскольку Лауреат выбирал одежду сам и приказал перешить по моде, которую навряд ли встретишь вне Лондона; тем не менее он не рискнул будить спящего, а вместо этого подал знак принести ещё рома и осведомился у подавальщика, что это за соня.

– Наверное, губернатор Николсон или король Вильгельм, – ответил тот. – Не моё дело лезть в дела посетителей.

– Конечно, конечно, – упёрся Эбенезер и настойчиво вложил ему в ладонь два шиллинга. – Но мне немного важно знать.

Подавальщик изучил монеты и, видимо, счёл их удовлетворительными.

– Дело в том, – заявил он, – что никому не известно, кто этот малый, хотя он ночует наверху, а ест вот за тем столом.

– Ну и сведения! И ты хочешь за них два шиллинга?

Подавальщик укоризненно воздел палец и пояснил, что спящий не чужак в Сент-Мэри – на самом деле он уже несколько месяцев как зачастил в таверну, но ходят слухи, будто этот тип не тот, за кого себя выдаёт.

– Он всячески уверял, что является Лауреатом-Поэтом Мэриленда по имени Эбенезер Кук, но либо это величайший мошенник из всех, кто когда-либо рыскал по Сент-Мэри, либо он боится собственной тени.

Эбенезер выказал столь серьёзный интерес к этому заявлению, что ему пришлось выложить ещё один шиллинг.

– Он прибыл в город в минувшем сентябре или октябре, – продолжил подавальщик, пряча деньги в карман, – хотя никто не знает толком, когда и как, ибо флотилия пришла и ушла за несколько недель до того. Одет был так же, как изволите видеть сейчас – казался вылитым щёголем из колледжа Святого Павла и страсть как важничал. Называл себя Лауреатом Мэриленда Эбеном Куком.

– Жульничество, Иисусе Христе! – воскликнул Эбенезер. – И никто не усомнился?

– Такие нашлись, – признал подавальщик. – Когда бы с него ни спросили стихов, он отвечал, что музы, дескать, в тавернах не поют, или что-то вроде того, а когда поинтересовались, как это он так припозднился из Англии, заявил, будто был похищен пиратами с «Посейдона», посудины Джима Мича, прежде, чем флотилия достигла мысов Кейпс, а после брошен за борт, но выплыл на берег и очутился в Мэриленде. Остряки над ним посмеялись, но вскоре его рассказ подтвердил сам полковник Роботэм, советник…

– О, нет!

Подавальщик уверенно кивнул.

– Полковник и его дочь познакомились с ним на «Посейдоне» и видели, как того похитили вместе со слугой и тремя матросами, о которых с тех пор ничего не слыхали. Кое-какие скептики сомневаются до сих пор, потому что за все эти месяцы парень не выдал ни строчки стихов, а для того, чтобы повергнуть его в панику, достаточно упомянуть его папашу Эндрю или тестя.

– Тестя?! – Эбенезер встал. – Ты имеешь в виду Уильяма Смита, бондаря?

– Не знаю никакого бондаря Смита, – рассмеялся подавальщик. – Я говорю о полковнике Роботэме из Талбота, которому достаточно запудрили мозги, чтобы он взял этого парня в зятья, но после полковник прослышал о другом типе по имени Эбен Кук! Он хочет подать на самозванца в суд, но этот малый, который здесь, тем временем настолько боится того…

– Довольно, – мрачно проговорил Эбенезер.

Оставив нетронутым новый стакан рома, он без колебаний проследовал к столу спящего и, видя, что там действительно прикорнул Бертран Бёртон, обеими руками встряхнул его за плечи.

– Проснись, негодяй!

Бертран мигом сел прямо, и тревога, вызванная столь настойчивой побудкой, преобразовалась в ужас, когда он увидел, кто именно его трясёт.

– Подлец! – яростно прошипел Эбенезер. – Что ты на этот раз натворил?!

