Когда шлюп Соутера приблизился к берегу, имение стало видно в деталях, и Эбенезер уставился на него с сильнейшей тошнотой. Дом, несомненно, был несколько меньше, чем он представлял, и выстроен не из бута, как хотелось бы, а из бренных досок, покрашенных в белый цвет; участок тоже не удостоился особого внимания в смысле художественного благоустройства со стороны отца и ревностного ухода – со стороны жильцов. Но, будучи пропущено через тройную линзу лихорадки, утраты и ранних детских воспоминаний, место приобрело благородный окрас.

Странное дело, первая мысль была о сестре Анне. «Благие Небеса! – подумал поэт, и зрение затуманилось от слез. – Я позволил нашему старому дому утечь меж пальцев! Будь проклята такая невинность!»

Это последнее восклицание напомнило об Эндрю, и Эбенезер, хоть содрогался от одной мысли об отцовском гневе, который воспоследует, когда известия достигнут Англии, едва ли не пожелал бы, чтобы ярость эта и кара всё-таки обрушились на него – настолько горестным и безутешным было презрение к себе. Подобный настрой сделал поразительное предложение Тэйло ещё более привлекательным: суть не только в том, что так он получит средства к существованию, врачебный уход и пусть призрачный, но всё-таки шанс вернуть имение, но и в том, что переход в кабалу к «хозяину Молдена» станет и наказанием – на самом деле, в его исходно поэтической, а ныне лихорадочной фантазии – даже искуплением вины. Невинность стоила ему поместья. Отлично! Тогда он станет слугой своей невинности, а может быть даже, как подразумевал термин «редемпшионер»[306] – загладит свою глупость уничтожением бондаря Уильяма Смита.

Лишь только шлюп устремился к причалу, Соутер оставил Тэйло прикованным к планширю и пригласил Эбенезера сопроводить его в дом.

– Не мне пророчить, насколько вам будут рады, но вы хотя бы сможете спросить о своих слуге и подружке, да осмотреться.

– Верно, мне нужно увидеть ещё и Смита, – слабо произнёс Лауреат. – Я хочу ему кое-что сказать.

– А, ну так у нас с ним есть одно дельце, но после этого… Гляньте, клянусь иглой Гудмана – вот он идёт приветствовать нас! Эгей!

Бондарь помахал в ответ с крыльца и направился к гостям по лужайке, сопровождаемый женщиной в платье из шотландской ткани.

– Батюшки-светы! – воскликнул Эбенезер. – Никак с ним эта шлюха Сьюзен Уоррен?

– Дочь мистера Смита, – напомнил ему Соутер.

Когда те приблизились, Сьюзен пристально всмотрелась в Лауреата; Эбенезер же был преисполнен гнева и стыда, потому отвёл глаза.

– Так, так! – выкрикнул Смит. – Это же мистер Кук! Я не узнал вас сперва в новой одёжке, сэр, но в Молдене вам безусловно рады, и вы должны остаться на обед!

– По-моему, он болен, – с некоторой тревогой заметила Сьюзен.

– Я болен смертельно, – сказал Эбенезер и больше не смог вымолвить ни слова; он покачнулся и вынужден был схватиться за плечо адвоката, чтобы не упасть.

– Отведи его в дом, – приказал Смит Сьюзен. – Возможно, Доктор Соутер даст ему пилюлю, когда мы покончим с нашим делом.

К смущению Лауреата, девушка покорно обхватила его за плечи и повела в дом. За тем исключением, что вроде как вымылась, она предстала такой же растрёпой, как в первый раз, когда поэт застал её за выпасом свиней капитана Митчелла, и даже того беглого взгляда на неё, какой позволил ему стыд, хватило, чтобы увидеть, что лицо и шея Сьюзен были ещё сильнее обезображены рубцами и волдырями.

– Где Джоан Тост? – спросил он, как только сумел. – Твой подонок-отец надругался над ней?

– Она не приехала, – коротко ответила Сьюзен. – Наверное, усомнилась в ваших намерениях: у шлюхи мало причин доверять мужчинам.

– А у мужчины нет веры шлюхам! Клянусь тебе в этом, Сьюзен Уоррен: если этой девушке причинили вред, и ты приложила к этому руку, тебе несдобровать!

