Изрядно расстроенный и сконфуженный, Эбенезер какое-то время простоял во дворе. Представление о Берлингейме, полученное благодаря истории Вильгельма Тика, обескураживало весьма: оно едва укладывалось в голове!

«Я должен немедленно найти Генри, – порешил он, – несмотря на его слова об Анне и себе самом».

При воспоминании о колких признаниях, сделанных другом минувшей ночью, он взмок, ноги подкосились, и поэту пришлось присесть в пыль, клацая зубами. Вдобавок его разобрал чих, ибо беда была не только в смятении: Эбенезера откровенно лихорадило, и за ночь, проведённую в кукурузе, он простыл. С последней трапезы минуло немало часов, но аппетита позавтракать не появилось, и, когда он поднялся, чтобы разыскать Берлингейма, а также предъявить владельцу постоялого двора кражу одежды, земля ушла у него из-под ног, а в голове загудело. Он вошёл в таверну и, не обращая внимания на взгляды, вызванные его необычным нарядом, направился прямо к буфетчику – другому, не тому, что обслуживал накануне.

– Святые угодники! – возопил поэт. – Вере конец, коль скоро человеку грозит опасность, даже если он спит в кукурузных початках! Что у вас тут, воровской притон? Что скажет Лорд-Собственник, когда узнает, что в трактирах его провинции безнаказанно происходит такое?

– Потише, парень, – ответил буфетчик. – Не то нынче время, чтобы носиться с Лордами-Собственниками.

Эбенезер смятенно нахмурился: в одурманенном состоянии у него вылетело из головы – и это состояние нарастало – что Лорд Балтимор не имел авторитета в провинции, а сам он никогда не встречался с этим джентльменом.

– Какой-то негодяй увёл мою одежду, – буркнул поэт.

Завсегдатаи у стойки засмеялись, и среди них – показавшийся знакомым пухлый чернявый коротышка в чёрном костюме.

– Ну, это дело обычное, – ответил буфетчик. – Наверное, какой-то остряк шутки ради бросил её в огонь или забрал себе взамен сгоревшей. Ничего личного.

– Шутки ради?! Пресвятая Мария, однако и шуточки тут у вас, мошенников!

– Если у кого-то от этого несварение, я не возьму за ночлег. В расчёте?

– Вы берёте деньги за ночлег в том крысином гнезде?! Вы вернёте одежду или замените её, и сейчас же, иначе – будь проклято лауреатство – весь Мэриленд познает стрелы моих рифм!

Выражение лица буфетчика изменилось, и он взглянул на Эбенезера с новым интересом.

– Выходит, вы мистер Кук, Лауреат Мэриленда?

– Никто иной, – сказал Эбенезер.

– Тот самый, что отписал своё имущество? – Он глянул на человека в чёрном костюме, и незнакомец кивнул в подтверждение. – Тогда у меня к вам письмо от Тимоти Митчелла.

– От Тимоти? Где он? Что говорит?

Буфетчик выудил из кармана штанов сложенный клочок бумаги.

– Насколько я понимаю, он покинул нас накануне вечером, но написал вам это стихотворение.

Схватив бумажку, Эбенезер с ужасом прочёл:

Эбенезеру Куку, Джентльмену,

Поэту и Лауреату Провинции Мэриленд

По прочтении прощальных оскорблений Генри Эбенезер простоял в оцепенении несколько секунд.

– «Мужская Дружба – хлипкий Балаган»! – воскликнул он наконец. – Допустим, Генри, между нами был не балаган! Ах, Господи, избавь меня от ещё одного такого друга!

Чернявый тип в чёрном костюме, весело наблюдавший за причитаниями, произнёс:

– Что, мистер Кук, скверные новости?

– Воистину скверные! – простонал Лауреат. – Вчера – всё моё поместье; сегодня – одежда, лошадь и друг исчезли единым махом! Мне осталось взяться за пистолет. – Несмотря на страдание, Эбенезер признал в собеседнике адвоката, который защищал в суде Уильяма Смита.

– Клянусь гребнями Блейза[272], это злой мир, – заметил тот.

– По-моему, вы и сами не чужды зла! – ответил поэт.

– Полно, дружище, не обижайтесь: во имя посоха святого Виндолина[273] – вы же лично, без моего участия, обстряпали собственное разорение! Я просто трудился в интересах моего клиента, как обязан любой адвокат. Соутер моё имя – Ричард Соутер, с самой окраины графства. Я, сэр, хочу сказать, что адвокат – самый прагматичный субъект, который ищет справедливости не дальше, чем в деяниях клиента. Он пощипывает юстинианову бороду[274] и заявляет, что jus est id quod cliens fecit. К тому же право – не единственный мой интерес. Выпьете со мной эля?

– Благодарю, – вздохнул Эбенезер, но отказался на том основании, что вчерашнее спиртное ещё сказывалось на его голове. – Простите меня за грубость, сэр, я пребываю в крайнем отчаянии и расстройстве.

