– На Парнас! – со смехом воскликнул Лауреат, и кресло поплыло над Фессалией в край, расположенный между двумя близнецами-пиками гладкого алебастра. Долина, куда он прибыл на отдых, кишела тысячами тысяч обитателей этого мира, устроивших давку у подножий.

– Послушайте, а которая тут гора – Парнас? – справился поэт у ближайшего, занятого тем, что ставил подножку другому, бывшему впереди.

– Справа, – бросил человек через плечо.

– Так я и подумал, – сказал Эбенезер. – Но что, если бы я подошёл с другой стороны? Тогда правый был бы левым, а левый – правым, верно? Я спрашиваю сугубо гипотетически, – добавил он, так как незнакомец надулся.

– Правый есть правый, и будь ты проклят, – прорычал человек и скрылся в толпе.

Конечно, с того места, где стоял Лауреат, вдали от обоих пиков, горы казались похожими, а их розовые вершины терялись в облаках. Начиная с уступа – чуть вверх по склонам – виднелись ряды или области разнообразных препятствий для взбирающихся. Сначала он заметил кольцо уродливых людей с дубинками, которые расплющивали лезущим пальцы и заставляли либо полностью отказаться от подъёма, либо остаться, где были. Преграды такого рода повторялись через промежутки, сколько Эбенезеру хватало зрения. Некоторые люди были вооружены не дубинками, а топориками и кинжалами. Между кольцами тоже не было безопасно – там и тут, например, встречались группы женщин, которые отвлекали взбирающихся от цели, постели и кушетки, расставленные подле столов с едой и вином, погружали тех усталых путников, что ложились, в подобное смерти оцепенение. В изобилии наблюдались беговые колёса и ложные указатели, сулившие вершину, но в действительности ведшие (как было отчётливо видно из долины) в пропасти, пустыни, джунгли, тюрьмы и приюты для умалишённых. Бессчётные путники натыкались на все имевшиеся препятствия. Те, кому удавалось миновать первую линию стражей – пробившись силой, отвлекая от себя внимание или с помощью ласк и прочих действий, приятных носителям дубинок – чаще, нежели нет поддавались женщинам, постелям, беговым колёсам и ложным указателям, а если избегали и их, то напарывались на следующее кольцо стражей, и так далее. Тем немногим счастливчикам, которые посредством приверженности какой-то одной технике или комбинации нескольких благополучно преодолевали самые удалённые препятствия, остальные неистово аплодировали, и иногда самого́ шума этих рукоплесканий хватало, чтобы лезущий сорвался с алебастра и рухнул ногами вперёд обратно в долину. Других, кто приближался к вершине, сбивали камни, пущенные из тех же рук, что недавно аплодировали. Третьих не побивали камнями, а попросту забывали о них. Из очень и очень немногих везунчиков, которые оставались в сохранности, одни были обязаны спасением густым розовым туманам, скрывавшим их как мишени, другие – собственно массиву пика, на который садились, а третьи – винограду и апельсинам, кои сбрасывались в толпу по её требованию.

Конечно, важнее всего было сначала выбрать правильную гору, но поскольку Эбенезер, сколько ни спрашивал, так и не получил исчерпывающего ответа, спустя какое-то время он сделал выбор наугад и начал карабкаться с остальными. Несомненно – поэт рассудил – взобравшийся разберётся, а достигнуть ли той вершины или иной – уже вполне достижение. Однако первым открытием на пути стало то, что препятствия выглядели вблизи намного солиднее, чем издали на взгляд того, кто никуда не взбирается: держатели дубинок, когда он до них добрался, оказались безобразнее и страшнее, находившиеся за ними женщины и топчаны – соблазнительнее, а указатели – вполне вызывающими доверие. По сути, единственное, что Эбенезер мог сделать – набраться храбрости и броситься на ближайших стражей, но не успел он изготовиться к такой попытке, как голос повелел его креслу вознестись на вершину, и Лауреат, не взбираясь вовсе, обнаружил себя сидящим на самом пике среди анахоретов.

