Лицо Эбенезера причудливо исказилось.

– Отец наш Небесный, Генри! Что ты говоришь?

Берлингейм провернул в ладони кулак и нахмурился, глядя на палубу.

– Друг мой, твоя сестра – натура ведомая и расколотая: одна половина её души жаждет единения с твоей, тогда как другая отвращается от одной мысли. Она испытывает к тебе не любовь и не похоть, а сильнейшую потребность в слиянии, которая заслуживает не столько порицания, сколько благоговения. Как Аристофан утверждал, будто мужское и женское суть разъединённые половины древнего целого, так и Анна, заключил я давно, волей-неволей стремится к той тёмной одинаковости, которую близнецы разделяют в утробе, к почти зародышевой близости детских лет.

– Я содрогаюсь при этой мысли! – прошептал Эбенезер.

– Как и она – настолько, что фантазия Анны допускает оную лишь в замаскированном виде, однако именно такая идея и никакая другая толкнула её ко мне в летнем доме! Это случилось посреди чудной майской ночи – ночи твоего шестнадцатилетия – и Водолей разразился метеоритным дождём, хотя время для него уже несколько дней как миновало. Я засиделся на воздухе допоздна, чтобы понаблюдать за этими падающими звёздами и нанести их на карту моего собственного изготовления; был до того поглощён работой, что, когда Анна подошла сзади…

– Ни слова больше! – крикнул Эбенезер. – Ты забрал её девственность, да проклянёт тебя Бог, и говорить тут не о чем!

– Напротив, – ответил Берлингейм, – мы несколько часов обсуждали тебя, спавшего в своей комнате. Анна уподобила тебя Люциферу – утренней звезде, а себя – Геспер, смертной звезде вечера. Когда же я сообщил ей, что эти звёзды-близнецы суть одно и то же, да и вообще являются планетой Венерой, а не звёздами, то она чуть не лишилась чувств из-за ряда знамений, заключавшихся в сём факте! Тогда мы надолго застряли в летнем доме и провели в нём ещё много благоуханных ночей, но клянусь, я всегда тешил её лишь как замена тебя и никак иначе.

– Боже, и ты полагаешь, что это говорит в твою пользу?

Берлингейм улыбнулся.

– Тебе придётся скушать два факта, Эбен. Первый – то, что, как ты мог догадаться, я люблю не часть мира, а его разноцветное целое со всеми крайностями и противоречиями. Я очарован одинаково Кудом и Балтимором, за что бы они ни ратовали, и ты знаешь, сколь разная почва усваивала моё семя. По этой самой причине я никогда не любил ни тебя, ни твою сестру Анну – только обоих нераздельно, и я не мог вожделеть кого-то одного из вас, без другого. Отсюда вытекает второй факт: чёрт знает, как часто разогревалась её кровь, когда она заговаривала о тебе, и чёрт знает, сколько раз я целовал её как символ вас обоих и играл в низкопробные, ею изобретённые игры, и всё же сестра твоя – по-прежнему девственница в том, что касается меня!

Он рассмеялся, видя потрясение и неверие Эбенезера.

– Нужно переварить, да? Подумай, с каким наслаждением она ребёнком изображала Елену для твоего Париса, но по ошибке постоянно называла тебя «Поллуксом»[324]! Вспомни тот день на Темз-стрит, когда ты попрекнул её отсутствием ухажёров и поддразнил, предложив меня…

Эбенезер схватился за горло.

– Пресвятая Дева!

– Она ответила, – продолжил Берлингейм, – что поиски воздыхателей были бесплодны, «поскольку человек, которого она любит, по ошибке приходится ей братом-близнецом»! И в свете сказанного мною поразмысли над серебряным украшением вашей матери, которое Анна вручила тебе на почтовой станции: знал ли ты, что она прочитывала буквы «ANNE B» как соединение «ANN» и «EB»? Может ли поэт быть слеп к значению этого дара и манеры его вручения?

– Если поразмыслю, то рискую выблевать ужин, – простонал Эбенезер. – Но должен признать, что во всём сказанном присутствует некоторый смысл… – Его лицо посуровело. – Кроме того, что она ещё девица! Это чересчур!

Друг пожал плечами.