– Пожалуй так, клянусь отрубленными грудями святой Агаты[275]! Это злой мир, и редко сыщешь в нём доброе.

– Злая провинция – вот в чём ручаюсь!

– Как же, – продолжил Соутер, – всего в прошлом месяце, или в том, что до него, ко мне пожаловал юный живчик, парнишка, стало быть, с окраины графства, явился в кузню, где у меня контора – я, знаете ли, держу заодно и кузню – заявился и говорит: «Мистер Соутер, мне нужен законник». «Ради вшей святого Халдрика! – говорю я. – Что ты натворил, коли понадобился законник?» «Мистер Соутер, – сказывает он, – я молодой дурак, вот я кто», – так он, значит, речет. «А, вон что, – отвечаю, – клянусь пустым кошельком Эгидия[276], я не даю в долг, сынок». «Нет, сэр, – говорит он, – на меня насели кредиторы, а я испугался, что мне за это позорный столб, и что же я сделал? Пошёл и продался Моррису Буну, ростовщику и сыну Содома». «Пальцы святого Петра[277], малыш, – говорю я, – не может быть!» «Может, – говорит он. – Я пошел к Моррису Буну и сказал: „Моррис, мне нужны деньги“, – значится. Вот Моррис и одолжил на обычных условиях: как только будут уплачены мои долги, я послужу к его звериным удовольствиям». «Матюрин-дурак[278] ты!» – закричал я. «Так и есть, – говорит парнишка. – Долги уплачены, и Моррис ждёт». «Сынок, – говорю я тогда, – молись святому Гильдасу[279], мне нечем тебе помочь». «Вы должны, – отвечает он. – Я верю в вас». «Веры мало», – говорю ему. «У меня есть больше, чем вера, – говорит он. – Я поставил на вас деньги». А я, раз такое дело, спросил: как так? И он ответил: «Я поспорил со старым Моррисом, что вы вызволите меня из беды». «Храни тебя святая Димфна[280], – говорю. – Что же ты поставил?» «Если вызволите меня, – говорит он, – то Моррис выплатит мне заново то, что уже одолжил, и это будет вам за моё спасение. А если нет, то Моррис клянётся, что уж тогда отымеет нас обоих в гриву и хвост». «Негодяй! – говорю я ему. – Обязательно было нужно замешивать меня в твою грязную сделку?!»

– Но деваться некуда, – вздохнул Соутер. – Утром малец возвращается, а ростовщик Моррис наступает ему на пятки. «Защитите меня!» – говорит мальчуган. «Защитите себя, – заявляет Моррис, пожирая меня глазами. – Я хочу должок, о котором мы условились». Но я-то накануне не дремал, так что сказал: «Охолоните, сэр, во имя зубов Аполлонии[281]! Придержите коней! Какую сумму вы ссудили этому бездельнику?» «Двенадцать хандредвейтов[282] дурмана», – говорит Моррис. «А с какой целью?» «Заплатить его долги», – говорит Моррис. «А на каких условиях?» «На таких, что как только долгов не станет, он будет этот месяц моим, когда мне заблагорассудится». «Что ж, в таком случае, – говорю я мальцу, который был готов обосраться со страху, – дело закрыто, клянусь гасильником Люсии[283]: не вздумай возвращать ему его двенадцать хандредвейтов». «Почему это?» – спрашивает малец, и Моррис тоже. «Да как же, – говорю, – во имя очков Фридолина[284], неужто не понимаешь? Если ты не заплатишь, то твои долги сохранятся, и, пока ты будешь должен, тебе незачем идти к Моррису. Положение таково, что ты свободен, покуда должен!

Подагра святого Вульфганга[285], сэры, доложу я вам: старый Моррис поднял вой, ибо я поимел его знатно, а он человек слова и выплатил сорванцу ещё двенадцать хандредвейтов, после чего с проклятием отослал мальца прочь, но чем дольше размышлял, тем больше ему нравилась моя выходка, и в конце концов мы оба принялись хохотать, пока не хлынули слёзы. Ну, а теперь, ради лосося Кентигерна[286], ответьте: кто я после этого такой?

– Одно коварство в людях, и ничего больше, – заключил Эбенезер. – Но ни в парне, ни в том, что вы его спасали, не было зла.

– Ха! Маловато вы знаете, – рассмеялся Соутер. – Моей подлинной целью было не мальца выручить, а обставить старого Морриса, который часто одерживал надо мной верх. Что до парнишки, то он, клянусь жезлом Вулстана[287], ничего мне не заплатил, а забрал табачную расписку себе и, без сомнения, отправился на поблядушки. В людях мало хорошего. – Адвокат вздохнул. – Да как же, вот сию минуту у меня в лодке сидит редемпшионер[288]…

– Перестаньте! – вскричал Эбенезер, схватившись за голову. – Какой мне прок от новых баек? Пистолет – вот всё, что мне сейчас нужно, чтобы покончить с болью.