– Стойте, господин Эбен! – прошептал лакей, жалобно оглядываясь, дабы оценить опасность своего положения. Но те посетители, которые вообще заметили происходящее, взирали на них с самым праздными весельем и любопытством, не выказывая ни тени понимания. – Давайте же отсюда уйдём и поговорим! Мне нужно столько вам рассказать!

– А мне – тебе, – неприязненно отозвался поэт. – Побаиваетесь, значит, господин Лауреат, за ваше благополучие?

– Не без оснований, – признал Бертран, продолжая озираться. – Но больше за ваше, сэр, и вашей сестры Анны!

Эбенезер стиснул его кисти.

– Будь ты проклят! Что тебе известно об Анне?

– Не здесь! – взмолился лакей. – Идёмте ко мне наверх, там можно разговаривать без опаски.

– Тебе нужно бояться, не мне, – сказал Эбенезер, но позволил Бертрану устремиться в свою комнату. Он обратил внимание, что лакей от парика до туфель был одет в предметы туалета из его сундука, теперь куда менее пригодные для но́ски и нуждавшиеся в чистке, но сам слуга, хотя и с затуманенным от сна и смятения взором, выглядел намного лучше, изображаючи лауреата. Он отъелся и был исполнен достоинства даже в растрёпанном виде, бесспорно выглядя фигурой куда более привлекательной, чем его господин. К тому времени, когда они вошли в Бертранову комнату, вся меблировка которой сводилась к кровати, стулу и подставке для кувшина, Эбенезер еле сдерживал негодование.

Однако лакей заговорил первым.

– Как это, сэр, вы здесь очутились? Я думал, вас держат в Молдене в плену.

– Ты знал?! – Эбенезер побледнел. – Ты знал о моём прискорбном положении и пользовался им???!!! – Гнев настолько его подкосил, что пришлось присесть на стул.

– Прошу, выслушайте и меня, – проскулил Бертран. – Да, поначалу я изображал вас из тщеславия, но вскоре был принуждён делать это волей-неволей, а когда прослышал о вашем заточении, моей единственной целью стало сослужить вам службу.

– Знаю я твои службы! – крикнул поэт. – Именно у меня на службе, на «Посейдоне», ты просадил мои сбережения, да ещё и прославил меня как соблазнителя дам!

Однако Бертран, едва ли напуганный, настоял на более полном разъяснении собственной позиции.

– Никто на свете сильнее, чем я, – заявил он, – не хотел бы остаться в Лондоне с моей Бетси, и пусть мой несчастный стручок попытает удачи с Ральфом Бердсаллом – как говорится, лучше лишиться ломтя, чем цельного каравая. Однако Судьба рассудила иначе, и…

– Оставь свою горестную преамбулу и переходи к лживой байке, – потребовал поэт.

– Я что хочу сказать, сэр – вот моя доля: в половине земного шара от услады сердца, поруганный и обречённый утонуть проклятыми пиратами, и ещё пуще огорчённый утратой моего острова в океане…

– Утратой твоего острова в океане?!

– Да, сэр – то есть я имею в виду, что не каждый день человек видит, как у него из рук, так сказать, уплывают семь золотых городов, как оно получилось, не говоря уж о моих светлокожих языческих девоньках, которые исполнят любой мой дьявольский гадкий каприз, что взбредёт на ум, и будут каждый час приносить пирогов и лёгкого пивка…

– Давай-давай, распускай слюни!

– И был там мой благородный Дыропахарь, благослови его душу – большой и чёрный, как шотландский бугай, и вполне мужичина, чтобы взломать Вавилонскую Блудницу, но притом прихожанин столь кроткий, что впору любому богу похвастаться – которым вы с лёгкостью пожертвовали, чтобы выхаживать зловонного дикаря…

– Святые угодники, кончай же с историей и переходи к своим выдумкам! Я присутствовал там!

Бертран заявил, что не оспаривает этого утверждения.

