Пятнадцать промороженных миль от Кук-Пойнта до кембриджской пристани Эбенезер дрожал не только от ветра, но не впервой и от простого омерзения к себе, которое накатывало спазмами, меж коими он мог подтверждать решающую ценность своего искусства и вытекающую из неё ценность собственной независимости: поэт трясся, главным образом, от страха, что за ним последует Джоан или его узнают, задержат и вернут в Молден как беглого должника. Он прибыл в сердце графства ещё до рассвета: на постоялом дворе и в здании суда было темно, но в бухточке маячил «Пилигрим» с горящими на стеньге и по левому борту фонарями, а люди на палубах, как и на пристани, гнули в их свете спины, готовя корабль к смене приливно-отливного потока. Луна, теперь уже почти севшая, скрыла все звезды, кроме утренней; Эбенезер с удовольствием представил, что та висит над меридианом Лондона, подобно той древней, что появилась над Вифлеемом, и направляет его в колыбель судьбы.

«Генри Берлингейм превратил бы сей образ в фарш, – подумал он и, привязав лошадь, нервозно направился к причалу. – Не знаю, кто я – Волхв, Мессия, Лазарь или Блудный Сын».

Он не успел пройти далеко средь трудившихся грузчиков, когда на плечо его легонько легла рука и кто-то сзади спросил:

– Так быстро покидаете Кук-Пойнт, господин Лауреат?

Эбенезер повернулся взглянуть на своего поимщика. Человек, которого он увидел, хотя и казался смутно знакомым, не был из тех, чьи намерения поэт мог уверенно расценить как враждебные – грязный, оборванный старикан с нечёсаной бородой и без парика; худой, словно скелет, а занят он был тем, что свёртывал пеньковые тросы.

– Кто вы такой? – вопросил Эбенезер.

Тип выказал великое изумление.

– Вы даже не узнаёте меня? – вскричал он, как будто такая возможность была слишком хороша для правды.

Лауреат тревожно всмотрелся: если не брать в расчёт метаморфозу сугубо волшебную, то этот человек не был Берлингеймом, Макэвоем, Соутером, Смитом и Эндрю Куком. Ни его платье, ни занятие не выдавали и шерифа графства.

– Я не знаю ни вас, ни причины, по которой вы ко мне пристаёте.

– Ах, полно вам, мистер Кук, сэр, не бойтесь. Мне всё равно, куда вы плывёте и плывёте ли, а если бы и не было всё равно, то не важно: сами видите, я лишь портовая крыса и не могу вас остановить.

– Тогда прошу позволить мне удалиться, – сказал Эбенезер. – Мне нужно немедленно найти проход к тому кораблю.

– В самом деле? – Грузчик расплылся в беззубой улыбке и стиснул плечо поэта. – А мадам Кук плывёт с вами, или дела удерживают её в Молдене?

– Сейчас же уберите руку и вашу наглость, иначе я сделаю так, что вас вышвырнут! – пригрозил Эбенезер. Говорил он гневно, но в душе ужасался перспективе оказаться задержанным. За ними уже с интересом наблюдал джентльмен, стоявший чуть дальше.

– Вы мало чем можете навредить мне, – издевательски осклабился грузчик. – Жалованье у меня такое, что пусть вышвыривают, не беда, ниже дна я не упаду. Можете считать, что я тот, кому нечего терять, потому что всё уже потерял.

– Это печально, – начал Эбенезер, – но я не понимаю…

– Знайте, господин Поэт, что недавно я сам был джентльменом с лошадью и собакой, с париком и камзолом; отвечал за множество табачных полей, но благодаря вам, сэр, ныне для меня удачный день, если работа изматывает так, что я засыпаю, не замечая урчания брюха; я хожу в лохмотьях и не пожинаю ничего, кроме вшей, обмороза и чирьев.

Не веря ушам, Эбенезер нахмурился.

– Благодаря мне? – Он вдруг узнал приставалу и опасливо вздрогнул. – Вы Спурданс, надсмотрщик моего отца!