– О, да будет вам, во имя гончей святого Роха[289]! – фыркнул Соутер. – Это всего лишь житейский маршрут, он вас укладывает то в клевер, то в репейник. Постарайтесь пережить это день за днём, и через десять лет всё ещё будете где-то спать, и набивать брюхо, и сношать какую-нибудь шлюшку от Адриана до святого Иво[290].

– Советовать легко, – ответил поэт, – но сегодня я буду голодать, так как мне не на что купить еды и некуда пойти.

– До Кук-Пойнта всего несколько часов по реке. Если бы я обогнул полмира, чтобы найти это место, то клянусь святым Этельбертом[291] – не стал бы вышибать себе мозги, пока его не увижу!

Такое предложение чрезвычайно удивило Эбенезера.

– Там меня ждёт мой лакей, – произнёс он задумчиво, – а также, надеюсь, моя… моя суженая. Бедная Джоан и верный Бертран! Что они обо мне думают?! – Поэт схватил адвоката за руку. – Как считаете, этот мошенник Смит их выгнал?

– Как говорится, во имя жернова Пирана[292]! – сказал Соутер. – Вы гневаетесь, а гнев всегда отличное средство от отчаяния. Я не знаю, о ком вы говорите, но уверен, что в Молдене их примут хорошо. У Билла Смита есть недостатки, но он ни за что не отправит гостей голодать, а уж тем более самого Лауреата. Да ведь и друг ваш Тим Митчелл, наверное, тоже там. Все они играют в камешки или танцуют моррисданс!

Эбенезер покачал головой.

– И даже в этой малой радости мне будет отказано, поскольку мне не на что нанять лодку.

– Ну в таком случае, ради фонаря Гудулы[293], вам придётся отправиться со мной, – заявил адвокат и пояснил, что этим же утром намеревается отплыть в Молден, а Лауреата приветствует на борту в качестве балласта. – С мистером Смитом у нас есть кое-какие дела, – сказал он, – и я должен доставить к нему слугу, которого нынче с утра приобрёл за бесценок.

Эбенезер пробормотал несколько слов благодарности; вообще-то он еле внимал речи Соутера, поскольку лихорадка, похоже, усиливалась с каждой минутой. Когда они вышли с постоялого двора и направились к находившейся неподалёку пристани, поэт видел всё вокруг смутно, как пьяный.

– …предельно вздорный субъект, – расслышал он слова адвоката, когда они дошли. – Клянётся мышеловкой Гертруды[294], что вовсе не редемпшионер, а поставщик слуг из Талбота, то есть жертва чудовищного розыгрыша.

– Я нездоров, – проговорил Лауреат. – Честное слово, мне очень плохо.

– Я наслушался затейливых историй от редемпшионеров, – продолжал Соутер, – но ремень святого Фомы[295] – приз достанется этому! Только представьте…

– Наверное, перемена климата, – перебил его Эбенезер, хотя было непонятно, к кому он обращается – к спутнику или к себе самому.

– День в постели – и всё будет в порядке, – сказал адвокат. – О чём я говорил?.. Нет, не сюда, моя лодка – вон тот маленький шлюп у шеста… Так вот, я о том, что этот губошлёп утверждает, будто зовут его…

– Том Тэйло! – проревел голос из шлюпа. – Том Тэйло из графства Талбот, лопни твои глаза, и ты знаешь это не хуже меня, Дик Соутер!

– Игольница святого Себастьяна[296] – только послушайте, как бушует! – хохотнул адвокат. – Однако в его договоре чётко прописано: сие «Джон Макэвой», и это ясно, как день – из Паддлдока, что в Лондоне.

Эбенезер вцепился в сваю, чтобы не свалиться.

– У меня бред!

– Да, клянусь лихорадкой святой Пернелы[297] – вы сам не свой, – признал Соутер.

– Ты отлично знаешь, что я не Макэвой! – проорал сидевший в лодке. – Макэвой – негодяй, который меня облапошил!

Сфокусировав взор на шлюпе, Эбенезер увидел жалобщика, пристёгнутого за руку к планширю. Волосы у него были рыжие, как и борода, но даже нечётким горячечным зрением поэт разглядел, что это не Джон Макэвой, которого он боялся. Во-первых, человек был слишком стар – как минимум, подбирался к сорока годам – и слишком тучен: гора плоти, вдвое толще Бена Оливера, самый корпулентный субъект, какого только видывал Эбенезер.

– Это не Джон Макэвой, – объявил он, когда Соутер помог ему перебраться в шлюп.

– Слушай, подлец! – выкрикнул узник. – Даже этот тощий заморыш признаёт, что тебя, конечно же, подкупили против меня! – Он искательно обратился к поэту: – Мне нанесли двойной ущерб, сэр: этому Соутеру известно, что я не Макэвой, но он приобрёл по дешёвке бумаги и собирается учинить мошенничество!