– Единственная цель моих отсылок, – сказал он, – это помочь вам впитать горечь моих тягот, когда свинарка сообщила нам, что то был Мэриленд, и мне пришлось, так сказать, пасть с Небес в Преисподнюю…

– Будь то горькие тяготы или твоя трусливая натура – я как-нибудь впитаю без твоей помощи, – ответил поэт. – Что касается свинарки… – Он замялся, передумав объявлять о своём браке, и взамен потребовал, чтобы лакей начал с прибытия в Сент-Мэри-сити тремя месяцами ранее и отчитался о дальнейших событиях так коротко и внятно, как только возможно описать череду его происков.

– Именно это я и собираюсь сделать, сэр, – торжественно заявил Бертран. – Я прошу прощения лишь за то первое притворство, кое думал обелить своей преамбулой… остальное заслуживает больше милости, нежели порицания, и я изложу всё откровенно с той же готовностью, с коей просветил вашу бедную сестру и просветил бы самого господина Эндрю, который первый же направил меня к вам на Пуддинг-лейн с никакой иной целью в этом огромном, злом мире, кроме…

– С никакой иной целью, кроме?.. – возопил Эбенезер. – С никакой иной целью, кроме как похитить мои имя и должность, а потом украсть у советника дочь? Порази меня чума, если я не сдеру с тебя шкуру честным английским приговором!

– …кроме как наставлять и охранять вас, – докончил Бертран и, когда его господин вскинулся, чтобы наброситься, укрылся за кроватью, поспешив продолжить рассказ.

Поведал он следующее: открытие того, что они находятся не в Сиболе, а в Мэриленде, и сам он, следовательно, больше не божество, а простой лакей, привело Бертрана в такое уныние, что он, когда отправился с ещё одним слугой за сундуком Эбенезера по приказу Тимоти Митчелла, не удержался от соблазна представиться поэтом-лауреатом – только на время выполнения поручения. Таким образом, спутнику он заявил, что сам в действительности является Эбенезером Куком, а человек, который находится у капитана Митчелла – его слуга, и что они временно поменялись ролями в целях безопасности. Однако – продолжал он – в Провинции их приняли довольно тепло, и надобность в маскировке отпала. Тогда, забрав сундук пользуясь именем Эбенезера Кука, а также договорившись о ночлеге для господина и слуги, Бертран выбрался в город один, намереваясь извлечь наибольшую выгоду из краткосрочной должности.

– Всё шло хорошо, – вздохнул он, – пока я не вышел из заведения Ван Сверингена, которое дальше по улице. Солнце стояло ещё высоко, а я чуток напузырился ромом; едва остановился на миг, чтоб сориентироваться, как подходит заплаканная юная леди – очень хорошенькая – бросается мне на шею и восклицает: «Дорогой Эбенезер!» Это была Люси Роботэм – та самая шлюха, что так досадила мне на «Посейдоне» и считавшая, что я давным-давно убит пиратами!

По старой памяти, поведал Бертран дальше, он заказал у Ван Сверингена обед для мисс Роботэм, отец которой находился в Сент-Мэри по делам Совета, и, когда та сняла верхнее платье, обнаружил к своему удивлению, что она беременна. В ответ на его расспросы (Эбенезер поморщился от одной мысли) она снова принялась рыдать и призналась, что по прибытии в Мэриленд была обманом заманена в брак с преподобным мистером Джорджем Табменом – тем самым, авантюрные таланты которого разорили половину пассажиров «Посейдона» – и оплодотворена им в пасторском доме прихода Порт-Тобакко лишь с тем, чтобы вскоре узнать, что их брак незаконен, поскольку преподобный мистер Табмен не потрудился развестись в Лондоне с первой женой. Полковник Роботэм мигом устроил аннулирование женитьбы и сверх того призвал епископа приступить к процедуре отрешения от должности и Табмена, и преподобного мистера Перегрина Кони, который, как тот утверждал, заведомо знал о двоежёнстве коллеги. Однако влияния полковника в Провинции всё-таки не хватило на то, чтобы обеспечить Люси нового мужа или замедлить всё возраставшие проявления признаков состояния дочери, которые вкупе с репутацией, приобретённой из-за распущенности, безоговорочно вычёркивали её из джентльменского списка достойных невест.

