Волнение было велико до такой степени, что лишь очутившись в своей комнате, всё ещё освещённой свечой, Лауреат вспомнил, что у него нет пистолета, дабы покончить с собой, и даже сабельки нет – его собственную украли из кукурузы вместе с остальным нарядом и так и не вернули. Услышав, что компания мчится по лестнице вверх, он в отчаянии бросился на кровать.

Сьюзен первой достигла двери; лишь глянув на него, она велела другим остановиться.

– Мы подождём внизу, – буркнул Смит. – Но присмотри, как бы не вышло беды. Мне незачем, чтобы его дурные мозги разлетелись по всему дому.

Поэт выслушал это, уткнувшись в лоскутное одеяло. Сьюзен притворила дверь и села на край кровати.

– Хотите снести себе голову? – осведомилась она.

– Последнее невезение, – ответил Эбенезер. – У меня нет ни пистолета, ни денег, чтобы его купить. Похоже, этим вечером ты не овдовеешь.

– Отцовский гнев будет так ужасен?

– Иисусе Христе, это за гранью воображения! – простонал он. – Но даже если бы он был само милосердие, мне слишком стыдно с ним видеться.

Сьюзен вздохнула.

– Странно будет стать вдовой человека, который не брал меня в жены.

– И не возьмёт! – Эбенезер злобно сел. – Тебе-то что с твоим опиумом и дикарями из сушильни?! Выходи за моего друга Генри Берлингейма, он женится на тебе вместе с твоей свиньёй – вот отличная партия!

– Мир – странное место, полное зла, – пробормотала Сьюзен.

– По крайней мере, эта вшивая провинция, прелести которой мне полагалось воспевать! – Поэт покачал головой. – Ах, Господи, я не хочу тебя обидеть, прости за эти слова.

– Вас постиг тяжёлый удар, но умоляю, не говорите больше о пистолетах, – сказала Сьюзен. – Бегите, если должны, и начните где-нибудь заново.

– Куда бежать? – крикнул Эбенезер. – Лучше уж пистолет, чем ещё один день в Мэриленде!

– Назад в Англию – спрячьтесь до отхода флотилии, вот и избавитесь от отца.

– Замечательно, – горько сказал Лауреат. – А капитана за переправку поцеловать?

– Мистер Кук! – вдруг прошептала Сьюзен. Она склонилась над ним и схватила за плечи. – Нет – Эбенезер! Муж мой!

– Что такое? Что ты делаешь?

– Постой, послушай меня! – настояла она. – Да, я шлюха и презренная кошёлка, погубленная дурным обращением. Да, выбор у тебя был невелик, и ты женился на мне, и нет причины меня любить. Но повторяю: жизнь – странная штука, полная вещей, которые тебе и не снились! Не всё таково, как ты думаешь, мой голубок!

– Святые угодники!

– Я люблю тебя! – прошелестела она. – Давай сбежим вместе из этой гибельной клоаки и начнём в Англии новую жизнь! В Лондоне бедняки могут разыграть множество трюков, я знаю их уйму!

– Но Пресвятая Дева, – воспротивился Эбенезер, хватаясь за самую деликатную отговорку, какую сумел найти, – мне за себя-то не заплатить, не говоря уж о двоих!

Сьюзен не смутилась.

– Ты женился на продажной лоханке, – заявила она. – Ради того, чтобы навсегда избавиться от Мэриленда, я обращу мой позор к нашей пользе.

– Что ты собираешься делать?

– Нынче же поспешу в сушильню и заработаю всю сумму.

Эбенезер мотнул головой.

– План благородный, – вздохнул он. – Такое блудодейство, по-моему, больше похоже на мученичество и достойно благоговения. Но я не могу ехать.

Она отпустила его.

– Не можешь?

– Нет, даже если сменю имя, лицо и мне удастся навсегда избежать отцовского гнева. Живые – суть рабы памяти и совести: если мы уедем, то первая измучит меня мыслями о родителе и сестре Анне, а вторая… – Поэт помедлил. – Я не могу выразиться короче или не так жестоко, как следующим образом: девять месяцев тому назад я объяснился в любви лондонской девушке Джоан Тост и предложил ей мою невинность, которую она отвергла. Именно после этого я поклялся оставаться целомудренным, как священник, и служить богу поэзии. У этой Джоан Тост был любовник, её же сутенёр, и пусть отец отослал меня в Мэриленд его стараниями и имеются все основания полагать, что его возлюбленная исполнилась ко мне презрения, она всегда оставалась в моих мыслях, и я ни разу не нарушил обета даже в самых страшных невзгодах. Поэтому представь, как тронут я был, узнав, что она последовала за мной, движимая любовью! Теперь Молден уже не мой, а моя Джоан скрылась из виду, но не важно, погнушалась ли она мною, никчёмным нищим, или воссоединилась со своим любовником Макэвоем – сюда она, как и он, прибыла из-за меня. Как я могу теперь бежать в Лондон, если не знаю, в порядке ли их дела? Живы они или умерли?