Ему хотелось пытать её дальше, но, помимо слабости от этого его удержали два неприятных соображения: во-первых, Джоан вполне могла узнать, что мужчина, которого она разыскивала, внезапно стал нищим, а потому в её глазах уже не достоин поиска; во-вторых, она могла прослышать, что в Мэриленд за нею последовал Макэвой, и отправиться к нему. Таким образом, когда Сьюзен заверила поэта, что если Джоан Тост постигло какое-нибудь несчастье, то это дело не её, Сьюзен, рук, он удовольствовался тем, что справился о Бертране, коего Берлингейм отослал в Сент-Мэри-сити за багажом Лауреата.

– Сундук, который вы отрядили забрать, здесь, – ответила девица. – Его прислали судном из Сент-Мэри. Но человека я не видела и не слыхала о нём.

– Кому изменяет Фортуна, того побивает весь мир, – вздохнул Эбенезер. – Обоим будет лучше, если найдут себе новое пастбище, ибо я не желаю больше иметь ни жены, ни слуги. Но тем не менее отсутствие в них верности ранит меня в самое сердце!

Поэт и Сьюзен вошли в дом, где, хотя интерьер заслуживал того же ухода, что наружная часть, комнаты были просторны и прилично обставлены. Лауреат всхлипнул при их виде.

– Теперь, когда я утратил Молден, каким же он кажется раем! – Эбенезер счёл за благо сесть, и лишь только Сьюзен вознамерилась помочь, злобно отмахнулся. – Зачем изображать заботу о больном и никчёмном нищем?! Не сомневаюсь, что ты помирилась с отцом, раз он теперь плантатор и джентльмен – убирайся и разыгрывай знатную леди в моём имении! Да ты никак плачешь по мне? Поздно лить слёзы по пролитому молоку.

Сьюзен беззастенчиво промокнула глаза подолом ветхого платья.

– Не вы один пострадали в суде.

– Ха! Небось, отец устроил тебе порку за показания против него?

Она печально покачала головой.

– Вещи не таковы, какими кажутся, мистер Кук…

– Боже! – Эбенезер схватился за голову. – Старая песня! Моё имение и приданое Анны пропали, мой лучший друг предал меня и бросил голодать, любимая женщина не то претерпела насилие, не то погнушалась мною как нищим, от меня фактически отрёкся отец, я умираю от перемены климата и в последние часы на земле должен терпеть мудрые поучения от неблагодарной потаскухи!

– Быть может, когда-нибудь поймёте, – сказала Сьюзен. – Не желаю вредить вам больше, чем вы успели сами себе навредить!

С этими словами она в слезах выбежала из комнаты.

– Нет, подожди! – взмолился Лауреат и, несмотря на болезнь, бросился следом, дабы извиниться за недобрые речи. Однако он был не в состоянии двигаться ни спешно, ни толком, потому быстро потерял её из виду. Эбенезер принялся блуждать по пустым комнатам, неуверенный в своей цели, пока наконец не оказался в помещении, которое, по всей видимости, было кухней. Три женщины, все в облачении служанок, играли за столом в карты; на него они взглянули неприветливо.

– Прошу прощения, леди, – проговорил он, приваливаясь к косяку. – Я ищу миссис Сьюзен Уоррен.

– Тогда вы себе погибель ищете, – съязвила банкомётша, а остальные весело засмеялись. – Давайте-ка, проваливайте, ещё слишком рано, чтобы тревожить Сьюзи или нас всех.

– Простите, – поспешно ответил Эбенезер. – Я не хотел мешать вашей игре.

– Это просто лантерлу, – сказала женщина с картами.

– Смухлевать – вот что просто! – крикнула другая, говорившая с французским акцентом. – Ты что это делаешь?! Обжуливаешь меня?!

– Надо же, смеешь называть меня шулершей! – ответила первая. – Ты и двух недель не прошло, как рассталась с кабальными бумагами, а такая дерзкая!

– Придержи язык, boîte sèche[307]! – прорычала француженка. – Я знаю, что капитан Скарри отымел тебя за проезд – подобрал когда-то на улице, да сюда приволок!

– Не больше, чем Слай – тебя, – выкрикнула банкомётша, – хотя одному Богу известно, зачем мужчине свиноматку сношать!

– Прошу прощения, – вмешался Эбенезер. – Если вы служите в доме…

– Non, certainement[308], я не служанка!

– Дело в том, что Грейс у нас тут лярва, – сказала банкомётша.

– Что? – переспросил поэт.