– Не кто иной, как он самый, который был обманут вашим папашей, пал жертвой заговора вашего нечестивого дружка Тима Митчелла и разорился вашими трудами!

– Нет, нет! – запротестовал Эбенезер. – Вы знаете далеко не всё! – К своему смятению он увидел, что заинтересованный джентльмен подступил ближе. – Вас погубила моя несчастная невинность!

– Слепы вы, а не я! – возразил грузчик. – Знаю, что Молден вы отдали по неведению, а также мне, как и вам, известно, что Тим Митчелл – не Тим Митчелл, а Сьюзен Уоррен – не Сьюзен Уоррен. Но ещё я знаю, что старый капитан Митчелл, каким бы он ни был коварным и бесчеловечным негодяем сколько-то лет назад, в последнее время находился во власти вашего приятеля! Это Тим Митчелл – главный сутенёр, кем бы он ни был и на кого бы ни работал; это он управляет опиумной торговлей от Нью-Йорка до Каролины; это он сговаривается с мсье Кастином и Голыми Индейцами; это он заключает контракты с вашим отцом и остальными, чтобы превращать их особняки в бордели и опиумные притоны; теперь табачный рынок рухнул, и горе честному надсмотрщику, который ничего с него не получит! – Спурданс схватил Эбенезера за другое плечо и подтолкнул к борту судна. – Не разори его какой-нибудь болван вроде вас, не отличающий чёрного от белого, бедолагу уволил бы продажный хозяин; вынеси он зло на публику, все соседи набросились бы на него, как один, чтобы не пресеклись их удовольствия, а если бы несчастный доставил неприятности вашему безымянному дружку…

– Осторожнее, сэр, борт! – крикнул джентльмен, приближаясь, и обнажил короткую шпагу.

– Я бессилен! – задохнулся Эбенезер, прозревая опасность. – Этот человек…

– Отпусти его! – приказал незнакомец.

Спурданс дико взглянул на клинок.

– Мне нечего терять, побери вас чёрт! Этот негодяй и его дьявольский подельник…

Незнакомец хлестнул его по лицу фухтелем шпаги, и прежде, чем тот успел собраться, острие упёрлось Спурдансу в горло.

– Ни слова больше об этом, – прошипел джентльмен, – ни сейчас, ни потом, иначе оно станет твоим последним на земле. – Сошедшимся грузчикам незнакомец объявил: – Этот полоумный напал на господина Кука, Лауреата-Поэта Мэриленда! Если он ваш товарищ – заберите его отсюда, пока я не натравил на него шерифа.

Несмотря на высокую вероятность того, что опасаться быть опознанным уже поздно, Эбенезер всполошился, когда прозвучало имя. Однако поведение незнакомца привело грузчиков в трепет: двое помогли побитому Спурдансу дойти до постоялого двора, а третий вызвался переправить обоих джентльменов на «Пилигрим».

– Боже, сэр, вы спасли мне жизнь! – сказал Эбенезер.

– Почитаю за честь, мистер Кук, – ответил тот. Он был невысок, черняв и крепкого сложения, ощутимо старше поэта; имел натуральные серо-стальные волосы и бородку того же оттенка, а вот куртка, башмаки и бриджи, хотя и простого пошива, были из дорогого на вид материала.

– Гичка «Пилигрима» вон там, – сообщил незнакомец. – Я Николас Лоу из Талбота, направляюсь в Сент-Мэри-сити.

Но едва он назвался, как лицо его высветилось фонарём прохожего грузчика: Эбенезер сразу узнал эти ясные глаза, порченые зубы и ахнул:

– Генри!

– Николас, – повторил Берлингейм. – Николас Лоу из графства Талбот. Вы путешествуете один, сэр? Насколько я понял, вы были женаты.

Поэт покраснел.

– Я… Я постараюсь объяснить, Генри, когда будет время. Но, Боже, ты же поразил Спурданса не из-за меня?!