Сьюзен расплакалась.

– Неужто я так ужасна по сравнению с Джоан? Нет, не трудись лгать: я видела, как хороша лицом она и как отвратительна я. Ты не представляешь, до чего я ревную к ней!

– Мир скверно обошёлся с тобой, – сказал Эбенезер.

– Тебе неизвестно и половины! Я символ и знак этого мира!

– И всё же ты великодушна и отважна, спасла от гибели и Джоан Тост, и меня.

Сьюзен стиснула его руку.

– Что ты скажешь, если узнаешь, что Джоан Тост находилась в этом самом доме?

– Что?! – вскинулся Эбенезер. – Как же я мог её не увидеть? О чём ты говоришь?

– Она и сейчас здесь, и была тут с тех самых пор, как сбежала от капитана Митчелла! Вот – доказательство. – Сьюзен извлекла из-за пазухи грязный шнурок, на котором висело костяное кольцо, подаренное Эбенезеру Куассапелагом, королём Анакостина.

– Боже, это же то самое кольцо, которое я дал тебе на её проезд! Где она?

– Погоди, Эбен, – предупредила Сьюзен. – Ты ещё не услышал всего, что должен знать прежде, чем увидеть её.

– Насрать! Не думай прятать её от меня!

– Она сама так велела, – сказал жена и закрыла собой выход в коридор. – Как по-твоему, почему она до сих пор не показалась?

– Пресвятая Мария, не знаю и не смею помыслить! Но я смерть как хочу увидеть её!

– Так и должно быть, ибо она сделала не меньше, чтобы увидеть тебя.

Эбенезер умолк, словно поражённый молотом. На глаза навернулись слёзы. Чтобы не упасть, ему пришлось сесть на первое, что попалось – это оказался стул подле письменного стола.

– Да, она мертва! – сказала Сьюзен. – Мертва от заразы, опиума и отчаяния! Я видела, как она умирала, и зрелище было не из приятных.

– Ах, Боже! – простонал поэт, то и дело меняясь в лице. – Ах, Боже!

– Ты уже знаешь, как сильно она полюбила тебя и твою невинность после того, как отвергла в твоём же доме, и знаешь, что она отвернулась от Джона Макэвоя, когда тот написал твоему отцу. Ею овладела мечта, обычная для всякой шлюхи: прожить с тобой жизнь в безупречном целомудрии. И так эта мечта захватила её, что Джоан тотчас поклялась последовать за тобой в Мэриленд – тем более, что тебя послали туда из-за неё – и она горячо надеялась, что станет твоей. Но у неё не было денег на переезд, а значит, несмотря на обет не заниматься впредь проституцией, стало похоже, что придётся платить натурой.

– Святое сердце, как ранят меня эти новости! – возопил Эбенезер.

– Помимо прочего это весело, – заметила Сьюзен. – Всем известно, что смазливая девчонка обведёт вокруг пальца большинство мужчин, а то и вообще любого, если обладает фантазией и норовом в своём занятии – таков уж мир, тут ничего не поделаешь. Замыслом Джоан Тост было найти, как поступают многие девки, сговорчивого капитана, который в уплату за плавание пустит её греть его каюту на протяжении недели, но ей настолько не хотелось снова изображать шлюху, что она разработала другой план, куда более опасный и неприятный во всех отношениях, но имевший одно преимущество: в случае удачи она доберётся до Мэриленда нетронутой. Джоан слышала в доках, что шлюхи в Америке такая же редкость, как евреи в Коллегии кардиналов – настолько, что любая девица может, ежели пожелает, бесплатно пересечь океан на определённом корабле при условии, что, попав на него, продастся тому или иному сутенёру, который встретит судно.

– Я не смею дать фантазии забежать вперёд! – простонал Эбенезер.