– Цыц, – ответил адвокат и приказал команде, в которой насчитывалось два человека, отчаливать. Эбенезеру же сообщил: – Я иду вниз, составить кое-какие документы. Можете отдыхать в каюте, пока не доберёмся до Кук-Пойнта.

– Умоляю, выслушайте, – взмолился рыжий слуга. – Вы же сказали, что знаете – я не Макэвой: тогда поверьте, что и всё это несправедливо.

– Имя нередкое, – пробормотал Эбенезер, продвигаясь к каюте. – Согласен, что у того Джона Макэвоя, которого я некогда знал, были такие же рыжие волосы, но он худощав и весь в веснушках, да и моложе меня.

– Он самый! Соутер, Иисусе Христе, как же ты можешь затягивать эту жуткую плутню? Малый в точности описал человека, который меня продал!

– Порей Давида[298], братец, – сказал адвокат сварливо. – Можешь подать жалобу в суд в тот же день, как осядешь в Кук-Пойнте, мне плевать. До тех пор ты – Джон Макэвой, и я честно купил твои бумаги. Рассказывай о своих горестях мистеру Куку, если он соблаговолит слушать.

С этими словами Соутер, провожаемый проклятьями узника, отправился вниз, а Эбенезеру при первом же крене судна стало дурно, как никогда, за исключением «Посейдона» в бурю, близ Канарских островов, так что поэт был вынужден остаться в жалком состоянии у ограждения с подветренной стороны.

– Этот Макэвой, – выдавил он, – никак не может быть тем, которого я знаю, потому что мой находится в Лондоне.

– Как находился и мой шесть недель назад, – сказал толстяк.

– Но мой не торгует слугами!

– И мой не торговал до прошлого позднего вечера: это я живу тем, что продаю редемпшионеров, но тот проклятый молодой ирландец уделал меня с помощью Соутера!

Эбенезер помотал головой.

– Немыслимо! – Однако он знал или верил, что Джоан Тост в Мэриленд прибыла – по причинам, о которых ему оставалось лишь гадать – а также помнил, что на момент его собственного отъезда из Лондона Джон Макэвой уже несколько дней ничего не слышал о своей возлюбленной. – Боже, прочисти мне голову, чтобы я поразмыслил, что всё это значит!

Пленник воспринял сказанное как приглашение поведать собственную историю и начал так:

– Меня зовут не Макэвой, а Томас Тэйло из Оксфорда, графство Талбот. В Талботе меня знает каждый плантатор…

– Тогда почему вы не пожалуетесь в суд и не позовёте их всех в свидетели? – перебил его поэт, еле ворочая языком. Он сел на палубу, ему было слишком плохо, чтобы стоять.

– Только не с Соутером в роли защитника, – сказал Тэйло. – При всей своей божбе он продажен, как и суды; к тому же мерзавцы оболгут меня, лишь бы напакостить.

Толстяк поведал, что занимается торговлей редемпшионерами: английские бедняки, жаждущие попасть в колонии, закладывают себя в качестве платы за проезд предприимчивому морскому капитану, который, в свою очередь, «гасит» их обязательства, перепродавая несчастных в порту тем покупщикам, кто больше заплатит – прибыльная спекуляция, поскольку обычная цена проезда составляет примерно пять фунтов стерлингов, а закладные ремесленников, незамужних женщин и здоровых рабочих можно реализовать в три-пять раз дороже. Тех же, кого самому капитану сбывать неудобно или недостаточно выгодно, он сплавляет «оптом» торговцам вроде Тэйло, которые далее пытаются загнать их плантаторам, более удалённым от порта захода. Похоже, сам Тэйло специализировался на приобретении по необычайно низкой цене слуг старых, немощных, неумелых, хлопотных или неудобных в иных отношениях, избавиться от которых капитану оказывалось особенно трудно, а также на скорейшей розничной перепродаже их до того, как стоимость кормёжки превзойдёт его скромные вложения.

– Неблагодарное ремесло, – разоткровенничался Тэйло. – Если бы не я, у этих скряг-плантаторов с пятидесятиакровыми наделами вообще не было бы работников, однако они платят шесть фунтов за старое парализованное пугало, а меня призывают к ответу, почему что оно – не Самсон. Злокозненные же редемпшионеры ноют, будто я морю их голодом, хотя отлично знают, что я спас их никчёмные жизни: они – отребье из лондонских доков – половина из них – и капитан похитил этих ублюдков пьяными. Не вырви я их из его лап в Оксфорде, он записал бы тех в команду на обратный путь и проследил бы, чтобы они отправились на корм рыбам, не успело бы плавание и трёх дней продлиться.

– Вы занимаетесь богоугодным делом, я в этом убеждён, – болезненным голосом произнёс Эбенезер.