– Лярва, – повторила женщина, подмигнув. – «Давалка», а то вы не знаете.

– Давалка! – взвизгнула женщина по имени Грейс. – Давалкой меня называешь, ты – gaullefretière[309]!

– Шлюха! – заорала первая.

– Bas-cul! – парировала вторая.

– Вертихвостка!

– Consoeur!

– Стерва!

– Friquenelle!

– Свиноматка!

– Usagère!

– Сводня!

– Viagère!

– Вислуха!

– Sérane!

– Кувыркалка!

– Poupinette!

– Подстилка!

– Brimballeuse!

– Коза!

– Chouette!

– Цеплялка!

– Wauve!

– Дырка!

– Peaultre!

– Шкура!

– Baque!

– Тетёха!

– Villotière!

– Соска!

– Gaure!

– Кобыла!

– Bringue!

– Дешёвка!

– Ancelle!

– Корова!

– Gallière!

– Жирнюга!

– Chèvre!

– Ночная пташка!

– Paillasse!

– Каторжанка!

– Capre!

– Колченогая!

– Paillarde!

– Дрючка!

– Image!

– Лохматка!

– Voyagère!

– Блудня!

– Femme de vie!

– Пьянчуга!

– Fellatrice!

– Дамы! Дамы! – вскричал Лауреат, но к этому моменту картёжниц, включая обеих споривших, обуяло веселье, и на него не обратили внимания.

– Дрочила! – крикнула та, чья была очередь играть.

– Trottière! – ответила Грейс.

– Мошенница!

– Gourgandine!

– Втыкуха!

– Coquatrice!

– Обглодунка!

– Coignée!

– Членоглядка!

– Pelerine!

– Членолюбка!

– Drôllesse!

– Лизунка!

– Pellice!

– Живодёрка!

– Toupie!

– Толстожопая!

– Saffrette!

– Кошёлка!

– Reveleuse!

– Падаль!

– Postiqueuse!

– Пердючка!

– Tireuse de vinaigre!

– Кокотка!

– Rigobette!

– Ведьма!

– Prêtresse du membre!

– Солёная щель!

– Sourdite!

– Утица!

– Redresseuse!

– Трясогузка!

– Personnière!

– Язык намозоленный!

– Ribaulde!

– Постельный клоп!

– Posoera!

– Ветчинозадая!

– Ricaldex!

– Яйцеглазка!

– Sac-de-nui!

– Штаноснимательница!

– Roussecaigne!

– Подарочная коробка!

– Scaldrine!

– Жоподырище!

– Tendrière de reins!

– Зассыха!

– Presentière!

– Пустышка!

– Femme de mal recapte!

– Прокажённая!

– Touse!

– Плешница!

– Rafatière!

– Надевалка!

– Courieuse!

– Брюханка!

– Gondinette!

– Лахудра!

– Esquoceresse!

– Щёлка дешёвая!

– Folieuse!

– Толстомясая!

– Gondine!

– Куртизанка!

– Drue!

– Чехол для стручка!

– Galloise!

– Боже правый, прекратите! – приказал Эбенезер.

– Нет, клянусь Иисусом Христом, это война до конца! – крикнула банкомётша. – Сдадитесь француженке, что ли?! Да она всего-навсего кухарка!

– А ты janneton! – ликующе ответила та.

– Простодыра!

– Fillette de pis!

– Спиноскрёбка!

– Demoiselle de morais!

– Сисяндра!

– Gaultière!

– Мокрощёлка!

– Ensaignante!

– Почтовая дырка!

– Gast!

– Оторва!

– Court talon!

– Свиносуйка!

– Folle de corps!

– Короста!

– Gouine!

– Трепуха!

– Fille de joie!

– Лесбуха!

– Drouine!

– Грелка!

– Gaupe!

– Грязнуля!

– Entaille d'amour!

– Коблуха!

– Accrocheuse!

– Блядво!

– Cloistrière!

– Помойница!

– Bagasser!

– Гетера!

– Caignardière!

– Дуплочистка!

– Barathre!

– Шмонька!

– Cambrouse!

– Говядина!

– Alicaire!

– Ракалья!

– Champisse!

– Клоака адская!

– Cantonnière!

– Шалабайка!

– Ambubaye!

– Растопыра!

– Bassara!

– Засеря!

– Bezoche!

– Ехидна!

– Caille!

– Херожуйка!

– Bourbeteuse!