– Новый план заключался в том, чтобы записаться на судно, где нет пассажиров, кроме таких проказниц, и так достичь Америки невредимой; на берегу же она пошевелит мозгами, дабы как-нибудь уклониться от обязательства – подобная будущность не сильно её тревожила, ибо провинции до того изголодались по женщинам, а женщины – по большим заработкам, что не было ни контрактов, ни других бумаг, которые привязали бы путешественниц к их обещаниям.

– Этот корабль… – встрял Эбенезер. – Я трепещу от страха услышать его название, но если она сказала, я должен знать.

– Он звался «Кипридой» – тот самый, что был атакован пиратами вдали от берегов Мэриленда, и всех его женщин, кроме одной, приволокли к перилам и изнасиловали!

– Кроме одной? Верой клянусь, тогда я смею надеяться…

– Не смей, – отрезала Сьюзен. – Да, именно над Джоан Тост не надругались у перил, но только потому, что она залезла на бизань-мачту!

– Господи, Господи, то была она! – вскричал Эбенезер. – Знай, Сьюзен, что это были пираты капитана Томаса Паунда – те самые, которые чуть раньше забрали меня и моего лакея с «Посейдона» по приказу Джона Куда! Мне неизвестно, сколь многое поведала тебе Джоан, но сейчас я должен признаться, пока не умер от угрызений совести: я был очевидцем этого самого нападения; я видел женщин с «Киприды» у перил; видел, как несчастная девушка вырвалась и вскарабкалась по такелажу бизань-мачты, хотя и представить не мог, кто она такая; я видел, как за нею полез Мавр…

– О, этот Мавр! – содрогнулась Сьюзен. – Он хорошо мне известен по её рассказу, меня тошнит и бросает в озноб от одной мысли! Но выслушай историю…

– Я не закончил с признанием, – воспротивился Эбенезер.

– Тебе не в чем признаваться, о чём я бы уже не знала, – мрачно сказала она и продолжила: – Как только пираты показали их флаги, капитан посоветовал женщинам не сопротивляться и покориться с подобающей доброй волей, в надежде, что те утолят похоть и сохранят им в целости и шкуры, и корабль. Однако две девицы спрятались в отдалённейших уголках трюма: Джоан Тост, поскольку решила сохранить монашеское целомудрие, и ещё одна, настолько попорченная дурной болезнью, что жить ей оставалось считанные дни, и она хотела сойти в могилу непоруганной.

– Там-то их обнаружил Мавр! Мне дурно!

– Там-то он их и нашёл, – подтвердила Сьюзен. – Кошмар любой девки: они съёжились в темноте, внимая разгулу насилия наверху, а потом распахнулся люк, и появилось чудовище! В руке у него была свеча, и в её свете они увидели его лицо и огромное чёрное тулово. Выискав женщин, он пыхнул смешком и бросился на ближайшую, которой оказалась та, что находилась на пороге смерти. Не повезло и Джоан Тост: ведь при свече Мавр не разглядел шлюшных язв и, когда, покончив с делом, подался к ней, Джоан пришлось бояться не одной беды, а двух.

Эбенезер смог лишь простонать и покрутить головой.

– Она попыталась бежать, пока он занимался хворой, но Мавр поймал её за лодыжку и засветил такую плюху, что Джоан опомнилась лишь на трапе, по которому он понёс обеих на палубу. Когда ей удалось высвободиться и вскарабкаться, как ты видел, на бизань-мачту, её последнее страстное упование было лишь на то, что пират не станет преследовать и удовольствуется девками на палубе, но не успела она добраться до верха, как высота устрашила её настолько, что пришлось прервать подъём и просунуть руки и ноги в такелаж, как в паутину. Там-то огромный Мавр и вспахал её до потери чувств, и там она провисела Бог знает, как долго – поруганная, заражённая и осеменённая чудищем!

– О, нет!

– Не менее того, – кивнула Сьюзен. – Мавр наградил её и ребёнком, хотя это выяснилось лишь спустя какое-то время. Но всё описанное варварское обращение было ничем по сравнению со следующим несчастьем: стоило ей очнуться и обнаружить себя так и висящей в снастях, как Джоан услыхала, что к ней взбирается и похотливо взывает ещё один пират. Она решила броситься в океан, если это Мавр, но когда повернулась взглянуть…

– То был я, – всхлипнул Эбенезер, – и гореть мне за это в аду! Ибо впервые в жизни я был так обуян похотью, словно какой-то козёл в пору гона, и не надеялся вновь увидеть Джоан Тост, которая, как я был убеждён, погнушалась мною. Боже правый, только отход Паунда спас её от очередного насилия, да ещё от рук человека, из-за которого она претерпела всё остальное! По сей день я не понимаю ни той слабости, ни другой, коей поддался, когда у капитана Митчелла пытался принудить тебя.