– Хочешь верь, хочешь нет. Молюсь, чтобы мы скоро нашли её – сможешь тогда, если угодно, заручиться мнением врача.

– Но твоя похвальба в кембриджской таверне!

– Многие тасуют карты, которые не играют. Я мог бы с той же лёгкостью отыметь тебя в хлеву Билла Митчелла, но правда в том, как уже сказано, что томлюсь я не по тому или другому из вас, а по обоим как одному. Наверное, настанет день, когда тайное вожделение Анны одержит верх над рассудком, как и твоё собственное (которое, сколько ни отрицай, мне очевидно!), и если такой день забрезжит, то я, быть может, обрушусь на вас кулём на куль, как поступил с любовниками Катулл, и, опять же, как этот шустрый поэт, пришпилю тебя к твоим трудам – нет, насажу обоих, словно мясных голубей на вертел!

Эбенезер поёжился.

– Слишком много, Генри, чтобы впитать: Куд – герой, мой отец разыскивает в Мэриленде Анну и сходится со злодеем Балтимором, сама сестра ещё девица, а ты после всего, что вывалил, оказываешься совершенно невинным и по-прежнему – моим другом! Представь: ты нисколько не упрощаешь дела, когда заявляешь, будто страсть Анны взаимна! Столь распутная мысль мне и в голову не приходила!!!

Берлингейм поднял брови.

– Значит, ты ловко провёл своих слуг в Сент-Джайлсе. Миссис Твигг имела обыкновение рассказывать мне…

– Она была старой хрычовкой с гнусным воображением!

– А то! У них был даже стишок, который…

– Знаю я этот их мерзкий стишок, о чём бы он ни был, – нетерпеливо сказал Эбенезер. – Я сызмала слышал таких десяток. Не новость для меня, учти, и твой злокозненный наговор, хотя ничуть не удивлён, что ты подобное мнение разделяешь. Мы с бедной Анной с рождения дышали в атмосфере двусмысленности, нам часто приходилось краснеть и опускать глаза. С тех пор, как мне исполнилось десять, отцовская прислуга воображала о нас худшее лишь потому, что мы – близнецы. Сестре не повезло, её тело расцвело рано, и даже закадычные подруги – даже та самая Мег Бромли, которая носила ей твои письма с Темз-стрит – все заявили, что её созревание – моя работа, и своим перешёптыванием доводили Анну до слёз! Имей в виду, что всё это говорилось без каких-либо оснований, кроме близнячества и того факта, что мы, в отличие от многих братьев и сестёр, никогда не ссорились – предпочитали любострастному миру общество друг друга! Мне этого не постичь.

– Значит, при всей твоей кембриджской учёности ты не учён и вполовину, как твоя сестра! – рассмеялся Берлингейм. – Когда я впервые распознал её беду ещё до того, как Анна поняла оную сама, мы предприняли пространное и тайное изыскание касательно близнецов – их места в легендах, религии и мире. Таким исследованием я намеревался не столько излечить её зуд – по поводу которого я вовсе не был уверен, что он порочен – сколько понять его, увидеть в перспективе пёстрой истории вида и через это постичь наиболее просвещённый способ с ним разобраться. Незачем говорить, что интерес мой был столь же искренним, сколь и её; я ясно понимал: любовь ко мне, в которой она часто клялась, была любовью к тебе – перенаправленной и переиначенной благочестивым сознанием. Когда Анна бежала в летний дом, где ждал её я, она уподоблялась ветренице, стремящейся в монастырь, чтобы сделаться невестой Христовой, и я всерьёз опасался, что если в скором времени не излечить недуг, он полностью лишит её рассудка или толкнёт к какому-нибудь заместителю, не столь пекущемуся о её чести, как я.

– Боже правый!

– Поэтому я поощрял Анну, – продолжил Берлингейм. – Я признался ей в любви – сказал, как понимаешь, полуправду – и мы совместно приступили к исследованию туманного края легенд, христианских и языческих. Мы изучали их четыре года – от твоих четырнадцати до восемнадцатилетия – и неизменно втайне. Внешне наше занятие было безупречно, а я желал, чтобы и ты присоединился к нам, но Анна даже слышать об этом не хотела. Воистину, Эбен, какой же неутомимый школяр твоя сестра! – Вспоминая, Берлингейм восхищённо покачал головой. – Я не успевал находить для неё фолианты о путешествиях, языческих ритуалах и практиках: она набрасывалась на них, аки львица на жертву, смаковала огромными кусками и жаждала ещё! Готов поставить жизнь на кон – в семнадцать лет она была первейшим мировым знатоком всего, что касалось близнецов, и остаётся таковым по сей день.