– Что ж, сэр, – объявил тот, – только вчера из Оксфорда прибыла «Морфеида» с отрядом редемпшионеров…

– «Морфеида»?! Не корабль ли Слая и Скарри?

– И ничей иной, – ответил Тэйло. – Джеррард Слай – величайший делец в нашем предприятии, а Скарри – ровня ему. В провинции они единственные капитаны, работающие на заказ. Допустим, вы плантатор, и вам, значит, нужен каменщик на четыре года: делаете заказ Слаю и Скарри, и в следующий рейс – вот вам каменщик.

– Довольно, я понимаю принцип.

– А коли так, то слушайте дальше: «Морфеида», стало быть, пришла вчера, и мы все отправились торговаться за редемпшионеров. Когда я взошёл на борт, их выгнали наверх, а команда передавала нам, покупателям, кружки с ромом. Едва они вытащили на палубу этого рыжего малого, он глянул в сторону берега, вырвался из рук матросов и прыгнул за борт, не дав никому опомниться. Ему не повезло упасть возле собственной шлюпки «Морфеиды»; помощник капитана и ещё трое втащили его обратно и заковали в ножные кандалы, пообещав порку, а я понял, что заполучу парня ещё до конца дня.

– Бедный Макэвой! – промямлил Лауреат.

– Он сам виноват, – сказал Тэйло. – Хоть бы ему, сукину сыну, позволили утонуть – тогда я не сидел бы здесь прикованным вместо него! – Толстяк шмыгнул носом и сплюнул через планширь. – Так или иначе, капитаны исполнили заявки на кирпичников, сапожников, шлюпочных мастеров и так далее, после чего выставили на продажу краснодеревщиков и плотников, а ещё парусного мастера, который принёс им двадцать три фунта стерлингов. Потом они, как правило, распродавали девок, но в этой партии единственными леди были две сорокалетние вековухи в поисках мужей, так что взамен Слай и Скарри предложили полевых рабочих и назначили цену от двенадцати до шестнадцати фунтов. За рабочими последовали бабы, которые сошли за поварих по четырнадцать фунтов. Когда их продали, остались только четыре души, не считая рыжего: трое были слишком хилые для полевых работ и слишком тупые для чего-нибудь ещё, а четвёртый так изуродован оспой, что от одного его вида и козёл бы блеванул. День выдался неудачный, ведь обычно я беру дюжину или больше, а тут торговался со Слаем и Скарри, пока наконец не заполучил пятерых за двадцать фунтов – то есть на фунт с головы дешевле, чем стоило бы их переправлять, когда бы те ели дважды в сутки, но капитаны до того их заморили, что они годились только на пугала, и даже за двадцать фунтов Слаю и Скарри вышел какой-то навар.

С рыжего сняли оковы и предложили либо идти со мной миром, либо сейчас же угоститься кошкой-девятихвосткой[299]. К тому времени, как я свёл всю пятёрку на берег, связал им лодыжки и загрузил в фургон, перевалило далеко за полдень, и тут до меня дошло, что будет великой удачей продать до ночи хоть одного. Поэтому я решил сперва остановиться в оксфордской таверне и попытаться загнать пьянчугам то, что трезвыми они никогда не купят, а оттуда двинуть с худшими в Дорсет, поскольку там редко останавливаются такие корабли и плантаторам не хватает рабочих рук. Ирландец заскулил насчёт пищи, а я в ответ съездил ему по харе, но, убоявшись, что они все сговорятся и набросятся на меня, сказал, что для того и останавливаюсь в таверне: дескать, они поедят, как только я подыщу им хозяев. Внутри мне попались два поддатых джентльмена; каждый похвалялся перед обществом своим богатством, и замаячил шанс сбыть товар. Я так потешил их самолюбие, что обоим отчаянно захотелось показать, как запросто они покупают слуг, а мне удалось привлечь к делу слушателей. Результатом стало то, что когда мистер Пыж приобрёл оспенного пентюха, мистеру Пшику пришлось купить двух старых хрычей, чтобы сохранить лицо. Более того, они не посмели даже глазом моргнуть, когда я заломил цену, хотя готов поспорить, что оба мигом протрезвели!