– Это было обычное вожделение, которое свойственно всем смертным мужам, – ответила Сьюзен, – но оно стало концом света для Джоан Тост, ведь она любила тебя больше, чем смертного. Когда «Киприда» прибыла в Филадельфию, ей ничего не оставалось, кроме как подписаться к первому встреченному на причале сутенёру, который оказался капитаном Митчеллом из графства Калверт…

– Помилуй Боже, не хочешь же ты сказать…

– Я хочу сказать, что она была его шлюхой с самого начала! Зараза, которую Джоан подцепила от Мавра, быстро расползлась по ней смрадными язвами, и её не нанял бы ни один джентльмен; вдобавок она поняла, что ждёт ребёнка. Вскорости с горя Джоан пристрастилась к опиуму и так попала в лапы к Митчеллу через вечную кабалу; её приспособили к разной чёрной работе, да заражать дикарей. Тут-то у Митчелла и объявился изгоем ты, как образ из сна, и она до того устыдилась своего падения, таким воспылала гневом из-за твоего предательства, так отчаялась насчёт будущего, что поклялась положить всему конец и покончила с собой. Это кольцо переправило в Молден не подлинную Джоан Тост из «Локетс», а её ужасный труп!

– И я – её убийца! – вскричал Эбенезер. Он соскочил со стула. – Я взгляну на её могилу и тоже покончу с жизнью! Где её тело?

– Там, где бывало много-много раз с осени, – сказала Сьюзен и положила ладонь ему на грудь. – Вот он, труп твоей Джоан Тост, перед твоими глазами!

– Ах, нет, не может быть! – Но осознание того, что всё именно так, уже исторгло новые слёзы. – Это невозможно! Генри… Генри знал бы, Иисусе Христе! А Смит, твой отец…

– Генри Берлингейму стало известно, кто я такая, в тот самый вечер, когда ты пришёл к Митчеллу, но он сохранил тайну по моему требованию.

– А история Сьюзен Уоррен и Элизабет Уильямс…

– Чистая правда всё, за исключением одной детали: этот рассказ – о скорбной участи несчастной девушки, постигшей её, когда меня уже доставили к Митчеллу. Тот дорого заплатил моим продавцам из-за нашего с нею сходства; вскоре после того, как отравил меня своим опиумом, он убил Сьюзен в приступе ярости и похоронил как Элизабет Уильямс!

– Святые угодники!

– Тогда, – продолжила она, – ему пришлось скрыть преступление, чтобы не привлечь внимание к своим делам. Митчелл разыскал в Молдене Уильяма Смита и сообщил, что девушка умерла от дурной болезни; затем, чтобы обезопаситься полностью, пообещал сделать её отца богатым сутенёром при условии, что тот признает дочерью меня. Жадность бондаря возобладала над чувствами, а я, конечно, права голоса не имела.

– Но Боже ж ты мой! – возопил Эбенезер. – Этот Митчелл – негодяй ещё больший, чем его хозяин Куд!

– Я не знаю ни хозяина, ни есть ли у него таковой, но мне известно, что творится какой-то чудовищный заговор. Митчелл развозит опиум по всей провинции, а девушек вроде меня заставляют заражать несчастных индейцев.

Создавшаяся картина вкупе с воспоминанием Эбенезера о своём поведении у Митчелла, а также осознание доли ответственности за участь женщины в целом, оказались слишком невыносимыми для поэта: он забился в приступе рвотных позывов, которые оставили его лежать изнеможённым поперёк кровати.

– Имя Джоан Тост я упомянула просто на пробу, проверить твои к ней чувства; ещё одна проверка случилась, когда я предложила отыметь меня за переправу: при отказе я приписала бы это своему уродству, так как ты хотел изнасиловать меня на «Киприде», когда я была краше. Но когда ты накинулся в спальне, в том всё равно не нашлось ничего лестного, потому что ты заявил, что в Молдене с Джоан Тост будешь изображать девственника.