– А я и не догадывался! – Эбенезер встряхнул головой и непонимающе рассмеялся. – Но что такого можно знать о близнецах, кроме того, что нас зачали в одном соитии?

– Ну как же: что ваш знак – Близнецы, а время года – весна, – ответил Берлингейм.

– Тут нечего изучать. Это всем известно.

– Как и то обстоятельство, что весна, а май – в особенности, есть сезон плодородия и первых гроз.

– Не дразнись! – раздражённо рыкнул поэт. – Эти день и ночь были самыми ужасными в моей жизни, я еле живой от потрясения и желания выспаться, не говоря уж о тоске. Если все твои штудии не принесли плодов кроме этих, покончим с ними и отдохнём. Ничего дельного.

– Напротив, – возразил Берлингейм. – В наших находках дельного столько, что ты, сдаётся мне, приостановишь поиски Анны, пока не дослушаешь, ведь лучше погибнуть, чем спастись ложным Мессией. – Он посерьёзнел. – Тебе известно, что весна есть сезон плодородия и бурь, но знаешь ли ты, как знает твоя сестра, что из всего на свете, чего боялись наши сиволапые предки, три вещи беспокоили их превыше прочего: молния, гром и близнецы? Ведал ли ты, что вам поклоняется весь мир – либо как душегубцам, либо как божествам, а то и как обоим? Трепет самого тёмного дикаря пронизан этой двойной нитью штормов и блуда, а наиболее просвещённые мудрецы прозревали в вас воплощение дуализма, полярности и восполнения. Вы – Божественные Близнецы, Сыны Грома, Диоскуры, Воанергес[325]; вы двойственные принципы мужского и женского, смертного и небесного, добра и зла, света и тьмы. Ваше древо – священный дуб, громовое дерево; ваш цветок – двулистная омела[326], гнездящаяся на дубе бытия, её белые ягоды-близнецы обозначают небесное семя и потому применяются для омоложения старого, оплодотворения худородного и превращения стыдливых девичьих фантазий в похотливые помыслы любви. Ваша птица – красный петух Шантеклер, певец любви и света. Ваших эмблем легион: вас представляют сдвоенные круги – луна и солнце, колёса солнечной колесницы, два отложенных Ледой яйца, сосцы Соломоновой невесты, окуляры Любви и Знания, мужские тестикулы и зоркие очи Бога. Вас олицетворяют жёлуди-близнецы – как потому, что они суть семена громового дерева, так и потому, что две их части согласуются, словно мужское и женское. Вас представляют близнецы-горы, груди Матери-Природы; в вашу честь водят хороводы у майского шеста с венком. Ваши священные буквы – «A», «C», «H», «I», «M», «O», «P», «S», «W», «X», и «Z»…

– Господи! – встрял Эбенезер. – Половина алфавита!

– У каждой свой смысл, – пояснил Берлингейм, – но все имеют отношение к соитию, бурям и двойственности Природы. Ваша «A», например – главная и сильнейшая буква из всех, божество в себе, ей поклоняются язычники огромного окружающего мира. Она представляет собой раздвоенную мужскую промежность, источник семени, а также – верхушкой и перекладиной – объединение двоих воедино, о котором я скоро скажу. Если поставить две «A» бок о бок, то узришь священные сосцы Матери-Земли, а также знак божественных Ашвинов[327], колесничих-близнецов из восточных преданий. Ваша «C» означает полумесяц, который, в свою очередь, напоминает плотскую саблю мужчины – без ножен и поднимающуюся на бой; две сплетённые «C» суть союз Неба и Земли, или Христа и его земной церкви…

– Ради всего святого, Генри, что это за тайны, которыми ты меня осыпаешь?