– Других причин не было, – сказал Берлингейм. – Мужчина может видеть друга в нужде, но не потерпит друга в кровавой беде. И называй меня Николасом, пожалуйста, потому что меня зовут Николас.

– Какие ужасы он наговорил о тебе и об отце! Мне дурно!

– Нелепая чушь.

Эбенезер покачал головой.

– Но зачем ему лгать? Он же сам заявил, что терять уже нечего.

– Даже если человеку нечего терять, то этого мало для доверия, – ответил Берлингейм. – Особенно если он что-то выгадывает благодаря сему факту.

– Ему нечего и выгадывать, если много теряет, – горько добавил Эбенезер, размышляя о нападении на Спурданса.

– Однако убери все перспективы приобретений и потерь. Тогда, невзирая на то, что твой свидетель имеет в качестве грота Правду, его рулём будет Фантазия, а ветром – изменчивый Случай.

– Значит, ты хочешь, чтобы я думал, будто доверия не заслуживает никто? – спросил Эбенезер. – Сдаётся мне, у такого цинизма имеется мотив!

– То, что святой называет цинизмом, – пожал плечами Берлингейм, – человек светский зовёт здравым смыслом. Факт таков, что доверять можно всем людям, но не в одном и том же. Как я могу препоручить морскому капитану жизнь, но не жену, так я могу положиться на намерения Бена Спурданса, но не на его сведения. Доверять человеку во всём станут только дети, дураки или несчастные, ослеплённые любовью, как бедная Джоан Тост.

Лицо Эбенезера запылало.

– Ты знаешь про мой позор?!

Берлингейм пожал плечами.

– То, что мы не ангелы – это позор человечества, согласен? Что такого стало мне известно, кроме того, что ты – человек, а Джоан Тост – дура, как я и говорил?

– Но я – ещё один дурак! – всхлипнул поэт. – Что, если не любовь к тебе, все эти месяцы закрывало мне глаза на твоё поведение, затыкало уши в ответ на твои же признания и жуткие сообщения других, так расстроило рассудок, что я оправдываю твоё откровенное малодушие?

– Ты веришь этому олуху надсмотрщику, – презрительно сказал Берлингейм. – Почему бы тебе тогда не заглотить ещё и крючок, и подлесок – поверить тем, кто говорит, будто это я свёл Куда с Джейкобом Лейслером и запустил всю цепочку революций? Почему бы не согласиться с теми джентльменами, которые производят меня в главные пособники Папы, или короля Людовика, или Якова Второго, или Уильяма Пенна, или самого дьявола?

– Я больше никому не верю, – ответил Эбенезер. – Не верю ни во что на свете, кроме того, что Балтимор – образец добродетели, а Куд – чистое воплощение зла.

– Тогда я вынужден сделать твоё разочарование полным, – сказал наставник. – Но идём на корабль, а не то уплывёт без нас. – Он направился к гичке «Пилигрима», Эбенезер же замешкался. – Давай, что тебя держит?

Поэт прикрыл глаза.

– То же, что гонит вперёд – стыд и страх!

– Это cantinières[320] всех великих предприятий, и с ними приходится жить.

– Нет, – возразил Эбенезер. – Наш разговор подрезал крылья моей решимости: я не могу бежать в Англию.

– Я тебя и не звал – только в Сент-Мэри-сити со мной, по неотложному делу.

Эбенезер покачал головой.

– Каково бы ни было твоё дело – правое или неправое – меня оно более не касается.

– Твоя сестра Анна – тоже? – улыбнулся Берлингейм. – Именно с ней я собираюсь увидеться в Сент-Мэри-сити.

– Анна в Мэриленде?! Что за новый кошмар?

– Здесь и сейчас у нас нет на это времени, – рассмеялся Генри и повёл Эбенезера за руку к ожидавшей гичке. – Видишь, как «Пилигрим» травит якорь? Смена вод начинается.