– Позволь мне одно – умереть от стыда! – проскулил Эбенезер. – Принеси снизу пистолет и прими отмщение за все твои муки! Или призови Джона Макэвоя и поведай, что ты вытерпела из-за меня – я разделю его удовольствие в моём убийстве!

– Мы виделись с Джоном Макэвоем в этом самом доме, не прошло и шести недель, – ответила Джоан. – Он прослышал о твоей утрате Молдена и, пока ты болел, разыскал меня через Берлингейма.

– Как он, должно быть, меня ненавидит!

– У него было сильнейшее желание убить тебя ещё до того, как ему стало известно, до какого я дошла состояния, – с лёгкостью сказала Джоан.

– Так приведи его, пусть застрелит, и покончим с этим!

– Выслушай же. – Она подошла к кровати и встала над ним. – Я сообщила ему, что мы муж и жена, пусть ты по-прежнему девственник; и я люблю тебя, невзирая на мои напасти; ещё сказала, что ни в твоих злоключениях, ни в моих, ни в его собственных нельзя винить кого-то одного – мы все должны разделить вину. Под конец я добавила, что продолжаю любить Джона, но не так, как мужа, и если он причинит тебе зло, то ранит и меня. Затем отослала его и попросила не возвращаться, ведь у женщины может быть сто любовников за раз, но только один возлюбленный. Больше я ничего о нём не слышала и не желаю слышать.

Эбенезер был слишком ошеломлён, чтобы говорить.

– Вот шесть фунтов, их дал твой отец на бегство от Митчелла, – коротко закончила Джоан, положив деньги на стёганое покрывало. – Этого хватит для одного, а два часа в сушильне добавят и на второго. Ранним утром из Кембриджа отплывает барк «Пилигрим», он присоединится к флотилии в Кекаутане.

– Ты слишком добра! – всхлипнул поэт. – Что я могу сказать или сделать, чтобы выказать любовь?

– Никакой мужчина не полюбит убожество, на котором ты женился, – ответила Джоан. – Но если ты и впрямь хочешь облегчить мои тяготы, то кое-что можешь.

– Всё, что угодно! – поклялся Эбенезер, а потом с ужасом понял, о чём она могла попросить.

– Вижу страх на лице, – заметила Джоан. – Оставь его, я жажду не твоей невинности.

– Клянусь…

– Умоляю, не надо, это будет ненужным клятвопреступлением. Я прошу всего-навсего надеть это костяное кольцо, которое ты дал мне – странно ценное для некоторых плантаторов, сама же взамен надену твоё серебряное с печаткой: так я буду больше чувствовать себя женой и меньше – подзаборной шлюхой.

– Это ничтожное воздаяние, – сказал Эбенезер и, хотя в действительности испытал немалую боль от расставания с сестринским кольцом, не посмел проявить своих чувств, когда стянул его с пальца, а Джоан надела ему большее, из рыбьей кости.

– Поклянись, что ты мой муж! – потребовала она.

– Клянусь перед Небесами! А ты моя жена – навеки!

– Нет, Эбен, для меня это чересчур, чтобы желать, а для тебя – клясться. Я не смею надеяться, что ты даже выждешь.

– Порази меня насмерть какое-нибудь божество, если нет! Как ты можешь так думать?!

Джоан покачала головой и провернула на пальце серебряное кольцо с печаткой.

– В любом случае я сейчас должна идти в сушильню, – произнесла она мрачно. – Кольцо поможет.

Когда Джоан ушла, Эбенезер какое-то время всё ещё лежал поперёк кровати полностью одетый, ошарашенный тем, что узнал за вечер. Свеча, заново зажжённая после ужина в честь завершения поэмы, давно прогорела и погасла от лёгкого сквозняка, потянувшегося из коридора при её уходе. В руке он сжимал оставленные ею деньги. Эбенезер ощупал костяное кольцо и вознёс бессловесные молитвы неизвестным богам, даровавшим ему средства избежать, с одной стороны, отцовского гнева, а с другой – самоубийства, и одновременно в какой-то мере освободиться от ужасного обязательства перед Джоан.