– Терпение, уже скоро, – сказал Берлингейм. – Ваша «H» живописует то же самое счастливое единение двух в одном: это зодиакальный знак Близнецов; мост между одинаковыми столпами света и тьмы, любви и учения, всякого такого; кроме того, это восьмая буква, а так как «8» есть мистический символ спасения (благодаря спаривающимся кругам), то неудивительно, что «H» является эмблемой примирения – претворения двух в одно.

– Снова эта загадка двух и одного! – восстал поэт.

– Никакой загадки не останется, когда узнаешь про «I» и «O», – сказал Берлингейм. – Во всех краях и во все времена народ считал, будто то, что мы видим, как «два», представляет собой падшие половины некоего древнего «одного»: то есть день и ночь, Земля и Небо или мужчина и женщина давным-давно были разъединены их греховными натурами, а падшая пара не станет благословенным целым до Второго Пришествия. Именно такова подоплёка истории Адама и Евы, басни Платона, падения Люцифера и Бог знает скольких ещё милых выдумок; об этом высказывается сам Создатель во второй эпистолии Папы Климента: Он объявляет, что Его Царствие придёт, «когда два станут одним, и наружное будет как внутреннее, и мужское соединится с женским». Потому все люди рассматривают акт совокупления как образ плодотворного союза противоположностей: объятие Божественных Близнецов, Два как Одно!

Эбенезер содрогнулся.

– И в этом случае, – с улыбкой продолжил Берлингейм, – ваши «I» и «O» становятся совершенно понятны: одно – мужское, другое – женское; вместе они являются великим египетским божеством Ио, венком на майском шесте в весёлый девичий праздник, жёлудем в шляпке, обрезанной крайней плотью иудея, генитальными буквами «P» и «Q», а также серебряным кольцом с печаткой, которое Анна надела тебе на палец на почтовой станции!

– Боже!

– Что касается остальных литер, то ваша «M» – это груди гор-близнецов, о которых я говорил; «S» – совокупление близнецовых «C» лицом к лицу, а также порождение священной «Z»; «W» – дубль-вы, как «M» – дубль-мы; «W», скажу я тебе, это пара «V», стоящих кулём к кулю, поэтому она есть знак Небесных Близнецов Индии – «Виртрахана», а также третья часть призыва друидов к их божеству, полностью – «I.O.W». «X», как «A» и «H», есть объединение Двух в Одно и в качестве такового почиталась задолго до убийства Христа; «Z» – зигзагообразная молния Зевса или любого другого бога по твоему усмотрению; в древних эмблемах она нередко дополняется кругами Божественных Близнецов…

– Довольно! – крикнул поэт. – Голова идёт кругом! В чём тут смысл, и какое отношение имеет всё это к нам с Анной?

– Да никакого, – откликнулся Берлингейм, – разве что я показал, сколь глубоко укоренены в человеке страх и почтение к близнецам, а также их связь с коитусом и погодой. По всей Африке рождение одинаковых детей сопровождается танцами развратнейшего толка: иногда этим как бы доказывается прелюбодейство матери, поскольку мужья обычно зачинают по одному ребёнку за раз; другие народы считают, будто с женщиной сношался Святой Дух, или у отца необычный лингам. На разных островах западного океана у дикарей принято швырять в стены домов, где родились близнецы, кофейные зерна: они полагают, что в противном случае один умрёт, поскольку подобные дети нарушают законы целомудрия, пребывая в объятиях ещё в материнской утробе! Во многих странах живущих близнецов нет вообще, потому что одного всегда убивают при рождении, но мёртвые или живые – они почитаются повсюду, и так происходит с незапамятных времён. У древних египтян были Таус и Таве из Серапеума[328] в Мемфисе, а также сестры Татаутис и Таебис – ибисы-служительницы из Фив; в Индии правили Яма и Ями[329], а также Ашвины, коих я упоминал ранее – они управляли Божественной Колесницей; персы поклонялись Ариману и Ормузду[330]; в древнееврейских мифах ведётся речь об Уце и Вузе[331], Хуппиме и Муппиме[332], Гоге и Магоге[333], Бне и Бароке[334], не говоря уже об Исаве и Иакове, Каине и Авеле – а то и, как принято у магометан, Каине и Аклиме, Авеле и Джумелле…

– Ах! – воскликнул Эбенезер.