– Тогда стало понятно, почему она обрадовалась, увидев меня живым, – сказал лакей, – и изобразила симпатию, хотя я бы не женился на ней даже будучи Бертраном Бёртоном, не то что Эбеном Куком! Как говорится, дом уж готов, но жена ещё нет. Однако мне удалось скрыть свои чувства, ни словом, ни делом не показав, что раскусил её низкий трюк. Напротив, я разыграл галантного Лауреата с волей доброй и праведной, дабы получше узнать, что ещё на уме у шлюхи.

– И возобновить, не сомневаюсь, то, что прервал на «Посейдоне».

Бертран поднял палец.

– Не стану отрицать, что ещё до исхода дня мы слегка развлеклись, – молвил лакей прямодушно. – Я провёл целую вечность, как говорят, за напитками, и мне смерть как хотелось опять увидеть ту знаменитую отметину, которой Люси похваляется. Ей-Богу, сплошные веснушки, и…

– Знаю, знаю, – прервал его Эбенезер. – Похожа на Большую Медведицу и так далее.

Бертран прицокнул языком, вспоминая.

– К тому же есть необычная прелесть в девках, недавно обзавёдшихся дитём…

– О Господи, нет, меня стошнит!

– Так или иначе, – закончил лакей, пожимая плечами, – я рассудил, что шлюха задолжала, коль скоро лишила вас средств своими жульническими шансами и ставками.

– Вот те раз! – крикнул Эбенезер. – Если говорить о ставках…

– Ни слова больше, – с улыбкой перебил его Бертран. – Тот же вопрос возник и у меня, едва я её увидел, потому в подходящий момент напрямую спросил: кто же загрёб тот последний, чудовищный корабельный пул, в который я вложил целый Кук-Пойнт, чтобы вернуть уже проигранные деньги?! По первости она не отвечала, но когда я предложил перехватить её по булкам ремнём, как по обыкновению шлёпал милую Бетси, коли та дразнилась – мне удалось вытянуть из неё правду, заключавшуюся в том, что приз, по сговору с Табменом и сукиным сыном капитаном Мичем, выиграла она сама!

– Иисусе Христе!

Выигрыш, продолжал Бертран, был поделён между тремя партнёрами, и Табмен увеличил свою долю осеменением и женитьбой (соответственно, как выяснилось теперь) на мисс Роботэм. Лишь только передача собственности состоялась, он раскрыл двубрачный характер партии, надеясь избавиться от девчонки, но не учёл гнева новоиспечённого тестя, который незамедлительно предал дело огласке и предпринял упомянутые законные действия.

– Но что же с собственностью? – вопросил Эбенезер. – Табмен всё ещё по праву ею распоряжается?

Лакей улыбнулся.

– Распоряжался большей частью, в то время, о котором я говорю, и по-прежнему распоряжается, насколько я знаю. Однако помимо моей собственной ставки все его выигрыши были в наличке или движимом имуществе – лошадях, челноках и хогсхедах табака. Кук-Пойнт оказался единственным имением…

– Прокляни тебя Бог за то, что поставил его на кон!

Бертран вскинул брови.

– Возможно, сэр, это не было такой уж глупостью в конце-то концов. Мошенник никогда ещё не срывал подобный куш и особенно при мысли, что нас убили пираты, побоялся заявить о своих правах – как бы суды не проведали о его кознях.

– Его шансы только улучшились бы, поступи он так – сказал Эбенезер, но в голосе зазвучало облегчение. – Честному человеку нечего делать в мэрилендском суде. Продолжай.

В итоге, сообщил Бертран, преподобный мистер Табмен удовольствовался тем, что сумел взыскать с самих игроков в качестве джентльменских долгов безо всякого суда, а, дабы смягчить гнев полковника Роботэма после истории с расторжением брака, переуступил Люси расписку с правом собственности на Кук-Пойнт – за считанные дни до её встречи с автором сей расписки.