– Дырка на углу!

– Braydone!

– Моргунья!

– Bonsoir!

– Яйцекрутка!

– Balances de boucher!

– Шатунья!

– Femme de péche!

– Подзаборная тварь!

– Lecheresse!

– Рукосуйка!

– Hollière!

– Слабый передок!

– Pantonière!

– Гулёна!

– Grue!

– Неряха!

– Musequine!

– Туша блудливая!

– Louve!

– Пиявка!

– Martingale!

– Дыра продажная!

– Harrebane!

– Пузанка!

– Marane!

– Ночной горшок!

– Levrière d’amour!

– Лоханка!

– Pannanesse!

– Говноедка!

– Linatte coiffée!

– Подтирка!

– Hourieuse!

– Шобонница!

– Moché!

– Плешебойка!

– Maxima!

– Мессалина!

– Loudière!

– Мандавошка!

– Manafle!

– Срамница!

– Lesbine!

– Греховодница!

– Hore!

– Гарпия!

– Mandrauna!

– Ярыга!

– Maraude!

– Ведьмы с грязными ртами! – закричал Эбенезер и бросился в первую попавшуюся дверь, которая привела его более коротким путём в исходную точку, где теперь в одиночестве сидел у камина Уильям Смит с трубкой в зубах. – Как низко пал Молден, раз привечает этаких гарпий!

Смит сочувственно покачал головой.

– Всё пребывает в плачевном состоянии, спасибо Бену Спурдансу. Придётся потрудиться, чтобы привести мои дела в порядок.

– Ваши дела! Неужто вы не видите моего бедственного положения?! Я разорён, нищ и умираю от лихорадки. То, что я даровал вам Кук-Пойнт – простая случайность, прискорбная нелепость, допущенная исключительно с благородным намерением! Позвольте дать вам двадцать акров – они ваши по праву. Нет, тридцать! В конце концов, я спас вашу шкуру! Спасите и вы мою – нижайше прошу вас, верните мне Молден!

– Стойте, стойте, – перебил его Смит. – Молден вы не получите, и обсуждать тут нечего. Мне что же, снова превращаться из богача в бедняка?

– Тогда сорок акров! – взмолился Эбенезер. – Возьмите вдвое больше положенного, иначе мне только в реку!

– Мне положено имение целиком: в нашем договоре это чётко прописано.

Поэт рухнул в кресло.

– Ах, Господи, хоть бы был я здоров или мог отвести этого пройдоху в английский суд!

– Там вам ответят так же, – парировал Смит. – А теперь, дружище Кук, прошу извинить, мне нужно глянуть на человека, которого мне доставил Дик Соутер.

Он собрался уйти через передний вход.

– Подождите! – крикнул Лауреат. – Этого человека закабалили неправедно – его, как и меня, предал ближний! Его зовут вовсе не Макэвой, а Томас Тэйло из Талбота!

Смит пожал плечами.

– Пускай хоть Папой Римским назовётся, мне плевать, коли спина у него крепкая, а аппетит плохой.

– Ни то, ни другое, – объявил Эбенезер и очень кратко разъяснил обстоятельства закабаления Тэйло.

– Если это правда, то невезение ужасное, – признал Смит. – Однако беда его, а не моя. Так что прошу простить…

– Минуточку! – поэт кое-как пересёк комнату и встал перед бондарем. – Если не желаете справедливости за ваш счёт, то, быть может, вас устроит, коли она случится за мой? Отпустите Тэйло, а взамен возьмите меня.

– Что за блажь? – воскликнул Смит.

Эбенезер связно, как только мог, объяснил, что болен и нуждается в нескольких днях отдыха для поправки здоровья. В обмен на них, а также на пропитание в придачу, он будет исправным слугой в любом деле, для какого Смит сочтёт его пригодным – особенно по части письмоводительства и ведения приходно-расходных книг, благо у него имеется солидный опыт в этих занятиях. Тэйло же, в свою очередь, не только действительно вольный человек, но ещё и прожорливый лодырь, который непременно проникнется к хозяину пусть и оправданной, но опасной злобой.

– Ваши слова не лишены смысла, – призадумался Уильям Смит. – Но обжору я уморю голодом, а буяна высеку, и всё это совершенно даром, тогда как больного…

– Господи, помилуй! – простонал поэт. – Неужели мне придётся молить вас взять меня в слуги в моём собственном имении?! Отлично, тогда… – Он преклонил колени. – Заклинаю принять меня в услужение на любых условиях! Если откажете, то можете с тем же успехом убить!