– Некоторые считают, – продолжал Берлингейм, – что близнецами, как большинство богов Света и Тьмы, были Люцифер и Михаил. По той же причине древние эдессяне[335] Месопотамии, поначалу молившиеся Мониму и Азизу, решили рассматривать их как Иисуса и Иуду, вылупившихся из одного яйца!

– Невероятно!

– Не больше, чем сами Бог и Сатана…

– Не верю в это! – воспротивился Эбенезер.

– Тут вопрос не твоей веры, – рассмеялся Берлингейм, – а того факта, что другие человечишки считают сие истинным. Таково лишь переложение истории Сета и Гора или Тифона и Осириса, которых одни египтяне принимают за близнецов, а другие – просто за соперников. Но я переходил к грекам…

– Можешь пройти мимо, – вздохнул поэт. – Мне известно о Касторе и Поллуксе, сынах грома и молнии, а также о Елене и Клитемнестре, вылупившихся из яиц Леды.

– Тогда ты должен знать также об Идасе и Линкее, умертвивших Диоскуров; об Амфионе и Зете, которые разорили и заново отстроили Трою; об Ификле и Геракле, которые в одном предании – близнецы, а в другом – сводные братья, а также о Геспер и Фосфор, звёздах утренней и вечерней.

– А сейчас, полагаю, ты перейдёшь к Риму и скажешь о Ромуле и Реме?

– Да, – подтвердил Берлингейм, – не говоря о Пилумне и Пикумне[336] или Мутуне и Тутуне[337]. Из-за великого почитания этих античных близнецов оных переместили в христианскую Церковь, которой хватило ума канонизировать их. С тех пор греческие и римские католики молятся святым Ромулу и Рему, святым Кастулу и Полуевкту и даже святому Диоскору[338]; самые рьяные идут дальше и почитают как близнецов святых Криспина и Криспиниана, Флора и Лавра, Марка и Маркеллиана, Гервасия и Протасия…

– Слишком! – вскричал поэт. – Это чересчур!

– Ты ещё не слышал главного, – упорствовал Берлингейм. – Близнецами считают также святых Иоанна и Иакова, даже святых Иуду и Фому, поскольку «Фома» означает «близнец»[339]. Не буду морочить тебе голову Трифеной и Трифозой, которых в Послании к Римлянам приветствует Павел, а вместо них обратись-ка к арийским героям Балтраму и Синтраму, или к Кауту и Каутопату[340], а ещё к северным сказаниям о Зигмунде и Зиглинде[341] – кровосмесным родителям Зигфрида, или к Балдуру, духу Света у норманнов, и его недругу, тёмному Локи, который убил того ветвью омелы!

– Целое полушарие, переполненное божественными близнецами! – подивился Эбенезер.

Берлингейм улыбнулся.

– Однако для целого надобны полушария-близнецы: когда мы с Анной обратили взоры к западу, то обнаружили в сообщениях испанских и английских путешественников не меньшее изобилие Божественных Близнецов; не отличались в этом и бортовые журналы с отчётами о множестве странствий по Индийскому и Тихому океанам. Старик Кортес, когда насиловал славных Ацтеков, открыл, что они поклонялись Кетцалькоатлю и Тескатлипоке, а их соседи почитали Хун Хун Апху и Вукуб Хун Апху. Будь Писарро[342] и его отряды достаточно любознательны, чтобы спросить, они нашли бы в южном пантеоне таких близнецов, как Пачакамак и Вичома, Апокатекиль и Пикерао, Тамендонаре и Арикуте, Кару и Райру, Тири и Кару, Кери и Каме. Да что говорить – я и сам, справляясь там и тут у местных индейцев, узнал у Алгонкинов, что они почитают Менабожо и Чоканипока, а от Голых Индейцев севера – что они молятся Иоскехе и Тавискарону. От миссионеров-иезуитов я услышал о племени Зуньи, которое поклоняется Ахаюте и Матсаилеме; ещё одно – Навахо – чтит Тобадизини и Найенезкани; Маиду – Пемсанто и Онкоито, Квакиутль – Канигийлаку и Немокоису; Авикено – Мамасаланику и Ноакауа; все эти боги – близнецы. Кроме того, в далёкой Японии есть орда мохнатых карликов, которые молятся близнецам Ши-ача и Мо-ача[343], а средь богов южного океана правят великий Си Аджи Донда Хатахутан и его сестра-близнец Си Топи Раджа На Уасан…

– Меня с ума сведёт твоя карта!