Он выбрал одного из старейших и мудрейших, занятого подстриганием ногтей на ногах.

– Послушайте, сэр, вы сочтёте, что странно спрашивать с моей стороны, но не могли бы сказать, которая это гора?

– Вы меня подловили, – ответил патриарх. – Иногда я думаю, что одна, иногда – что другая. – Он усмехнулся и добавил сценическим шёпотом: – А какая разница?

– Как вы сюда попали, если не слишком дерзко с моей стороны осведомиться? – продолжил расспросы Эбенезер.

– Это не составило никакого труда, – ответил старик. – Я был здесь, когда гора росла. Я и мои дружки, мы поднимались вместе с нею. Нас никогда не свергнут, но могут поднять так высоко, что уже не увидят.

– Там, внизу, вам аплодируют, знаете ли.

Собеседник пожал плечами на манер Берлингейма.

– Здесь их не очень-то слышно. Я всегда думал, что дело в высоте и разреженности воздуха, но мне насрать, так оно или нет.

– Что ж, я безусловно завидую вам, – сказал Эбенезер. – Какой отсюда открывается вид!

– Вид и правда приятный, – согласился старик. – Практически вся картина как на ладони, и всё одинаково. Честно говоря, я устаю смотреть. Если вам нравится комфорт, то сидеть здесь удобнее, чем взбираться. Взбирайтесь, если вам нравится взбираться, так я скажу, а если нет, то и не нужно. На самом деле в этом мире наверху нет ничего, кроме красивой музыки; вы получите от неё удовольствие, если вас приучили любить подобные вещи.

– О, я всегда любил музыку!

– В самом деле? – безучастно спросил старик.

Эбенезер нагнулся взглянуть на боровшихся далеко внизу.

– Боже правый, ну не глупцы ли?! – воскликнул поэт. – И до чего невоспитанные! Толкаются и пускают друг в друга ветры!

– Им делать-то больше особо нечего, – заметил патриарх.

– Но вы же сами сказали: сюда незачем лезть!

– Да, и вообще куда-либо. Они могут с тем же успехом сидеть на месте и умирать.

– Я прыгну! – вдруг заявил Эбенезер. – Ни минуты больше не желаю на это смотреть!

– Нет никаких причин не сделать этого, как и причин сделать.

Лауреат не выказал новых поползновений совершить прыжок, сел на краю пика и вздохнул.

– Но ведь такая пустота ужасна, не так ли?

– Действительно, пустота, – ответил старик, – но в этом нет ничего плохого, как и ничего хорошего. К чему вздыхать?

– Почему бы и нет?

– И правда, почему бы и нет? – вздохнул старик, а Эбенезер обнаружил, что лежит в постели, тогда как над ним склоняется Ричард Соутер.

– Борода святой Вильгефортис[313], вот и наш новобрачный! Масло мальвы от дока Соутера не позволит смертному умереть!

– Жопу мою помаслите, – сказала одна из кухарок, возникшая возле кровати. – Он очухался от расторопши святой Сьюзи.

Соутер наскоро сосчитал пульс Эбенезера и влил ему в рот ложку какого-то сиропа.

– Что это за комната, и почему я в ней?

– Это одна из гостевых комнат Билла Смита, – ответил Соутер.

– Опиум! – вскричал Лауреат и в злобе сел. – Теперь вспоминаю!

– Да, клянусь подслеповатой брошенной старухой святой Одилией[314] – Тим Митчелл дал вам опиум, чтобы вы отдохнули. Но вы вообще были так больны, что смерть стояла у дверей.

– Этот человек будет моей смертью, нечаянно или нарочно. Где он сейчас?

– Тимоти? А, он давно уехал к отцу, обратно в графство Калверт.