Смит присосался к трубке и, обнаружив её холодной, разжёг заново угольком из камина.

– Я не поэт и не джентльмен, – молвил он наконец, – а простой бондарь, который не хочет лишиться своего добра. Но меня греет мысль, что я не дурак и не малое дитя в мирских делах. Мне совершенно ясно, что никакой серьёзной причины быть моим слугой у вас нет, вы просто хотите, чтобы с вами нянчились, пока не освоитесь в наших краях, а после намерены изыскать силы и средства меня разорить…

– Клянусь вам…

– Постойте, я не закончил. Я не возьму вас в услужение, но позабочусь об уходе за вами при одном условии.

– Назовите, – сказал Эбенезер. – Мне слишком плохо, чтобы торговаться.

– Дело в том, что я ищу партию для моей дочери Сьюзен, чей муж умер несколько лет тому назад в Лондоне. Если вы подпишете обязательство жениться на ней нынче же вечером, то я назначу в приданое полугодовое харчевание в Молдене со всем потребным лечением от Дика Соутера, лучшего лекаря в Дорсете. Если решите жениться завтра, то пять месяцев кормёжки и на месяц меньше за каждый день потом. По рукам?

– Боже мой! – задохнулся Лауреат. – Это дикость!

Смит чуть поклонился.

– Значит, с нашим делом покончено, и всего вам доброго.

– Не уходите! Мне просто… Господи, мне нужно это обдумать!

– Думайте, пока я докуриваю эту трубку, – улыбнулся бондарь. – Потом я отзову предложение.

– Вы сведёте меня с ума таким выбором! – проскулил Эбенезер, но, поскольку в ответ Смит лишь пыхнул дымом, он начал суматошно взвешивать альтернативы, кривясь от обеих.

– Каков же ваш выбор? – вскоре спросил бондарь, выбивая трубку о таган.

– У меня его нет, – вздохнул поэт. – Я женюсь на вашей убогой дочери-шлюхе, чтобы спасти жизнь, и обереги меня Господь от её заразы и коварства! Но мне нужен письменный контракт с указанием имён нас обоих.

– Вполне справедливо, – согласился бондарь и поставил перед Лауреатом столик с перьями, чернильницей и пачкой документов, очень похожей на ту, коей Ричард Соутер указывал со шлюпа на Молден. – Здесь два экземпляра брачного контракта, который я поручил Дику Соутеру составить на случай, если найду Сьюзен пару; я рискую схлопотать штраф, если не оглашу бракосочетание. Подпишите оба, и делу конец – преподобный Соутер немедленно свяжет вас узами брака и достанет вам пилюлю.

– Он ещё и священник! – поразился Эбенезер и оказался столь захваченным этими новостями в своём полубреду, что лишь когда подписал один экземпляр контракта и уже принялся подписывать второй, до него дошла странность происходящего: Смит с удивительной готовностью предъявил документы, которые не только скрепляли брак, но и оговаривали выздоровление жениха на тех самых условиях, кои бондарь озвучил считанные минуты назад. Едва поэт приподнял перо, потрясённый заговором, следовавшим из этого факта, как в комнату вошли Ричард Соутер, Сьюзен Уоррен и Томас Тэйло, сопровождаемые не кем иным, как Генри Берлингеймом.

– Стойте! – крикнула Сьюзен, увидев происходящее. – Не подписывайте эту бумагу!

Она бросилась к столу, но Смит схватил документ раньше.

– Поздно, моя дорогая, он уже на три четверти подписал, а Тимоти не составит труда дорисовать остальное.

Эбенезер, гримасничая, переводил взгляд с одного на другого.

– Генри! Что это за заговор? Ты вернулся украсть эти индейские листки или, может быть, хочешь потешить меня новыми стишками?

– В вашем судебном приказе, мистер Кук, имелось слабое место, – сказал Соутер и взял у Смита одну из бумаг. – Вот здесь, где значится: «…Что оный Уильям Смит при первой возможности позаботится о замужестве своей дочери…» – и остальное. Целка святой Винифреды[310], сэр! Никакой мужчина в здравом уме не женится на шлюхе, протравленной дурной болезнью да опиумом, и только последний прохвост-судья выдаст ордер с подобным условием!