– Она, как и Табмен, не рассчитывала на решения судов, – добавил лакей. – Надеялась, что я, будучи джентльменом, передам ей права, особенно с учётом её положения. Но когда я ничем не выказал такого намерения, ей осталось лишь плакать и угрожать.

Следующим предпринятым им шагом, по словам Бертрана, было отправить второго слугу обратно к капитану Митчеллу, как велел Тимоти, а самому подготовиться к переправе с грузом в Молден. Но, рассудив, что хозяин простит непредвиденные задержки и осложнения при ответственной доставке сундука, он решил ещё на день задержаться в Сент-Мэри в качестве гостя полковника Роботэма, а потом и на следующий, и ещё, не желая отказываться от прелестей должности и отчаянных щедрот Люси. Всё это время отец и дочь попеременно умасливали и запугивали его: их главной целью было объединить через брак дома Кука и Роботэма и так одним махом решить все свои проблемы; в противном же случае они поклялись пойти в суд, несмотря на сомнительность их притязаний, надеясь на то, что при наличии Кук-Пойнта в качестве приданого даже беременная шлюха найдёт благородного супруга. Однако поскольку ни одна сторона не могла действовать с позиции грубой силы, спор ограничивался тонкими намёками и завуалированными отказами, а Бертран, отославший сундук несколькими днями ранее, целую неделю развлекался и наслаждался, как большинству лакеев может только присниться.

Вдруг в конце недели он услышал от надежнейшего бармена в заведении Ван Сверингена, что на Восточном побережье человек по имени Эбен Кук отписал всё своё поместье простому бондарю. Вокруг жарко спорили, почему: из какой-то святой жажды справедливости, во исполнение некоего тёмного и зловещего обета или просто по ошибке. А могло статься, поскольку передача была явно законной, сам Кук смертельно заболел и был переправлен в его потерянное имение в обмен на брак с бондаревой дочкой-шлюхой.

– Эти новости чуть не убили меня, – сказал лакей. – Никто не сомневался, что я действительно Эбен Кук, потому что, вы должны признать, сэр, несмотря на ваши принципы – у меня есть талант изображать поэта. Но от меня ждали, что я мигом помчусь в Дорсет и вышвырну бондаря, а также подлого самозванца. Вдобавок известия о вашей участи ужаснули меня, хотя ещё страшнее было думать, что вы лежите при смерти и вынуждены жениться на какой-то неумытой дурёхе-служанке…

Эбенезер сделал предостерегающий жест.

– Воздержись от своей чрезвычайной жалости, – молвил он. – Уверен, она испортила тебе обед у полковника и лишила интереса к мисс Люси.

– Не меньше, – признал Бертран. – Хотя я, конечно, не осмелился даже чуточку её показать.

– Разумеется, нет.

Вместо этого, доложил лакей, он поведал полковнику Роботэму, что в Провинции его разоряют те же самые предатели короля, которые организовали похищение и попытку убийства Лауреата пиратами – чего доброго, силою пера своего он разоблачит их коварные замыслы! Именно в предвосхищение таких махинаций, не подозревая даже, какую осечку даст эта хитрость, он выслал вперёд себя на разведку слугу под своей личиной – того же секретаря, который по доброй воле уже служил ему такую службу в других оказиях. Тогда полковник, стремившийся любыми путями захомутать гостя, предложил немедленно похлопотать перед губернатором Николсоном, который не выносит даже прений, не говоря уж о бунте, но Бертран предложил совершенно иной план атаки, настолько подходивший Роботэмам, что они как один отбросили свои козыри и слёзно обняли его.

– В смертельном страхе жду я рассказа об этом плане, – молвил поэт.

– Он был столь же прост, сколь и действен, – вздохнул лакей, – или так оно казалось на этапе вынашивания. Я предложил оставить дело entre nous[350]…

– Еntre nous? Боже правый, ты учишься интриговать по-французски?!