– Клянусь, так их зовут.

– Неважно! Неважно! – Эбенезер встряхнул головой, будто приводя чувства в порядок. – Ты доказал самим скалам и тучам, что близнецовство – не великая редкость на этой земле!

Берлингейм кивнул.

– Во множестве таких пар близнецы выступают противоположностями и заклятыми врагами, как то Сатана и Бог, Ариман и Ормузд или Балдур и Локи, а их борьба отражает битву Света с Тьмой, убиение Любви Знанием или что угодно по твоему вкусу. Иные же пары воплощают двойственность человека, который наполовину ангел, наполовину зверь: в таких дуэтах один – смертный, а другой – небожитель. Третьи же суть боги блуда, как Мутум и Тутум или Пилумн и Пикумн; пусть они меньше, чем верховные божества, но памятны кровосмесной похотью, как Каин и его Алкима[344], и даже почитаемы за то, что зачали героя, как Зиглинда и Зигмунд. До чего же Анна любила истории о Зигфриде!

Поэт был так переполнен откровениями, что лишь отмахнулся.

– Но в чём бы ни состояла связь – в любви, ненависти или смерти, – заключил Берлингейм, – союз их всегда есть блеск, всеохватность, апокалипсис: нечто, чего жаждут и перед чем трепещут! Именно такого альянса всем сердцем желает Анна, как бы ни маскировал это её рассудок; именно сие заставило твою сестру обогнуть половину земного шара в поисках тебя, а вашего отца – искать её, чтобы вернуть домой. Именно к этому волей-неволей тянется, будто к свету цветок, твоё собственное сердце: превратить вас в одно – цельное и вскормленное, как никогда с рождения; или, словно стрелку к магниту, направить в гавань вашей судьбы! Того же жажду и я сам! И ничего более: я – Жених Всеохватности, Слиятель Противоречий, Супруг всего Творения, Космический Любовник! Генри Мор и Исаак Ньютон суть мои сводники и aides-de-chambre[345]; я часть за блистательной частью познал мою великую Невесту и возлюбил её disjecta membra[346], но томлюсь по Целому – по шипу в пазу, соединению полярностей, бесшовной вселенной, символом коей являетесь вы двое, in coito[347]! У меня нет родства, которое задаёт цель и место в порядке Природы – прекрасно: я пребываю вне Её и буду Ей господином и супругом!

Берлингейм настолько возбудился собственной риторикой, что в конце принялся расхаживать по каюте, жестикулируя, а голос его достиг высоты и звучности речи Энтузиаста[348]. Эбенезер, даже не будь он слишком смятен для скепсиса, едва ли усомнился бы в искренности прежнего наставника. Но он был ошарашен как осознанием, так и ужасом, потому схватился за голову и застонал.

Берлингейм остановился перед ним.

– Ты же, конечно, не станешь отрицать долю своей вины?

Поэт покачал головой и ответил:

– Я не стану отрицать, что душа человека глубока и пестра, словно Небесные сферы, или что в зародыше он обладает совокупностью полюсов и возможностей. Но меня потрясли твои слова о нас с Анной!

– Что я такого сказал, помимо того, что вы – люди?

– Этого вполне достаточно, – вздохнул Эбенезер.

К тому времени восточный горизонт ярко озарился солнцем, и «Пилигрим» ходко шёл по Заливу в направлении Пойнт-Лукаута и Сент-Мэри-сити. Другие пассажиры проснулись и засуетились у себя в каютах. По предложению Берлингейма оба закутались в шарфы и куртки, после чего вышли на палубу, где было удобнее говорить приватно.

– Откуда ты знаешь, что Анна в Сент-Мэри? Почему она не поехала сразу в Молден?

– В этом виноват твой слуга Бертран, – ответил Берлингейм и, рассмеявшись при виде оторопи Эбенезера, признался, что в сентябре, отправив лакея из дома капитана Митчелла в Сент-Мэри-сити, он поручил тому не только забрать поэтов сундук, но и по возможности предъявить на оный права под видом самого Лауреата, чтобы сбить Джона Куда со следа, пока они будут добираться до Молдена. – Для этого я опрометчиво одолжил ему твоё предписание…

– Моё предписание?! Значит, это правда – ты выкрал его в Англии!