После этого мне оставалось только поскорее убраться, пока у моих покупателей не хватило духу пожалеть о своей глупости, и я направился в Кембридж. Макэвой разнылся пуще прежнего – мол, его не кормят: «Даже Слай и Скарри, – заявил он, – время от времени давали хлеб и воду». Я врезал ему ещё раз, теперь уже кнутом, и сказал, что без моей помощи ел бы не он, а ели бы его. Я отчаялся продать в тот вечер кого-то ещё, так как Макэвой, пусть молодой и отменно крепкий, был явным бузотёром, потому ни один плантатор в здравом уме не дал бы за него и шиллинга, а его спутником был горбатый коротышка-йоркширец с какой-то ангиной и без зубов; он выглядел так, будто помрёт ещё до весеннего урожая. Однако у чоптанкской переправы мне вновь улыбнулась удача. Уже стемнело, и паром не работал, так что я выгрузил мои трофеи из фургона и повёл их чуть дальше по берегу к Болингброкской протоке, где можно было заняться нашими делами, пока не переправились. Не успели мы отойти на сорок ярдов, как впереди я услышал за поваленным деревом какую-то возню, а когда взглянул, то обнаружил судью Хеммейкера из Кембриджского суда, который играл на песке со шлюхой в зверя о двух спинах! Будучи за этим застигнут, он изобразил страшную ярость и велел нам убираться, но когда я разглядел кто это и назвал его по имени, а также осведомился о здоровье супруги, он повёл себя разумнее. На самом деле судья быстро признался, что остро нуждается в работнике, и, хотя нацелился на Макэвоя, мне удалось убедить его взять взамен йоркширца. Да что там, когда он согласился, что один старый слуга стоит двух молодых, я запросил за мистера Горбуна двадцать четыре фунта – почти вдвое дороже, чем за среднего редемпшионера. Даже при этом он легко отделался: шлюха, которую он приходовал, показалась мне знакомой, хотя темнота и обстоятельства не позволили её опознать, но когда я перебрался с Макэвоем в Кембридж и услышал от пьяни на постоялом дворе отчёт о дневных судебных разбирательствах, то сразу сообразил, где видел эту потаскуху. То была Элли Солтер, чей муж держит в графстве Талбот таверну – тот самый Джон Солтер, который судился с судьёй Брэдноксом, а дело передали в Кембриджский суд, и в тот же самый день он выиграл решением старого Хеммейкера! Вряд ли нужно говорить, что услышь я об этом вовремя – он купил бы обоих слуг и заплатил бы за пару все шестьдесят фунтов!

И всё же я потрудился на славу: тем же вечером продал четверых недотёп, хотя рассчитывал сбыть самое большее одного, и выручил за них свыше пятнадцати хандредвейтов дурмана или шестьдесят три фунта стерлингов, из которых сорок семь стали чистой прибылью. Я решил, что есть повод отметить сие, и, хотя собирался продолжить поиск покупателя для Макэвоя среди выпивох, употребил куда больше рома, чем обычно, и отправился наверх к одной из девок Мэри Мангаммори.

– Я понял, что уже видел вас раньше, – сказал Эбенезер. – Я Эбен Кук из Кук-Пойнта – тот самый, что отписал своё имение на вчерашнем процессе. Я тоже давеча перепил: ром был за счёт щедрых ребят, а потеха, боюсь, за мой.

– Теперь вспоминаю! – воскликнул Тэйло. – Меня смутила смена одежды.

Поэт кратко, как смог – ибо обнаружил, что говорить внятно и связно стало ещё труднее – поведал, как у него украли в кукурузе одежду, а выручила его Мэри Мангаммори собственной персоной; не вдаваясь в подробности касательно ответственности Макэвоя за пребывание Эбенезера в Провинции, он подивился тому совпадению, что ирландец весь вечер находился поблизости.

– Пресвятая Мария, – сказал Тэйло, – меня не удивит, если это он украл вашу одежду, с него, подлеца, станется! Я вышел из таверны, так накачавшись ромом, что еле передвигал ноги. Как вы удовольствовались кукурузой, так и я залез с Макэвоем в фургон, чтобы проспать остаток ночи, и прежде, чем натянуть на себя одеяло, которое возил для таких случаев, вынул нож и пригрозил им мерзавцу, пообещав изрубить того в фарш, если он тронет меня. Потом заснул и спал без просыпу до нынешней зари, когда очухался уже слугой Соутера!

– Господи Боже! Как такое вышло?

Тэйло заворчал и покачал головой.