Бертран зарделся.

– Это слово употребляет Люси, когда хочет поживиться за чужой счёт. Мой план, стало быть, заключался в том, чтобы оставить дело entre nous, пока я не разузнаю побольше о вашем положении и не пойму, как лучше вам помочь; я не видел пользы ни в раскрытии своего подлинного имени и места перед Роботэмами, ни в риске маскировкой, если мои беды дойдут до сведения губернатора. Я заявил, что наделил вас властью поверенного, дабы вы успешнее сыграли Лауреата, и эта власть придала бы праву бондаря на Кук-Пойнт некоторый вес, будь та оспорена в предвзятом суде, так как при том, что дар был сделан лже-Лауреатом (так я объяснил полковнику), самозванец всё же являлся моим законным агентом и доверенным лицом, уполномоченным вести дела от моего имени.

– Клянусь, ты казуист не хуже Ричарда Соутера! – сказал Эбенезер.

Бертран просиял.

– Это лишь соус из потрохов и гарнир к тому, что последовало далее, сэр: разогнавшись, я тут же предложил жениться на госпоже Люси, а в качестве довода заявил, что хотя закона в её притязании не больше, чем в подтирке, оно было предъявлено раньше хищничества со стороны каких-либо предателей. Однако ежели я поддержу оное на правах автора документа, мужа заявительницы, да ещё bona fide[351] Лауреата Мэриленда, то дело будет выиграно даже в суде самого дьявола!

– Вот так так! – возопил поэт. – Ты захотел украсть моё имение под моим же именем и в моей должности?!

– Оно уже было украдено, – напомнил Бертран. – Я вознамерился перевыкрасть его обратно для законного владельца, после чего назвал бы своё настоящее имя, а Люси Роботэм пускай повесится, навсегда оставшись моей законной женой!

Полковник, добавил он, был доволен этим предложением, а Люси – более чем довольна; брак тотчас оказался торжественно заключён и без малейшего изъяна оформлен. Бертран же, хотя и не смог, вопреки своим надеждам, внести в договор Люси пункт о переуступке в пользу мужа, тем не менее счёл Кук-Пойнт спасённым.

– Меня поражает это двуличие! – сказал Эбенезер. – Где сейчас то жалкое существо, которое ты обманул, и её несчастный отец? Почему ты дрожишь в этой таверне, а не важничаешь в Молдене?

– Два последних месяца полковник Роботэм был по делам в глубинке, – вздохнул Бертран, – а дочь его – с ним по моему же приказу. Я заявил, что ей грозит опасность со стороны предателей, и она должна оставаться с отцом, по крайней мере, до разрешения от бремени; но правда в том, что жил я целиком за счёт полковника и без него мигом был бы разоблачён как совершенный нищий. Повезло, что Люси сэкономила несколько фунтов, которые доверила мне – этого как раз хватило на еду и прокорм, да на съем этой вшивой каморки.

Тщетно, по словам Бертрана, пытался он разузнать новости о судьбе Эбенезера и пустить в ход ту законную стратегию, которую разработал: до возвращения полковника руки у него были связаны нехваткой денег и влияния.

– В любом случае игра кончена, – заключил он мрачно. – На следующей неделе полковник Роботэм вернётся в Талбот, и если не узнает правду от вашего отца, то догадается о ней, узрев, в каком я виде. А то ещё сам господин Эндрю разыщет меня здесь, когда ему станет известно, что вы не в Молдене – мне было бы не ускользнуть от него в этот последний раз, не предупреди меня ваша сестра о его прибытии…

– Где ты нашёл Анну, и где она сейчас?

– Это она нашла меня, – ответил Бертран, – в тот же день, когда высадилась в Мэриленде. Она явилась искать вас в эту комнату, где, как известно всему Сент-Мэри, проживает Лауреат. Я поначалу даже не узнал её, так она постарела.

Эбенезер покривился.