Поэт ещё секунду сопротивлялся знакомым, призывным чарам бывшего наставника, но известие об Анне – хотя он допустил, что и оно лживо – было слишком удивительным и интригующим, а потому не могло остаться без внимания. Во время переправы в бухту Эбенезер рассеянно ощупал кольцо, как поступал всякий раз, когда вспоминал о сестре, и с лёгким шоком сожаления ощутил рыбную кость вместо серебра.

«Что теперь делает Джоан?» – подумал он и украдкой опустил кольцо в карман, дабы то не навело Берлингейма на расспросы.

Так как у него не имелось багажа, кроме конторской книги, запись пассажиром на «Пилигрим» заняла считанные минуты. Ко времени, когда на плоском горизонте обозначился солнечный ободок, корабль оставил Каслхейвен-Пойнт по левому борту и устремился в открытые воды Чесапикского залива. Желая и согреться, и не увидеть Кук-Пойнт вновь, Эбенезер настоял на том, чтобы они спустились вниз, и тотчас потребовал сообщить новости об Анне.

– Судя по тому, что ты рассказал в кембриджской таверне, – проговорил он устало, – она приходится близнецом, скорее, Джоан Тост, чем мне. Но если Анна и вправду пересекла океан, то с целью, мне сдаётся, не столь благочестивой, как у Джоан. Что ты узнал о ней, Генри?

– Всё по порядку, – ответил Берлингейм. – Для начала настоятельно прошу тебя называть меня Николасом Лоу. Твоего друга и наставника Берлингейма больше нет, он погиб от собственной руки.

– Нет, Генри, – утомлённо отмахнулся Эбенезер. – Я сыт по горло интригами и притворством. Мне всё равно, как и зачем ты замаскировался.

– Тут дело иное, – упорствовал друг. – Клянусь, что Ник Лоу – моё законное имя. Помнишь, с какой целью я впервые очутился в Дорсете, помимо того, чтобы проводить тебя в Молден? Отыскать Уильяма Смита, который располагает некой частью тайной истории Джона Смита.

– Пресвятая Мария, кажется, минуло лет десять с той поры! Ты хочешь сказать, будто забрал бумаги у твоего приятеля бондаря и по ним выяснилось, что тебя зовут Николас Лоу?

– Не спеши, не спеши, – посмеялся тот. – Всё куда запутаннее. Я ещё не завладел ими, но когда впервые узнал, что бумаги у Смита, то просто из любопытства спросил, какова участь, постигшая сэра Генри Берлингейма в последней части, и, помимо прочего, поинтересовался, упоминаются ли там его потомки. Тот ответил, что, насколько помнит, с Берлингеймом вообще ничего не случилось: Джон Смит каким-то образом исхитрился лишить девственности шлюху-дикарку, и вскоре они оба вернулись в Джеймстаун.

Эбенезер наморщил лоб.

– Какая девственность? В прошлый раз я читал ту часть, которую ты отнял у иезуита, и она кончалась их пленением.

– Это-то и печально, – ответил друг. – У бондаря вовсе не история Смита, а фрагмент «Приватного журнала сэра Генри Берлингейма», в котором повествуется о приключении Смита с Покахонтас. В плимутской карете ты и читал первую. Понимаешь двойную важность этих новостей?

– Я понимаю, что твои поиски оказались бесплодными, если только в Мэриленде не найдётся других Смитов, которым ты будешь грозить кастрацией.

Берлингейм расхохотался.

– Ты даже не представляешь, до какой степени уместны твои слова! Но да, из этого следует один вывод: насколько я знаю, история Смита заканчивается в том месте, которое мы прочли последним; остальное либо утрачено, либо не было написано, а имя сэра Генри в отчётах больше не появляется. Узнав об этом, мне пришлось признать своё поражение, надежду установить мою личность – потерянной, но тут я решил создать таковую извне. Я отправился к полковнику Генри Лоу из Талбота, которого годы тому назад спас от пиратов Тома Паунда, и, объяснив, кто такой, испросил о спасении, в свою очередь, моей жизни через усыновление меня. Так родился Ник Лоу – из ничего и без родовых мук.