– Вероломный друг! – пробормотал поэт, потом чуть помедлил и страдальчески рухнул на подушку. – Боже, я забыл, что женился! Где Сьюзен, и что она сказала о моей болезни в нашу брачную ночь? Потому что день уже следующий, насколько я понимаю…

Кухарка рассмеялась:

– День плюс три недели, пока вы томились между жизнью и смертью!

– Что касается миссис Кук, – ответил Соутер, – я не могу судить о её чувствах, потому что как только мы уложили вас в постель, она уехала к капитану Митчеллу под надзором Тимоти. Возможно, он потрудился за вас.

– Обратно к Митчеллу?!

– Да, вы же знаете, по закону она обязана пасти его свиней.

– Это уж чересчур! – негодующе вскричал Эбенезер. – Пусть она и шлюха, но супруга Лауреата не будет пасти свиней! Доставьте её сюда!

– Полно вам расстраиваться, – утешила его кухарка. – Сьюзи уже дважды убегала взглянуть, как ваше здоровье, и приготовить свою волшебную расторопшу. Сомневаюсь, что не появится снова.

– Три недели без чувств! Я не знаю, что думать!

– Кошмар святого Христофора[315], дружище, думайте о выздоровлении, – жизнерадостно предложил Соутер. – Тогда, если не убоитесь, сможете сношать госпожу Сьюзен от заутрени до всенощной. Я сообщу вашему тестю, что вы вернулись к жизни, но в полном здравии будете ещё через пару-другую недель. Перемена места свела в могилу многих бедолаг. – Он сложил свои врачебные принадлежности и собрался уйти. – Ах, да, вот вам подарок, Тимми Митчелл оставил.

– Моя тетрадь! – воскликнул Лауреат. Соутер протянул ему знакомый зелёный гроссбух, ныне покоробленный, истёртый и замурзанный в скитаниях.

– Да, вы потеряли её на кембриджском постоялом дворе, а Тим принёс, когда в последний раз прибыл за Сьюзен. Он сказал, что вы, быть может, сложите стихи за шесть-то месяцев отдохновения.

– Ах, Господи, я думал, её украли вместе с одеждой! – Поэт схватил тетрадь, обуреваемый чувством. – Это мой старый и верный друг, конторская книга… единственный!

Оставшись в одиночестве, он нашёл себя всё ещё слишком слабым душою и телом для художественного творчества, а потому удовольствовался чтением сочинений прошлого – все они теперь казались далёкими. По сути, он мог скорее отождествить себя с запятнанной и истрёпанной тетрадью, нежели с такими стихами, как:

которые представились инородными, будто их написал кто-то другой. Так как поэт начал с последней записи и добрался до начала, то завершил чтение примечанием для задуманной «Мэрилендиады», составленным, когда в его памяти ещё была свежа аудиенция у лорда Балтимора (то есть – Берлингейма): «Достоинства МЭРИЛЕНДА не имеют равных, – так там говорилось. – Его Жители в высшей степени благородны; их Воспитание бесподобно; Места их Проживания великолепны; его Таверны и Постоялые Дворы предельно приятственны и удобны; его Поля изобильнейшие; его Суды и Законы в высшей мере величественны; его Торговля процветает, etc., etc.». Примечание было подписано рукой Эбенезера: «Э. К., Д^жент, П^т и Л^т М^да».

Он снова лёг и закрыл глаза; небольшое усилие, сделанное при чтении, вызвало пульсирующую головную боль. «Ну и ну! – сказал он себе. – Чего стоит это лауреатство?! Здесь одни мошенники с извращенцами, притоны и бордели, лихоимство и малодушие! Какая слава в том, чтобы воспевать такую клоаку?!»