– Но сия бумага, по-моему, затыкает эту дыру, – добавил Смит, помахивая контрактом.

– Сама святая Вилфрида[311] не сшила бы такой заплатки, – согласился Соутер.

– Смиренно прошу меня простить, мистер Кук, – произнёс Томас Тэйло. – Это Соутер придумал, чтобы я склонил вас занять моё место. Он сказал, такова единственная плата за меня, какую он примет.

– Вы прощены, – ответил Эбенезер, дико улыбаясь. – Макэвой пожертвовал вами за свою свободу, а вы мною – за вашу; кого бы мне продать за мою? Но вас, дружище, поимели дважды: вы ещё не вольный человек.

– Как это? – вопросил Тэйло.

– Брать в услужение мистера Кука не было нужды, – спокойно заметил Смит. – Сьюзен, ступай с Тимоти на кухню, приведи свидетелей и подготовь жениха; преподобный Соутер поженит вас сразу, как только мы отведём Макэвоя к слугам.

Тэйло мгновенно закатил скандал, но два мужчины утащили его прочь. На протяжении беседы Берлингейм молчал, и лицо его, когда Эбенезер обратился к нему как к «Генри» вместо «Тимоти», осталось бесстрастным, но лишь только Смит и Соутер скрылись из виду, поведение его полностью изменилось. Он ринулся к креслу, где в полуобморочном состоянии сидел поэт, и схватил того за плечи.

– Эбен! Эбен! Господи Боже, очнись и послушай меня!

Лауреат покосился и отвернулся.

– Видеть тебя не могу.

– Нет же, Эбен, послушай! У меня мало времени, пока они не вернулись, и говорить придётся быстро: Смит не простой бондарь, а агент капитана Митчелла, который, в свою очередь – главный пособник Куда! Осуществляется на диво коварный план разорить провинцию сифилисом и опиумом, а лучше и вовсе её погубить. Пооткрывали большие бордели и притоны, а Молден станет центром в этом графстве. Всё это я узнал, выдавая себя за Тима Митчелла, задача которого – под каким-то предлогом ездить по окрестностям, развозить опиум и надзирать за борделями.

Поскольку Эбенезер не выказал ни интереса, ни веры в услышанное, Берлингейм настойчивым тоном продолжил объяснять и сообщил, что капитан Митчелл на протяжении какого-то времени сговаривался со Смитом погубить Бена Спурданса (преданного правительству и своему хозяину), дабы заполучить доступ в стратегически расположенное поместье Кук-Пойнт. Со своей же стороны он, Берлингейм, искал пути разрушить их план, хотя до бегства Сьюзен (которое, безусловно, было подстроено Митчеллом) не знал наверняка о местонахождении предполагаемого нового борделя и личности дорчестерского агента капитана.

– Только в Кембридже, когда меня разыскал Спурданс, пока ты где-то шлялся, мне стало известно, что Сьюзен не предана делу, коему служит. Они пришли ко мне вдвоём в ответ на тайный знак, который я подаю, чтобы наши агенты узнавали друг друга, и, пока слушалось дело Солтера, сообщили, что изыскали способ расправиться со Смитом через условия его соглашения и с этой целью повлияли на судью Хеммейкера. Богом клянусь, мы чуть не прижали мерзавца показаниями Сьюзен, но твой приговор, конечно, расстроил наш план.

Эбенезер по-прежнему не отвечал, но из прищуренных глаз по его измождённому лицу текли слёзы.

– Вот поэтому я осмелился не сильно сочувствовать твоей утрате, – продолжил Генри. – Мы тотчас подружились со Смитом, и я бросил тебя в кукурузе, чтобы уберечь от опасности, пока не уеду с ним в Молден и не разузнаю побольше о его нраве и замыслах. Я думал, он сотрёт бедную Сьюзен в порошок за измену, но тот повёл себя с ней предельно обходительно: лишь через несколько минут Сьюзен сказала мне, что ты здесь, а Соутер поведал байку о Джоне Макэвое и Тэйло – тут-то я и разгадал план мошенника и, как ни спешил, мы опоздали и не остановили тебя.

– Теперь это неважно, – ответил Лауреат, закрывая глаза. – Мне всё равно не жить; я не вынесу отцовского гнева.

– Почему я не могу ему отказать? – спросила Сьюзен, которая на протяжении речи Берлингейма сидела в слезах подле письменного стола Эбенезера. – Это подорвёт контракт и весьма, я уверена, порадует мистера Кука.