– Признаться, с трудом нахожу надобность во всём этом, – сказал Эбенезер, – и ещё меньше понимаю, как сие спасёт твою жизнь. Но Бог свидетель, это не первый твой загадочный поступок.

– Если считаешь его загадочным, то ещё раз осмысли тот факт, что у бондаря хранится не история Смита, а «Приватный журнал» сэра Генри. Помнишь, как я раздобыл его первую половину? Выкрал в Англии письма Куда у его курьера Бена Рико! «Приватный журнал» находился в распоряжении именно Джона Куда, а не Балтимора!

Вопреки нежеланию выказывать сколь-нибудь серьёзный интерес к делам Берлингейма, Эбенезер не сумел скрыть любопытства, вызванного сим откровением.

Генри продолжал:

– Сначала после того, что я узнал от Бена Спурданса, меня не особенно удивило, что Куд доверил бумаги Биллу Смиту, ведь тот был главным подручным капитана Митчелла на Восточном побережье. Но чем больше я размышлял, тем мутнее казалась история: если Смит был из окружения Куда, то почему имя бондаря попало в список, который я получил от Балтимора? И чем объяснить то чудесное совпадение, что Куд, как и Балтимор, доверил свои бумаги людям с фамилией «Смит»? Лишь через несколько дней после твоей женитьбы, когда мне удалось переговорить со Спурдансом в кембриджской таверне по существу дела, я узнал, что Куд вообще не давал Смиту никаких документов – бондарь давным-давно украл их у Бена. Это Спурданс – пособник Куда, и значительность доставшегося приза побудила Билла Смита стать пособником Балтимора. Фактически, именно этот случай и заставил Балтимора разделить драгоценный журнал Ассамблеи надвое – не натрое, как мы полагали – и доверить половины двум иным друзьям по имени Смит. У него имеется склонность к подобным театральным приёмам, но этот выверт дорого ему обошёлся.

– Получается, Смит – слуга Балтимора, а Спурданс – Куда? – спросил Эбенезер, не веря ушам. – Как же такое возможно, если один – законченный негодяй, а другой, при всём его норове, человек честный? И как агент Балтимора поставляет опиум и шлюх капитану Митчеллу – то есть Куду? Ай, сдаётся мне, что здесь преобладает скорее удобство построения, а не правда; этот рассказ – сплошная хитрость, и ты соткал его челноком интриги на ткацком станке моей доверчивости! В общем, история создана из ничего, а потому даже не сходится воедино. Это ткань противоречий.

– Так оно и есть, – признал Берлингейм, – если исходить из допущений, которые руководили нами обоими. Но мы подобны одному шведскому штурману, которого я знавал в Барселоне: он выдумал хитрый способ определять долготу по звёздам и был необычайно точен во всех отношениях, кроме одного – до самого смертного часа этот человек не мог припомнить, находится Антарес в созвездии Скорпиона, а Арктур – в созвездии Волопаса, или наоборот. В результате он как-то вычислил долготу по Антаресу с азимутами Арктура и посадил корабль на Гудуинские мели! Проще говоря, я знал, что Митчелла поддерживает какая-то могущественная внешняя сила, ведо́мая чем-то более зловещим, чем простая выгода, и, поскольку всё устроено хитроумно, сперва предположил, что во главе стоит Куд. Альтернатива не осеняла меня до той самой истории со Спурдансом и Биллом Смитом…

Эбенезер сидел, изнеможённо сгорбившись, но теперь выпрямился.

– Ты же не собираешься сказать, что в перевозки Митчелла замешан Балтимор?!

Берлингейм хладнокровно кивнул.