Чем больше Эбенезер размышлял о своих злоключениях, тем больше его печаль пропитывалась гневом, пока спустя какое-то время он, несмотря на усталость, не вырвал из гроссбуха все морские стихи и, пользуясь предоставленными хозяином пером и чернилами, не написал на чистом листе следующее:

Едва были написаны эти строки, как фантазия наполнилась непрошеными новыми, и поэт, пусть не был достаточно крепок, чтобы их записать, замыслил там и тогда эпохальный проект, который займёт его в грядущие недели – вполне возможно, последние на земле, если он не изыщет способа вернуть поместье. Лауреат, как и планировал, опишет в стихах путешествие в Мэриленд от начала и до конца, но, будучи столь далёк от создания панегирика, высечет Провинцию плетью гудибрастика, как шлюху у позорного столба, распишет все её непотребства и выставит напоказ каждую ловушку, приготовленную для доверчивых, неосторожных, невинных!

«Быть может, моя потеря станет наукой другим, – подумал Эбенезер мрачно. – Но погоди-ка…» Он вспомнил подробности издевательства над ним со стороны команды «Посейдона», поругание «Киприды», свинью Берлингейма и прочие неприличные детали своего приключения. «Это никогда не напечатают».

Поэт погоревал, так как подобная мысль подразумевала жестокий парадокс: сама злокозненность деяний оберегает исполнителей от мести, свершаемой через огласку. Но вскоре он усмотрел способ обойти сие затруднение.

«Я создам вымысел! Сам буду, допустим, фактором… то бишь торговцем, который прибывает в Мэриленд по делу, будучи всей душой расположен к этому краю, а его мошенническим путём лишают товаров и собственности. Я перекрою все мои невзгоды в согласии с сюжетом и лишь самую малость изменю, чтобы прошло в печать!»

Фабула мгновенно развернулась в его воображении, и поэт быстро набросал её в прозе, пока не ускользнула. Сию секунду он больше уж ничего сделать не смог; истощённый старанием, Эбенезер несколько часов проспал без сновидений. Однако, когда пробудился вновь, картина осталась чёткой, и сверх того – на ум с готовностью начали приходить гудибрастики, в которых он собирался её преподнести. Лауреат не мог дождаться, когда начнёт их компоновать: как только он достаточно окреп, то сразу покинул постель, но лишь потому, что работать за письменным столом было удобнее; там он проводил день за днём и неделю за неделей, слагая свою длинную поэму. Эбенезер ценил собственное время, потому давал отпор любопытству и случайному вниманию со стороны Смита, Соутера и кухарок; он требовал и – не без удивления – получал еду к своему столу, а комнату покидал лишь для оздоровительных прогулок на позднем октябрьском и ноябрьском солнышке. Из головы его на время выветрились все мысли о самоубийстве – как, с другой стороны, и все мысли о возвращении имения. О Генри Берлингейме не было слышно ни слова, но это не тревожило его и даже не интересовало. Когда спустя неделю или десять дней после выхода Эбенезера из комы в Молдене вновь появилась его законная супруга Сьюзен Уоррен, он коротко поблагодарил её за уход, но, хоть из разговоров кухарок и понял, что по указанию Митчелла и Смита она сделалась проституткой исключительно для индейцев, не опротестовал ни её занятия, ни возвращения в Молден с одной стороны, а также не стал стремиться к признанию их брака недействительным с другой.

Само же имение день ото дня всё откровеннее превращалось в игорный дом, таверну, бордель и опиумный притон: Сьюзен доставила из графства Калверт коричневые пузырьки, а Мэри Мангаммори – которая, как узнал поэт, прежде противилась попыткам Митчелла втянуть её в свою организацию – въехала в дом со всей непотребной свитой и приняла должность мадам. Каждую ночь дым стоял коромыслом: плантаторы съезжались со всего Дорсета в фургонах, а по воде – ещё и из графства Талбот; дом гудел от их кутежей. С пресноводных болот в центре графства и даже с солёных в его нижней части, расположенной в двадцати-тридцати милях на юго-восток, прибывали индейцы Абако, Виваши и Нантикоки – уестествлять Сьюзен и двух наименее ценных работниц Мэри Мангаммори в домике для выдержки табака, специально поставленном в стороне. Эбенезер, разумеется, проходил мимо игорных столов, через комнаты, полные пьяных, одурманенных и блудодействующих мэрилендцев, а дальше – через табачные поля, по которым группы мрачных индейцев брели к сушильне. Для клиентов он вскоре превратился в посмешище, но шуточки их встречал с тем же безразличием, каким награждал Сьюзен, когда входил в комнату, а она следила за ним озабоченным и вопрошающим взглядом.