– Всё дело в роме, – заявил он. – Моей ошибкой было класть нож у себя в изголовье, чтобы Макэвой не набросился, и я был слишком пьян, чтобы догадаться положить клинок вне его досягаемости. Связал мерзавца по рукам и ногам, но он как-то исхитрился перекатиться, не разбудив, и перерезал верёвки. Чудо, что гад не убил меня на месте, но я спал, словно дитя в утробе, и Макэвой вместо того, чтобы прикончить, обобрал меня до нитки. Прощайте, мои шестьдесят три фунта – бо́льшая часть, слава Богу, в дурманных билетах, которые он не осмелится обменять в Талботе или Дорсете, но пять или шесть – в монетах королевства. Однако главный трофей – моя половина закладной этого негодяя! Вооружённый всем этим, он, как я понимаю, нагло чешет в таверну, покупает себе жратву и вытаскивает на смотр девок Мэри Мангаммори, обеими руками расшвыривая моё серебро. Затем на рассвете, пока я ещё мертвецки сплю от рома, он сходится с Соутером – и мне конец! Заключай мерзавец свою поганую сделку с кем-то другим, то погорел бы сам, лишь имя своё назвав, но Соутер, который отлично меня знает, лицемерен настолько, что за шиллинг поклянётся, будто король Вильгельм – Папа Римский. Они заявили, что я – Макэвой, а Соутер купил закладную за два фунта стерлингов. Мне всё стало ясно, когда его громилы явились за мной, вывели на верёвке и приковали здесь к планширю. Я обязан четыре года проработать на хозяина Молдена, который, я слышал, старый приятель Соутера, а настоящий Макэвой, который прятался, пока меня уводили, конечно же упорхнул из клетки с моими повозкой и лошадью. Мне и в суд не пожаловаться, ведь в бумаге о Макэвое сказано лишь то, что у него рыжие волосы и борода, а ещё он худощав: мой владелец заявит, будто увеличившиеся габариты – доказательство заботы обо мне. К тому же иск я должен подать против Соутера, а его попробуй, ухвати в суде – он скользкий, словно угорь, и на каждого друга, который поклянётся, что я – Том Тэйло, он найдёт трёх мерзавцев, которые побожатся, будто я – Джон Макэвой. Но даже будь всё иначе, моё дело всяко станут слушать в Кембриджском суде, а заседать там будет судья Хеммейкер! Короче говоря, я направляюсь в Молден в положении не лучше вашего – Ричард Соутер поимел меня во все дыры!

Эбенезер вздохнул.

– Поистине, печальная история, – сказал он, хотя на самом деле больше симпатизировал Макэвою, весьма серьёзно подозревая, что выкупщик получил по заслугам. – Но вместе с тем ваши обстоятельства несколько выигрышнее моих… – Его скрутил очередной приступ морской болезни, после чего поэт обессиленно привалился к планширю. – Мне не хватает здоровья даже оплакать свой удел.

– Как и времени, клянусь колодками Криспина[300], – произнёс Ричард Соутер, как раз поднявшийся из каюты шлюпа и услышавший последние слова. – Потому что вон там, по левому борту, находится Каслхейвен-Пойнт, а двумя пунктами дальше – Кук.

– Услада для ушей! – простонал Эбенезер. – Но для меня – похоронный звон, ибо чёрта с два мне хочется увидеть дом, он больше не мой, и жизнь моя будет кончена при виде его.

– Полно вам, всегда есть какой-то выход, – сказал Соутер. – По крайней мере, можете утешиться тем, что вас подвели не ром, недоумие или ярость черни, а просто гордость и невинность, которые разорили многих благородных людей. Видите вон то здание среди тополей?

Шлюп обошёл Каслхейвен-Пойнт и на свежем ветру с залива лёг на правый галс. По левому борту на берегу нарисовался большой белый, обшитый досками особняк.

– Только не Молден, не так скоро! – возопил поэт.

– Нет, якорь святого Климента[301], это Каслхейвен, а на его месте когда-то стоял замок «Эдуардин», построенный на века и до конца времён. Вот вам история разорительной гордости, коли знать правду!

Эбенезер вспомнил о молодой женщине, которую отец спас из воды, служившую им с Анной кормилицей до возвращения Эндрю в Англию.

– Похоже, я припоминаю название, – молвил он мрачно. – Но слушать историю нет сил.

– Как и у меня – времени рассказывать, – ответил Соутер. Адвокат указал на лесистую полоску земли, видневшуюся в пяти-шести милях западнее за разливом речного устья. – Там, впереди – Кук-Пойнт. Через минуту, когда подойдём ближе, увидите Молден.

– Будь проклята твоя лживая душа, Дик Соутер! – крикнул Том Тэйло. – Неужто ты зайдёшь так далеко с этим мошенничеством?

Законник улыбнулся, как бы удивлённый.

– Чётки святого Катберта[302], сэр, не понимаю, о каком мошенничестве вы толкуете. Прошу извинить, мне нужно подготовить бумаги для мистера Смита.

Когда он ушёл обратно в каюту, Тэйло вцепился в Эбенезерову рубашку из оленьей кожи.

– Вы ведь больны и хотите, чтобы вас выходили?

– То, что я болен – ясно, – ответил поэт. – Но зачем разорённому человеку здоровье? Я хочу одним глазом взглянуть на Молден и свести счёты с жизнью.

– Нет же, это глупо! Вас, как и меня, околпачили, лишили законного положения, но вы не заслужили нелюбви судов, а также публики. Пока что Смит и Соутер вас надули, но требуются, по-моему, время и тщательное обдумывание, чтобы вернуть особняк.

Эбенезер покачал головой.

– Это пустая надежда, и тешиться ею жестоко.