– Не просто «замешан», Эбен: он сердце, мозг и рука всего! План лорда в том, не меньше, чтобы так обессилить англичан в Америке опиумом, а дружественные селения дикарей – заразой, что несколько правительств сдадутся французам и Голым Индейцам мсье Кастина. После этого пообещал вмешаться сам Папа – он объединит все колонии в одну огромную католическую епархию, а Балтимор в награду за труды станет коронованным императором Америки при жизни и католическим святым – после смерти!

– Но это абсурд! – воспротивился Эбенезер.

Берлингейм пожал плечами.

– В том, что за Митчеллом стоит Балтимор, я уверен, а если взглянуть через призму этого знания, то вся история Провинции предстанет иной: быть может, истинными героями были старый Уильям Клейборн с Пенном, губернатором Фендаллом и остальными, а чудовищем – Балтимор? Всё, что мне известно о Куде – это то, что он выступал против мэрилендских правительств: тебе не приходило в голову, что все они могли быть такими же продажными, как сам Балтимор, а Куд, как Сатана Мильтона[321], заслуживает нашего сочувствия больше, чем осуждения?

Эбенезер прижал ко лбу ладонь и содрогнулся.

– Такая перспектива потрясает меня!

– В конце концов, есть и факты – я был главным интриганом Балтимора все эти четыре года и посвящён в них больше, чем знал Саллюстий о Катилине[322]. Трудность в том, что даже внешне они сомнительны – вдвойне, если допустишь, как подобает людям мудрым, что злое деяние можно совершить с добрым намерением, а доброе – со злым; и втройне, если сочтёшь, что правое и неправое подобны движению по ветру и против ветра, а это зависит от точки зрения, широты, обстоятельств и времени. Короче, история напоминает водопои в дебрях Африки, о которых я слыхал: там самые разные твари пьют бок о бок с равной для себя пользой.

– Но что же остаётся, как не заявить, будто доступные факты – ничто для вынесения суждений? – спросил Эбенезер. – Не это ли я подтвердил минувшей осенью ценой своего имения?

– Вовсе нет, – ответил Берлингейм, – потому что судья надевает свои ценности вместе с мантией и париком, они предоставляются ему легионом судимых; у жюри присяжных же нет иного дела, кроме как решать по фактам. Вдобавок последние видят стороны воочию, слушают показания, а потому способны делать выводы об их характере. При всей печальной известности Джона Куда, я ни разу не встречал человека, который видел бы его воочию; точно так же, несмотря на славу, влиятельность и то великое доверие, которое Балтимор оказал мне, сам я видывал лорда не больше, чем ты.

– Как такое возможно?

Берлингейм ответил, что все его сношения с последним осуществлялись через посыльных, так как тот, ссылаясь на болезнь, уединился в своих покоях.

– Сейчас, – сказал он, – Балтимора невозможно увидеть, однако недавно я торжественно поклялся себе: если на свете и впрямь живёт такое создание, как Джон Куд, который побывал католическим священником, служителем Церкви Англии, шерифом, капитаном, полковником, генералом и Бог знает, кем ещё, то я с ним встречусь лицом к лицу и спрошу, за что он борется! Я направляюсь в Сент-Мэри-сити как раз для того, чтобы найти его, и Анну тоже.

При упоминании сестры все мысли о политиках Мэриленда выветрились у поэта из головы, и он снова требовательно спросил, почему Анна с Эндрю пожаловали в провинцию так задолго до запланированного срока.

– Цель твоего отца прояснится, если я скажу тебе, что прибыли они не вместе, – ответил Берлингейм. – Он отправился, чтобы разыскать её, и, возможно, переговорить с Митчеллом. В последний раз, когда я видел его, Эндрю думать не думал, что у него больше нет имения в Мэриленде, но сейчас, наверное, уже слышал новости…

– Значит, обвинение Спурданса справедливо, и мой отец с Митчеллом заодно?!