Весь ноябрь он облекал в стихотворную форму печальные эпизоды своего путешествия.

Он вспомнил первую встречу с плантаторами в графстве Сент-Мэри, которых ошибочно принял за рабочих…

…и присовокупил к их описанию стихи, написанные задолго до того в иных обстоятельствах, вспоминать о которых теперь было больно:

С мастерской беспечностью меняя стихотворный размер, он принялся бичевать местных жителей в границах своей поэтической юрисдикции…

…после чего, в свою очередь, вновь обратился к четырёхстопным строкам, описывая путешествие в каноэ через реку Патаксент:

Встреча со свиным стадом Сьюзен:

С само́й законной женой-свинаркой:

Бесплодное бдение на птичьем дворе:

Картина суда на открытом воздухе:

Сам процесс:

Лично судья Хеммейкер:

Ночь в кукурузных початках:

Шлюхи-кухарки в Молдене:

Его болезнь:

И эксплуатация его многоликим Соутером:

Изложив, наконец, историю своих злоключений с позиции торговца дурманом, он вообразил себя сбегающим на готовый к отправке корабль и яростно подвёл итог:

Должно быть, жар его незатухающей творческой страсти либо укрепил талант, либо ослабил критику, ибо никогда прежде не чувствовал он себя столь могучим, уверенным и поэтичным, как при сложении этой сатиры. Две первые недели декабря Эбенезер шлифовал и лакировал её – там поправляя ямб, тут настраивая дробь гудибрастика, пока 13 декабря, в День святой Люсии, не оказался готов считать произведение по-настоящему законченным. В заглавии он начертал: «Торговец Дурманом, или Путешествие в Мэриленд. Сатира. В коей описываются законы, правительство, суды и установления местности, а также строения, праздники, проказы, забавы и пьяные выходки обитателей той части Америки». В конце же с горчайшим пренебрежением проставил свой полный титул: «Эбенезер Кук, Джентльмен, Поэт и Лауреат Провинции Мэриленд», – с абсолютным пониманием того, что после выхода поэмы в свет, если таковой вообще состоится, автор потеряет всякий шанс заполучить этот титул в действительности.

Однако сейчас публикация не сильно его занимала. Поэт отложил перо и окинул взглядом тысячу и более строк рукописи.

– Кровавый венец Люсии, вот и написано! – вздохнул он, передразнивая Соутера. – Дело сделано!

Эбенезер не имел ни малейшей идеи о том, что случится дальше, и в тот момент не испытывал и тени тревоги. Его до мозга костей пробирало удовольствие от крупного и неоспоримого достижения, которое всегда бывает на одну десятую часть радостью, а на девять – облегчением. Коли на то пошло, поэта обуяла потребность закрыть глаза и уснуть на месте, за письменным столом, но был ранний зимний вечер, только-только стемнело (на самом деле, даже часа не прошло с ужина) и он ощутил противоположное желание как-то скромно отпраздновать – не самого «Торговца дурманом», существование которого уже было торжеством, а завершение трудов, приведших к рождению оного.

«Стаканчик рома подойдёт», – решил Эбенезер и направился вниз, где только закипала вечерняя деятельность. Он собирался пойти в кухню, которая, помимо его комнаты, была единственным помещением в Молдене, где он обоснованно не сомневался в приёме, но по пути встретил Уильяма Смита и Ричарда Соутера, крепко сдружившихся с осени.

– Батюшки-светы, клянусь голубем Кенелма[317]! – проговорил, завидев его, последний. – Это же наш поэт.

– Помяни чёрта, он и появится, – заметил Смит. – Видок у вас нынче довольный и бодрый.