– Моя особа застала её врасплох, как и сама она – меня. Я рассказал ей всё, что знал о ваших невзгодах, не упомянув собственных, и при том молитвенно попросил госпожу Анну не срываться бездумно с места, ибо незачем, но она в тот же день пересекла Залив, будь там предатели или нет, чтобы либо выходить вас, либо быть умерщвлённой на вашей могиле.

– Милая, дорогая сестра! – вскричал Эбенезер и вспыхнул, вспомнив утреннюю речь Берлингейма. – Что было дальше?

– Она нашла шлюп до реки Литл-Чоптанк, – ответил Бертран. – Позднее, под лестницей, я переговорил с капитаном, и он сказал, что госпожа Анна сошла в месте под названием Тобакко-Стик, самом близком к Кук-Пойнту, где он бросал якорь. Ни я, ни кто-то ещё, насколько мне известно, с тех пор ничего о ней не слышал.

– Всемилостивый Боже! Ничего?! – Эбенезеру пришла в голову мысль столь чудовищная, что перехватило дыхание: не было сомнений, что Уильям Смит был крайне зол после его побега из Молдена в нарушение договора, а Джоан Тост – ещё пуще, будучи брошенной; вдруг бедная Анна угодила к ним в лапы, и они отомстили ей за деяния брата?!

– Храни её Небеса! – прохрипел он Бертрану, с трудом вставая со стула. – Они могли принудить её к проституции! Откуда нам знать, что сию минуту какой-нибудь грязный плантатор или огромный темнокожий дикарь…

– Эгей, сэр! Что вы такое говорите? – Встревоженный лакей поспешил стукнуть хозяина по спине, потому что у того начались рвотные спазмы.

– Найми нам лодку, – приказал Эбенезер, когда отдышался. – Мы немедленно отправляемся в Молден, и к чёрту последствия! – Не упоминая бегства от Джоан Тост, он с посильной лаконичностью поведал удивлённому слуге о прискорбном положении имения, обстоятельствах своего отъезда, о своём спасении Генри Берлингеймом, о чудовищном заговоре в Провинции и об особенной опасности для Анны, независимо от того, прибыл ли Эндрю в Кук-Пойнт раньше неё. – На переправе расскажу тебе больше, – пообещал поэт. – Нельзя терять ни минуты!

– Я знаю подходящего капитана, – отважился высказаться Бертран, – а ваш бондарь убьёт меня так же запросто, как полковник Роботэм, когда найдёт, но, сказать по правде, у меня осталось не больше шиллинга от денег Люси…

Гнев Эбенезера разгорелся от напоминания заново, он был опять готов накинуться на слугу за обращение с Люси Роботэм, однако осёкся и вздрогнул от разочарования.

– Денег у меня хватит, – буркнул он, не удосужившись объяснить их происхождение.

На берегу они нашли капитана, о котором говорил Бертран. Этот джентльмен, несмотря на поздний час и скверную погоду, за возмутительную цену в три фунта стерлингов согласился довезти их в своём рыбацком судёнышке до Кук-Пойнта. Когда они уже собрались грузиться на борт, Эбенезер вспомнил о запланированной встрече у ратуши.

– Проклятье, я напрочь забыл – мне нужно оставить весточку Генри Берлингейму, он отправился просить о помощи Джона Куда. – При виде изумления Бертрана, поэт улыбнулся. – Это слишком длинная история, что излагать её сейчас, но скажу одно: этот Тим Митчелл, который послал тебя сюда, никакой не сын капитана Митчелла, а Генри Берлингейм.

– Вы шутите! – Лицо лакея исказилось от ужаса.

– И никакая иная христианская душа, – подтвердил поэт.

– Тогда вам нужнее не весточки, а молитвы, – сказал Бертран. – Помоги нам всем Бог!

– Что ещё за вздор?!

– Для того, чтобы найти Джона Куда, вашему другу достаточно заглянуть в свой стакан, – объявил лакей. – Он и есть Джон Куд!