– Вовсе нет! – упорствовал Тэйло. – Нужно воззвать к губернатору, а ваш отец, наверное, имеет некое влияние в суде. При наличии времени и терпения вы непременно найдёте какую-нибудь уловку. Да бьюсь о заклад, вы ведь даже ещё не видели барристера, способного потягаться мастерством со старым Соутером.

Эбенезер признал, что нет.

– Но дело-то всяко проигрышное, – вздохнул поэт. – У меня нет на него ни пенни, занять не у кого, а лихорадит так, что еле хожу.

– О том-то я и толкую, – сказал Тэйло. – Вам известно, что я не Макэвой и меня бесчестно продали в слуги; я показал вам, сколь безнадёжно дело моё. Как только я окажусь в Кук-Пойнте, так потеряю четыре года жизни – нет, больше, Соутеру не составит труда под каким-нибудь предлогом накинуть срок, поскольку он знает, что судья Хеммейкер поддержит его.

– Наверное, дело в болезни, но я не нахожу связи, – сказал Эбенезер.

– Если Смит подпишет мою закладную – я пропал, – в отчаянии заявил Тэйло. – Но коли вашу…

– Мою?!

– Умоляю, выслушайте! – взвился толстяк. – Если послужите вместо меня, это станет ответом на все вопросы. Я вырвусь из лап Соутера, а хозяин обязан кормить своих слуг, одевать, давать им крышу и лечить, если болеют.

Эбенезер сморщил лицо, словно помогая себе переварить идею.

– Но быть слугою в собственном имении!..

– Тем лучше. Удобнее искать подходящий случай добиться своего. А я, когда освобожусь – неужто забуду вашу доброту? Ради вас я переверну небо и землю, уведомлю вашего отца…

– Нет, только не это! – От одной мысли Эбенезер побледнел.

– Тогда губернатора Николсона, – поспешно поправился Тэйло. – Я обращусь с петицией к самому Николсону, подниму на вашу защиту весь Дорсет! Они не будут сидеть сложа руки, пока их Лауреат находится в услужении!

– Но четыре года в лакеях…

– Тьфу ты! Да когда я возьмусь за дело, это не продлится и четырёх недель! Вас определят к хозяину имения, а не к самому Смиту, и как только Молден вернётся к вам, вы сможете подтереться закладной.

Эбенезер тревожно улыбнулся.

– Не могу не признать, что у вашего плана имеются некоторые достоинства…

– Он спасёт и вашу жизнь, и мою!

– …и всё-таки мне трудно представить, что Соутер вас выслушает, не говоря уж о том, чтобы согласиться.

– Выход есть! – с чувством прошептал Тэйло и притянул Лауреата ближе. – Будет разумнее, если такое предложение сделаете вы – и не Соутеру, а Смиту, которому не с чего со мной враждовать. Ему что один слуга, что другой – разницы нет.

– Но на его месте я бы склонился нанять здорового слугу, а не хворого, – задумчиво пробормотал Эбенезер, вновь вспомнив историю своей кормилицы.

– Нет, если хворый этого хочет, а здоровый всем поведением показывает, что причинит хлопоты, – возразил толстяк. – Договоритесь со Смитом, будто ваша цель – поправить самочувствие и покончить с великой несправедливостью в отношении меня.

Эбенезер горько улыбнулся.

– Я уже известен ему как человек, чрезвычайно пекущегося о справедливости! И, вероятно, он будет рад заполучить в простые слуги бывшего хозяина…

Тэйло сделал движение, как будто желая обнять его.

– Благослови вас Бог, сэр! Значит, договорились?

Эбенезер отстранился.

– Учтите, я ещё не решил. Но либо это, либо самоубийство, так что заслуживает некоторого обдумывания.

Толстяк схватил его руку и поцеловал.

– Святые угодники, сэр, вы христианский подвижник!

– То есть мясо для мученичества, – ответил Лауреат, – закуска для львов этого мира.

Появление на палубе Соутера положило конец их беседе.

– Говорите, что хотите, – объявил он не вполне понятно, к чему, – но клянусь ромом Мартина[303] – жаль лишиться такого имущества, и я на вашем месте приложил бы все силы к его возвращению, даже если останется лишь молиться святому Элиану[304], взыскателю потерянного добра.

Говоря так, законник щурился в сторону моря, и Эбенезер на мгновение устрашился, что тот подслушал их планы и обдумывает ответный удар. Но Соутер произнёс:

– Гляньте-ка туда, дружище.

Связкой бумаг он указал на запад, куда смотрел. Шлюп, хотя ещё находился в двух-трёх милях, правым галсом подобрался достаточно близко, чтобы различить отдельные деревья – дубы и клёны на возвышенности, ладанные сосны ближе к воде, а также причал, отходивший от лужайки, которая убегала к белому деревянному зданию красивой постройки и немалых размеров.

– О нём тоже есть история? – безучастно спросил Эбенезер.

– Плат святой Вероники[305], дружок, вам лучше знать, – хохотнул адвокат. – Это Молден.