– То и другое, – согласился Эбенезер, – при малых основаниях в обоих случаях. – Сказать по правде, лишь вид губителей ощутимо ослабил то приятное чувство благополучия, с которым он оставил завершённую рукопись. – Вы говорили обо мне?

– Было дело, – признал Смит. – У нас шла дискуссия о нормах нашего права, и я для иллюстрации помянул вас.

– Мистер Смит поднял вопрос насчёт трудового контракта, – подхватил Соутер. – Если работа по нему должна быть выполнена за определённое время, то обнуляется ли он, когда дело сделано, или всё равно остаётся в силе до истечения назначенного срока? Мой ответ был, что всё зависит от формулировки: оговорено ли окончание контракта однозначно или имеются альтернативы.

Эбенезер неуверенно улыбнулся.

– Ответ кажется разумным, но я не законник.

– Я тоже, – кивнул Смит, – и потому для лучшего понимания дела попросил адвоката рассмотреть наш с вами договор в пункте вашего нездоровья…

– Ближе к делу, – напряжённо сказал Эбенезер. – Вижу, к чему вы клоните.

– Ах, полно, я не собираюсь вас надувать, – заверил Смит. – Было честью и удовольствием принимать и выхаживать Лауреата-Поэта. Однако дело в том, что, как видите сами, в Молдене у меня образовался маленький постоялый двор, он процветает, и для хозяина пустая комната сродни земле под паром для табачного плантатора.

– Короче говоря, теперь, когда я снова на ногах, вы желаете от меня избавиться.

– Не горячитесь, – призвал его Соутер. – Моё мнение, как вашего врача, таково: вы не менее здоровы, чем любой человек, заплетающий волосы святой Екатерины[318]. Далее, как поверенный мистера Смита, я бы сказал, что интересующий его контракт может истечь при разных обстоятельствах, а именно – при восстановлении вашего здоровья или по прошествии шести месяцев постели, стола и должного ухода.

– Ни слова больше, – перебил Эбенезер, – остальное понятно, и я ничего не оспорю. Если вы окажете мне всего лишь две мелкие услуги – нет, три – то завтра уже не увидите меня.

– Подождите, выслушайте…

– Не бойтесь этих просьб, – презрительно продолжил поэт. – Они ни в коем случае не повредят вашей выгоде. Во-первых, дайте мне кружку рома, чтобы отпраздновать завершение поэмы; во-вторых, отправьте рукопись лондонскому печатнику, адрес которого я вам дам; в-третьих, одолжите мне заряженный пистолет – я им воспользуюсь, как только ром будет выпит.

– Говна вам, а не пистолет, – заявил Смит. – Плохой же вы, по-моему, католик, коль даже заговариваете об этом, и слишком быстро хватаетесь за наихудшее решение. Я вовсе не собираюсь вас выставлять.

– Что?

– Щипцы святого Дунстана[319], – рассмеялся Соутер, – я ведь об этом и толковал! Мистеру Смиту нужна для дела ваша комната, но он же, будучи столь далёк от того, чтобы желать вам зла, предложил, как и предполагалось, стать вашим патроном. – Адвокат пояснил, что бондарь велел ему составить замечательный договор, подписав который, поэт получит на неопределённый срок свободную комнату и стол на половине слуг, а выполнять будет только самую ничтожную работу.

– Не больше, чем от случая к случаю составить или подписать бумагу, – пообещал Смит. – Временем своим распорядитесь сами – стихи писать или что ещё угодно.

Эбенезер пожал плечами.

– Так или иначе, мне это не важно. Составьте договор, я прочту.

– Он у меня с собой, – ответил Соутер, извлекая из кармана документ. – Клянусь, настоящая синекура!