Берлингейм пожал плечами.

– Не я ли собственноручно его начертал? Да и не вышло бы хуже, будь Паунд уверен в твоей личности? Так или иначе, задание твоего слуги было отчасти опасным, и я подумал, что если Куд похитит или убьёт его с бумагой на руках, то может счесть самозванцем тебя самого – это полностью перенаправит его компас! Однако же Бертран, похоже, не удовольствовался вызволением твоего сундука и прошёлся по Сент-Мэри-сити парадом, объявляя о своей должности в каждой ночлежке и кабаке.

Потому и вышло, сообщил далее Берлингейм, что Анна, достигнув какое-то время тому назад порта Сент-Мэри, поневоле решила, что брат её находится в городе, и сошла на берег, чтобы его разыскать.

– Сам я ничего об этом не слышал, пока к капитану Митчеллу не заявился старый Эндрю; в Лондоне он узнал о моём местопребывании и, как ты, подумал, будто его дочь приехала с намерением стать моей женой. Однако он убеждён, что и сын участвует в заговоре, зачем-то сводит нас: когда он не сегодня завтра узнает о положении дел в Молдене, то решит, что ты бежал с нами в Пенсильванию, куда стремятся все, кто скрывается от ответственности – поверит в это тем более потому, что с момента высадки Анны никто не видел и не слышал ничего ни о ней, ни о лже-Лауреате. – Берлингейм со свистом втянул воздух краем рта. – Я собирался остаться с Эндрю под видом Тимоти Митчелла, дабы остудить его гнев и узнать о связи того с лордом Балтимором, но столь напрасны были мои поиски родни в этом мире и так много они возбудили негодования, что играть эту роль далее небезопасно.

Эбенезер осведомился о теперешних планах наставника.

– В Сент-Мэри мы сойдём, – сказал тот. – Ты отправишься по людным местам расспрашивать об Анне и Эбене Куке, а я в одиночку пущусь на поиски Куда.

– То и другое сразу? Разве не важнее сперва отыскать мою сестру, пока с ней не стряслась какая-нибудь беда?

– Это лишь два пути, ведущие к одному финалу, – ответил Берлингейм. – Никто лучше Куда не ведает, что творится в Мэриленде, и почём нам знать – он мог уже схватить обоих. К тому же, если я вотрусь к нему в доверие, этот человек способен помочь нам вернуть твоё поместье. В конце концов, он только порадуется, если услышит, что Лауреат Мэриленда – его союзник!

– Не так быстро, – возразил Эбенезер. – Я, быть может, и разуверился в Балтиморе, но Джону Куду не присягал. В любом случае, как тебе прекрасно известно, Лауреатом я никогда не был, а даже если бы был, то больше не буду. Взгляни. – Поэт извлёк из-за пазухи конторскую книгу и предъявил Берлингейму законченную «Мэрилендиаду», которую, отказавшись от панегириков, переименовал в «Торговца дурманом». – Назови эту вещь неуклюжей, – молвил он вызывающе, – но она честна и может уберечь от моих злоключений других.

– Душевное бывает безыскусным, и наоборот, – постановил заинтересовавшийся Берлингейм.

Он положил раскрытый гроссбух на перила и несколько раз внимательно перечёл сочинение, пока «Пилигрим» спешил по Заливу к Пойнт-Лукауту, где в Чесапикский Залив впадает река Потомак. Хоть наставник не дал ни хвалебных, ни хульных комментариев, он, когда пришло время пересаживаться на лихтер до Сент-Мэри-сити, настойчиво предложил направить поэму далее с «Пилигримом» Бену Брэггу в «Знак Ворона» на Патерностер-роу.

– Но он уничтожит её! – воскликнул Эбенезер. – Помнишь же, как я в марте натолкнулся на эту книгу?

– Не уничтожит, – заверил Берлингейм. – Брэгг обязан мне тем, чего я не стану описывать.

Времени на обдумывание предложения не оставалось: не без дурных предчувствий поэт позволил бывшему наставнику доверить «Торговца дурманом» капитану барка, который также вернул остаток его платы за проезд до Англии, и после этого спутники отправились паромом в Сент-Мэри-сити.