Берлингейм ответил, что сомневается в первом, поскольку бумага продемонстрирует суду, что Смит со всем посильным усердием соблюл порядок бракосочетания.

– Что касается второго, то это не моё дело, хотя я не вижу другого способа позаботиться об Эбене прямо сейчас…

– Для меня это больше не имеет значения, – сказал поэт.

– Нет, не отчаивайся! – Берлингейм встряхнул его за плечи, дабы привести в чувство. – Я полагаю, Эбен, ты должен жениться на Сьюзен, и пусть она тебя выходит. Знаю, о чём ты думаешь и как ценишь своё целомудрие, но ей-богу – вот он, ответ! Жениться ты обязан, но консумировать брак – нет; когда поправишься, и мы придумаем способ расправы с Уильямом Смитом, Сьюзен потребует признать замужество недействительным на том основании, что ты по-прежнему девственник!

Невеста понурила голову, но больше ничего не сказала. Было слышно, как в дальней части дома хохочут Смит и Соутер; к смеху быстро присоединились пронзительные голоса кухонных картёжниц.

– Эбен, глянь, – быстро сказал Берлингейм. – Вот, у меня в кармане пилюля от Соутера – он и правда лекарь при всём его плутовстве. Прими сейчас, чтобы перетерпеть свадьбу, а я клянусь, что мы увидим тебя хозяином этого дома ещё до конца года!

Лауреат вышел из ступора в достаточной мере, чтобы застонать и закрыть руками лицо.

– Иисусе Христе, хоть бы какой-нибудь бог из машины низринулся и забрал меня отсюда! Я бы всё делал по-другому, если бы начал заново в «Локетс»!

– Надо же, живой! – бодро воскликнул Уильям Смит и вторгся в комнату в обществе Соутера и трёх женщин. – А ну-ка, Тимоти, подними его, и покончим с этим!

– Пресвятая Дева Мария! – крикнула одна из проституток, подбегая к Сьюзен. – Обожаю свадьбы!

– Аussi moi[312], – подхватила Грейс, – но всегда пла́чу. – В предвкушении она достала носовой платок.

– Придётся женить его там, где сидит, – сказал Берлингейм Соутеру голосом Тимоти Митчелла. – Итак, господин Жених, прожуйте эту пилюлю и ответьте, когда придёт пора. Сьюзи, встань рядом с мужем и возьми его за руку.

– Та ещё житуха! – с притворной тревогой воскликнула третья проститутка. – Думаете, он достаточно мужчина, чтобы сорвать ей голову?

– Закуси своё грязное жало, пока я не вырвала его из пасти! – огрызнулась Сьюзен. Она схватила жениха за руку и яростно зыркнула на собравшихся. – Кончай с этим, Ричард Соутер, лопни твои глаза! Этот человек болен и должен немедленно лечь в постель.

Церемония бракосочетания началась. Эбенезер, хотя отчётливо слышал голос Соутера и угрюмый тон отвечающей Сьюзен, не мог ни поднять веки, ни выдавить из себя нечто большее, чем невнятное бормотание, когда настал его черёд давать обеты. Пилюля была горька, однако он уже, пусть в голове так и не прояснилось, почувствовал себя чуть менее несчастным; правду сказать, поэт ощутил прилив беззаботности, когда Соутер произнёс: «Объявляю вас мужем и женой».

– Скорее подпишите свидетельство, пока не грохнулись на пол, – призвал его Смит.

– Я поддержу его за руку, – встрял Берлингейм и по сути начертал подпись Лауреата.

– Что вы ему дали? – осведомилась Сьюзен и большим пальцем приподняла Эбенезеру веко.

– Только то, миссис Кук, что обеспечит вашему мужу подобающий отдых, – ответил Берлингейм.

При обращении к Сьюзен по новому имени Эбенезер открыл рот, чтобы рассмеяться, и восхитился результатом, хотя не вылетело ни звука.

– Опиум! – взвизгнула она.

Лауреат нашёл это известие даже более забавным, чем сочло общество, но не возымел возможности для второго приятного смешка: его кресло взмыло с пола, пробило крышу Молдена и устремилось в молочное небо. Что до Мэриленда, то тот поголубел и раскатался в безбрежную музыкальную плоскость, которая плавно, под чайками, тронулась на северо-запад.