По правде, перспектива сочинять новые стихи привлекала поэта, хотя в тот момент у него и не имелось идей для будущих произведений. Он также рассмотрел возможность того, что необъяснённое отсутствие Берлингейма было связано с неким планом сокрушения Смита, но склонился к иной гипотезе – наверное, тот пустился в очередное, окончательное бегство. Наконец, пистолет всегда остаётся последним средством – Эбенезер не видел большой беды в том, чтобы на время отложить его применение. Поэтому, бегло прочитав документ и найдя, что все условия соответствовали описанию Соутера, он без каких-либо эмоций подписал оба экземпляра четырёхлетнего соглашения.

– Коль скоро вы отныне мой патрон, – сказал поэт Смиту, – то, наверное, побалуете вашего протеже кружкой рома?

– Не кружкой, а целым бочонком, – радостно ответил бондарь. – И, здрасьте! Вон ваша жёнушка, только-только от Митчелла!

– Ты здорово продрогла, святая Сьюзи, – хохотнул Соутер. – Иди к огню, согрей задницу и тяпни с нашим поэтом перед трудами в сушильне – твой батюшка обязал его к четырём годам стихоплётства.

– Приведу девочек из кухни, – объявил Смит. – Устроим праздник до ночной вахты!

Сьюзен шагнула в маленькую прихожую и, ни слова не говоря, уставилась на Эбенезера.

– Или так, или пистолет, – сказал он.

Что-то в её выражении насторожило поэта, и тон он выбрал защитный. Смит вернулся с двумя женщинами; когда раздали выпивку, француженка уселась на колени к адвокату, а другая – к бондарю.

– Значит, снова от хозяина сбежала? – Соутер весело обратился к Сьюзен. – Клянусь оспами Мартина, он не следит за своими девками!

– Да, я сбежала от него, – молвила она, не разделяя общего веселья.

– А другого дурака вроде меня не нашла? – ядовито осведомился Эбенезер. – Который оплатил бы побег и ждал твоих милостей у Митчелла в хлеву?

Стала ли причиной тому её убогая наружность – она дрожала, одежда и лицо пришли в ещё более, чем прежде, плачевное состояние – напомнила ли она ему своим видом, что его законная супруга – свинарка, пожирательница опиума и проститутка распоследнего сорта, или поэт осознал, что ни разу не поблагодарил её подобающе за заботу, но странность поведения Сьюзен породила в нём чувство вины за полное невнимание к ней во время сочинения поэмы.

– Да, я нашла другого. Хрыча слишком старого для таких планов, хотя мечтать не запрещается. – Слова были фривольны, но тон и выражение лица – весьма серьёзны. – Я видела члены больше раз, чем он у себя в штанах, хоть я и не люблю разглядывать члены. Старый очкастый дурень с усохшей рукой, вот кто он.

– Нет! – задохнулся Эбенезер. – Не говори, что у него была усохшая рука!

– Да, так и есть.

Сьюзен помедлила, а потом тем же голосом произнесла:

– Мало того, теперь я понимаю, что – правая: в фургоне он сидел слева, пока я рассказывала о своих горестях, и помню, ему приходилось тянуться дальней клешнёй, чтобы лапать и донимать меня.

Эбенезера вдруг затошнило.

– Но он же при этом был крестьянином, – молвил поэт утвердительно.

– Ничего подобного. По одежде и экипажу было ясно, что он видный джентльмен, а сам сказал, что только-только прибыл из Лондона.

– Ей-Богу, – выговорила одна из кухарок, – в сушильне, Сьюзи, ты не найдёшь джентльмена из Лондона; надо было дать тому, пусть отымел бы!

– Нет, Господи!!! – выкрикнул Эбенезер так горестно, что вся компания забыла про веселье и в оторопи воззрилась на него. – Он отымеет меня! Это же был Эндрю Кук из Мидлсекса, мой отец, который приехал взглянуть, как управляется его сын! Пистолет! – Поэт вскочил. – Теперь другого пути нет!

– Стойте! – приказал Смит. – Сьюзен, держи его!

– Пистолет! – снова крикнул Эбенезер и выбежал из комнаты, не дав никому опомниться.