«Какое дело поэту до мирской суеты? – спросил он себя риторически. – До имущества и поместий, запутанных правительственных ссор и любовных сетей? Они лишь предметы изучения для него, и чем больше он в них участвует, тем хуже видит ясно и целиком. Я совершил огромную ошибку в самом начале: да, поэт должен броситься в объятия Жизни, как я сказал, и вторгнуться в её сокровеннейшие секреты и прелести, словно любовник, но он должен спрятать своё сердце и никогда его не сдавать, должен быть холоден, как бездушный жиголо, чьё искусство в обращении с женщинами проистекает из отрешённости, или как те святые отцы, которые однажды погрязли во грехе – лучше загнать их в кельи, пусть с пониманием отвергнут мир – так и поэт обязан принять участие в том мире, где рождён, но отряхнуться от него, пока тот его не сковал. Он зоркий и ловкий странник, который, очутившись в чужом краю, перенимает манеру одеваться и замашки тамошних жителей, дабы лучше запечатлеть их варварские обычаи, но он тем не менее пришлый и надолго не задерживается. Поэт может играть в любовь, учение, обогащение или правление – да что там, даже в мораль или метафизику, покуда помнит, что это всего лишь игра, играемая для удовольствия, и поражение или успех не стоят пердка. Я – поэт и никто иной; совесть моя служит только искусству, и точка!»

Сие размышление Эбенезер допустил в оправдание бегства с Джоан, однако к тому времени, когда оно приобрело звучание манифеста, его осенила новая мысль – до того ужасная, что он немедленно выкинул её из головы, но и настолько завораживающая коварством, что она просочилась обратно, и опять, и снова.

«Боже, как я могу даже думать об этом?! Да ещё в минуту, когда несчастная грешница трудится и дрожит в объятиях какого-то дикаря, зарабатывая на наш проезд!»

Но сколько бы ни называл он идею немыслимой, она уже подумалась, и чем больше Эбенезер противился и восставал против неё, тем крепче та впивалась в воображение. Минут через сорок пять он поймал себя на следующих построениях: «Девушка никак не виновата в том, что огромный Мавр её распахал, и заразил, и наградил черным ребёнком, ибо она, несмотря на опиум и блуд, всё та же Джоан Тост, которую я люблю, а слабительные и жестокости Митчелла обезобразили её волосы и зубы, но не нрав. Было поистине благочестиво и щедро оставить мне эти деньги даже при том, что она получила их от моего отца, да ещё и обманом. Более того, она моя жена; для Небес ничего не значит то, что Ричард Соутер, быть может, не властен заключать браки, или что я женился по принуждению, а она вышла замуж под фальшивым именем, или что с точки зрения закона она совершила десятки и сотни измен, тогда как брак наш даже не был окончательно скреплён! Я должен дождаться её возвращения, и в случае, если она не заработает у грязных дикарей шести на наши деньги фунтов, мне придётся по совести вернуть ей средства отца и пострадать-таки от его гнева, который будет тем сильнее, что она обманула его! Этого требует наш христианский кодекс чести, и пусть как поэт я лишь гость в христианском мире, но гость всё равно принуждён соблюдать правила дома».

Но чем принуждён, если не этим самым кодексом? По его прикидкам, времени оставалось в обрез: Эбенезер поднялся с кровати, надел плотную куртку и отыскал конторскую книгу. Сочинять в темноте он не мог, но мысленно пропел свирепую концовку сатиры и прижал тетрадь к груди.

На пути к выходу, в сумраке, его бросило в пот от стыда: «О нет, что я делаю?! Хотя сейчас я больше поэт, чем когда бы то ни было в жизни, а потому ничем не обязан ни единой душе, кроме музы, и никаким законам, кроме моего ремесла. Однако обет мой противоречит как кредо поэта, так и клятве, данной задолго до того Анне, но я, чёрт побери, пообещал и скрепил это кольцами!»

То был последний надрыв. Спускаясь на цыпочках по лестнице и выходя с чёрного хода, Эбенезер прозревал осунувшееся и посуровевшее лицо сестры; крадясь через тёмный двор к конюшне, он вспоминал, как она вручала ему кольцо, а он нервозно клялся умножить её приданое. К тому времени, как он нашёл засёдланную лошадь какого-то визитёра и взгромоздился верхом, образ Джоан Тост отчасти затмился ликом Берлингейма – это, во-первых; а во-вторых, его собственная особа как-то слилась с Анной, так что две пары застыли друг против друга вполне реальными – по крайней мере, в тот момент – и не вполне опознаваемыми.

Холодный декабрьский ветер пронёсся над Кук-Пойнтом и заморозил слёзы на щеках поэта. Он вдавил пятки в лошадиные бока и крикнул: «Пусть покарает меня смертью какой-нибудь бог!» – но банкноты сжал крепче, чтобы не потерять в темноте.