– Насколько я знаю, пока ещё нет, но вскорости так и случится. С войной, нехваткой чужеземных рынков, несносной погодой, недостаточным количеством кораблей и выносливых растений, с мухами, земляными червями, рогатыми гусеницами, пожарами, морозами, опасностью с моря и от врагов табачный плантатор пребывает сегодня в тяжёлом положении. Кто-то продал половину владений, чтобы очистить оставшиеся; кто-то принялся сеять нечто другое, едва ли стоящее трудов; третьи перебрались в Пенсильванию, где почва ещё не настолько выщелочилась и выдохлась, а некоторые, кому не по душе такие альтернативы, перешли от земледелия к занятиям более прибыльным. У меня есть основания думать, что старый Эндрю перед отплытием имел по этому поводу аудиенцию у лорда Балтимора, иначе ему было бы незачем направляться из Пискатауэя прямиком к капитану Митчеллу, где я и Джоан заметили его два дня тому назад. Тогда-то мы и бежали вдвоём: она – предупредить тебя о его присутствии, я – заключить сделку с полковником Генри Лоу и встретить вас обоих здесь. Мне больше нельзя оставаться у Митчелла не только потому, что я узнал о безнадёжности своих поисков, но и потому, что настоящий Тим, как я слышал, уже на пути в Провинцию. Более того, иезуитский священник Томас Смит, которого мы навестили близ Оксфорда, пожаловался лорду Балтимору на моё дурное с ним обращение, так что на меня взирали с подозрением со всех сторон.

– Но чёрт побери! – вскричал Эбенезер. – Что с моей сестрой? Где она и зачем приехала в Мэриленд?

– Ты знаешь причину не хуже меня, – ответил Берлингейм.

– То, что она любит тебя?! – простонал поэт. – Ах, Господи, как бы порадовали меня такие новости во время оно! Но теперь, когда ты известен мне как воплощённая похоть, я чувствую то же, что Мать Церера после того, как Плутон взял в жены Прозерпину. И ранен – поистине, ранен до глубины души – когда думаю, как превознесла сестра мою невинность, присовокупила к ней свою там, на почтовой станции в Лондоне, и скрепила наши девственные обеты серебряным кольцом! Всё это было коварным и жестоким обманом: ты давно лишил её невинности в летнем доме и совокуплялся с нею в Лондоне за моей спиной, даже в самый день моего отъезда до того, как я закончил дела с Беном Брэггом – ваша парочка миловалась и куковала у всех на виду. Криводушие! Какое бесстыдное удовольствие она, должно быть, испытывала, клянясь мне в целомудрии, в тот самый момент, когда ещё ощущала на себе твои руки и желала очередного экзерсиса в твоей постели! Теперь понятно, почему то последнее прощание смутило меня. Так же с кольцом: она настолько прикипела к тебе, стоявшему скрытно поодаль – и десяти ярдов не было – что представляла, будто надевает его на палец тебе, и чуть не лишилась чувств от этой фантазии!

– Хватит – приказал Берлингейм. – Если ты, правда, веришь в сей вздор, то ты не столько невинен, сколько глуп!

– Отрицаешь?! – возопил Эбенезер. – Ты отрицаешь, что именно из-за этой похабной связи отец изгнал тебя из Сент-Джайлса, как только ему стало известно?

– Нет, не совсем.

– А грязная похвальба в кембриджской таверне! – гневно поднажал поэт. – О том, что сестра умоляла тебя взять её, и выставила свои секреты на твой обзор, и сходила с ума от радости в твоих скользких игрищах? Теперь ты и это отрицаешь???

– По сути довольно верно, – вздохнул Берлингейм, – но вот чего ты не понимаешь…

– Тогда в чём моя глупость, кроме того, что я слишком превозносил её, и это не позволяло мне понять: обычная похоть, испытываемая к тебе, привела Анну в наши комнаты на Темз-стрит, и та же самая чудовищная похоть погнала её на край света греть твою постель!

– Довольно, дурень! – воскликнул Берлингейм. – Правда, любовь ведь и погнала её сюда, или похоть, если тебе так угодно; но любовь или похоть – о, Иисусе Христе, Эбен! – неужели ты так и не понял, что все эти годы именно ты её объект?